Незаменимость

      — У меня не получилось.       Это первое — не считая предсказуемых приветствий и шаблонных фраз о том, как соскучился, — что давит из себя Уилл, несмело ведя пальцами по краям горячей кружки. Чай в ней какой-то пресный.       «Не получилось» — это ещё мягко сказано.       Академический год в другом городе с бесконечными лентами дорог и калейдоскопом разнообразных людей прошёл почти что насмарку. Нет, не подумайте: шла своим чередом учёба, без опозданий сдавались задания, спешно появлялись в окружении новые лица — всё соответствовало мечтам мальчишки, жаждавшего вырваться из плена небольшого городка, где все друг с другом знакомы, где уютно, но до плавящей духоты тесно. В чужом мировоззрении Хоукинс даже точкой на карте не был — о городишке едва ли кто вспоминал, если даже знал, а потому приходилось на пальцах из раза в раз пояснять, из какой части какого штата Байерса занесла нелёгкая.       Малознакомые студенты, особо не вслушиваясь в эти географические уточнения, всё равно исходились в широких улыбках, а затем звали Уилла — хотя, вообще-то, звали всех без разбору — на вечеринки в переполненные шумом и разносортной грязью квартиры. Сперва идея носиться по сомнительным малознакомым местам не прельщала, но внезапная привилегия быть не исключением, а потенциальной частью новой компании перекричала всякую осторожность и интровертность. Настолько же яркая, насколько и скоротечная, юность мчалась вперёд, а поскольку её часть уже и без того была скормлена мрачным тоннелям Изнанки, Уилл вознамерился не потерять то, быть может, немногое, что осталось отмерено.       На первом же «мероприятии» он довольно быстро оказался выброшенным из моря алкогольного хаоса к островку трезвости — ребята, взявшие на себя роль друзей за рулём, приняли его в беседу с большой охотой и без особых требований: болтай, покуда язык в крендель не завяжется. И так уж вышло, что на активные речи у большинства был весьма ограниченный запас энергии: всё же сложно говорить-говорить-говорить, когда вы едва знаете друг друга и сближаться не особо-то и планируете — вам бы ночь пережить плечом к плечу, контролируя пьяные трюки знакомых, да разойтись восвояси. Но в любом правиле найдутся исключения.       Юноша кудрявый, улыбчивый — как позже окажется, нежный, ласковый, услужливый до мурашек — без умолку рассказывал обо всём, что успел выяснить за своё недолгое пребывание в стенах вуза: о походящих на лабиринты корпусах, о преподавателях-чудаках и гениях своей стези, о необъятных библиотеках и неоправданно дорогих кафе поблизости. Как только казалось, что тема исчерпала себя, он тут же находил другую — особенно увлечённой вышла речь о выборе дела жизни — дизайне. Стоило музыке начать стихать, а количеству людей в комнатах — сокращаться, знаменуя надвигающееся завершение вечера, Уилл, оставшись один на один с новым товарищем, понял, насколько всё же комфортно с человеком, находящимся целиком и полностью в настоящем, а не заострившим своё внимание на неизменном строгом прошлом или далёком покрытом поволокой будущем.       Комфорт вышел за пределы места у стены, облюбованного трезвенниками. Он растёкся тёплой патокой по всем популярным в студенческой жизни местам: по скамьям лекториев, где шли редкие совместные лекции, по библиотечным столам, за которыми подготовка к семинарам проходила в хорошей компании не так тягомотно, как могла бы в гордом одиночестве, по уголкам кафе, где бариста каждой смены узнавали их как постояльцев. Слово за слово, встреча за встречей — больше взаимного интереса, меньше скованности, крепче связь, слабее опасливость.       Можно сказать, в жизни Байерса постепенно оформлялась романтика. Будущий дизайнер легко вписался в новую повседневность Уилла, будто место для него там было припасено изначально: он часто звонил первым, не обижался на отсутствие безоговорочных ответов на все до единого вопросы, видимо, смекнув, что задумчивым молчанием собеседник прикрывает не самые светлые пятна своей жизни. В этой деликатности было что-то подкупающее и одновременно настораживающее — человек заведомо соглашался на неполноту, довольствуясь возможностью быть услышанным без необходимости давать взаимное понимание. Уилл принимал такой расклад, ведь попросту не мог требовать иного — рассказать хотя бы об одном значимом дне прошлого значило клеймить себя сумасшедшим изгоем опять. А его не устраивало ничего, к чему он мог добавить «опять» — вот и приходилось отмалчиваться. Иронично — опять.       Без багажа кошмара Байерс оказался нем. Что бы у него ни спросили, всё сводилось к покромсанной цензурной истории, в которой выдумки о повседневных и типичных для школьника событиях смешивались с полуправдой об эмоциях от ситуаций — сами ситуации, понятное дело, оставались тайной. И это в лучшем случае — в остальных он мялся и признавал, что говорить об этом пока не хочет и не знает, когда будет готов поделиться. В процентном соотношении честность к скрытности была как двадцать к восьмидесяти — да уж, эталонные числа. Совесть за перманентное враньё и недоговаривание грызла, кусала, жгла: с ним-то были предельно честны и открыты, о его прошлом беспокоились, ему предлагали самую разную помощь, и эта чистая беззаветность, имеющая исключительно благие цели, лишь усиливала давление вины за нескончаемую ложь.       Уиллу не было по душе, что отношения выстраивались не с ним, а с каким-то смазанным и обтекаемым образом, зато правда нравилось быть симпатичным другому человеку ни за что. Быть выбранным просто так — не вопреки, но и не благодаря чему-то — никогда не казалось вероятным для него событием, однако жизнь вечно подкидывала немыслимые сюжетные повороты. Увы, подбросить щемящее чувство взаимности она не удосужилась.       Он пытался заставить себя чувствовать. Вжимался в объятия, цеплялся за чужие плечи, ожидая, что вот-вот щёлкнет от этих касаний и слов нужный механизм — не срослось. У Уилла он либо атрофировался после пережитого и не желал восстанавливаться из неверия, либо... либо был изначально настроен на одну-единственную частоту. На один голос, одни лишь воспоминания о котором перевешивали момент «здесь и сейчас», вынуждая сердце, упёрто глухое к любому другому вниманию, делать кульбит.       Байерс если что и испытывал, так это благодарность за всё то трепетное и внимательное отношение, что к нему проявляли. Вот только нюанс в том, что благодарность — чувство просто-напросто удобное, в случае с этим юношей — безопасное даже, но невероятно зыбкое. Не может оно сыграть роль почвы для выращивания чего-то долгосрочного, здорового, глубокого, не перерастёт оно в иррациональный набор чувств, что любовью назван людьми, не накренится в сторону желания быть рядом всегда, не превратится в ревность, порой неоправданную, безграничным страхом потери тоже не станет. Ласка в таком случае — солёная морская вода. Пить хочешь невероятно, пьёшь едва ли не литр одним глотком, но лишь усиливаешь обезвоживание — это всё не то.       В общем, «романтики» на самом деле не было. Была её имитация, спроектированная довольно умело — чего же ещё ожидать от дуэта архитектора и дизайнера, верно? По большей части, конечно, постарался лично архитектор — именно он позволял человеку строить воздушные замки, где сам был одной из главных декораций. Именно он вовремя не разворошил закрома со смелостью, которую должен был потратить на очерчивание границ и признание себе и новому товарищу, что ещё ничего и никого не отпустил.       Он пытался рационализировать. Говорил себе, что первая любовь — по всем симптомам это была она самая — редко отпускает легко, что время лечит, что расстояние расставляет всё по местам. Самая большая беда заключалась в том, что вся способность любить так и осталась намертво привязывающим к Хоукинсу узлом, который ни распустить, ни разрезать Уилл не смог, пускай и пытался.       Разошлись они довольно спокойно и без драм — чужое терпение не исчерпало себя даже в такой острой ситуации. Взаимным оказалось признание не в любви, а в усталости от бесконечного ощущения недомолвок — юноша был эмпатом, а не дураком, так что ложь в рассказах Байерса ощутил давненько, а не стремился уличить в ней только потому, что видел, что за её фасадом кроется нечто мрачное. На том и порешили.       Когда шум неудавшейся связи стих, на смену ему пришло не особо приятное осознание, с которым, к сожалению, Уилл столкнулся запоздало именно из-за приятной — нужно отдать дизайнеру должное — компании. Первичное ощущение включённости в толпу побарахталось на поверхности и утонуло тяжким мёртвым грузом — показалось.       Мир кругом и впрямь оказался пёстрым, ярким, но не по-детски беззаботно, а мерзко — до тошноты и мигрени; люди, видящие друг друга часто ровно настолько, чтобы собрать материал для сплетен и интриг, приторно улыбались, словно были знакомы с собеседниками с пелёнок и были искренне рады всем его заслугам. Та же часть коллектива, что не норовила ткнуть ножом в спину, уже давно разбилась на группки и дуэты слишком стабильные, чтобы принимать радикальные изменения в виде дополнительного человека. После выхода из недоотношений — а может, так было всегда? — на Уилле будто бы проступило клеймо: всё не к месту он, хотя не единственный приезжий, не первый и не последний одиночка. Словно в одно утро на лбу мстительно высекли что-то, чего в зеркале не рассмотреть, но все замечают буквально за километр — никто не шарахается, но обходительность при общении граничит с опасливой, чрезмерно бережливой. Не знай Байерс характера дизайнера, подумал бы, что тот за глаза дал ему кличку «Псих» — был бы, наверное, в чём-то прав, но, тем не менее, причина отчуждения была не в этом. На парах по психологии это звали трудностями адаптации, различием менталитетов — терминами, которые, судя по дефинициям, предполагали изменения через какое-то время. Уиллу только и оставалось, что тешить себя шансом на будущее, в котором он вот-вот и полноценно станет для нового мира своим.       Но итог таков, что прошлое в горниле студенческой жизни выжечь нельзя — если и можно, то не так быстро, как Байерс того желает. Маскировка под обыкновенного человека с таким же обыкновенным прошлым не дала ему за целый первый месяц, да и за семестр, ничего, кроме крепнущего с каждым днём ощущения, что чужеродность его неисправима.       С течением времени он всё же влился в небольшую компанию, сформированную больше по остаточному принципу, чем из изначального желания тусоваться вместе. Этого предостаточно — около пункта социализации можно ставить галочку, ведь приятели — это, конечно, не закадычные друзья, но тоже весьма ничего, довольствоваться можно. Вот Уилл и довольствовался. Конец первого курса он спокойно встретил бок о бок с этими разношёрстными ребятами, уезжал на лето от которых без особой печали. С отступлением академических задач всем вниманием завладела необходимость нанести визиты в места, где обосновались самые близкие: мать, Джонатан и, естественно, наверняка вернувшийся в отчий дом на время каникул Майк.       К последнему было решено ехать в первую очередь: удобства с логистической точки зрения в этом оказалось ровно ноль, но и маршрут диктовался не рациональностью, а опостылевшей тяжестью в груди, что кипела и бурлила целый учебный год. Игнорировать её хотя бы лишнюю минуту казалось пыткой, потому Хоукинс — проклясть бы его для красного словца, да проклят и так, — стал первой остановкой.       И вот он в пункте назначения — с точностью до метра. В очередной раз за жизнь Уилл сидит в стенах комнаты Майка, стабильной и одновременно с тем изменчивой в своей атмосфере — вся в хозяина. Броская юность здесь мешается с попытками в уверенность и зрелость во всём: комиксы делят полку с лингвистической литературой, уголки старых выгоревших постеров с фантастическими героями ненароком перекрывают плакаты с восходящими звёздами музыки, а бардак на столе не настолько хаотичен, как пару лет назад. Время здесь наслаивается пластами, и Уиллу греет душу, что не он один неумело балансирует на грани прошлого и настоящего, побаиваясь поднять глаза в будущее.       — Что? — переспрашивает Майк, и в интонации его предостаточно непонимания — после той приторной деликатности, что сопровождала Уилла на учёбе, это оголтелое недоумение приятно и знакомо горчит на языке. То, что кроется за фразой, на самом деле обоим знакомо до леденящего ужаса внутри, но пока что из-за нечёткой формулировки Уилер об этом не догадывается.       Поддерживать контакт с Майком на расстоянии — то ещё испытание, и усвоено это было Байерсом ещё с переезда в Калифорнию. В этот раз, несмотря на пережитое, мало что изменилось: в десяток звонков, исходящих преимущественно от Уилла, не получилось бы изложить всё волнующее. Да и от вечной усталости и ленивой манеры бесед казалось, что дороги их норовят навсегда разойтись: к чему же грузить напоследок переживаниями? Сейчас, когда нагретая кипятком керамика жжёт ладонь, а расстояние между ними — всего-то длина кровати, кажется, что нет момента подходящего сильнее, чем этот, чтобы выложить всю подноготную.       — Жить дальше, — наконец поясняет он, улыбаясь устало. — Валлаки не принял Уилла Премудрого, и всё такое.       Слова ходят по грани между шуткой и колючей правдой: привычка говорить обиняками о чём-то важном из Байерса не ушла, а потому на ум не приходит ничего лучше, чем припомнить Уилеру старую — последнюю — кампанию «Подземелий», чтоб намекнуть, каким чередом шла жизнь всё это время, проведённое порознь. Майк помнит, — ещё бы он не помнил! — какую судьбу предписал Чародею. Не со зла абсолютно — просто амбиции Уилла звучали так смело, а сам он выглядел так вдохновлённо и свободно в преддверии побега из родного города, что почему-то казалось, что он обязательно угодит в плен мегаполиса, обещающего золотые горы и исполнение всех желаний взамен на постоянную улыбку, сохраняемую и в прилив воспоминаний, и в дни после ночей бессонных или кошмарных, и в шестое ноября, и в жуткий мороз. А теперь этот физическое воплощение выдумки вернулось бумерангом в Хоукинс.       — Знаешь, я ведь пытался казаться там своим — там ведь много приезжих, никакой проблемы слиться с ними... ну, я так думал. Я как по методичке жил: под темп огромного города подстраивался, учился и активничал, с людьми разными старался общаться.       Уилл делает паузу от нехватки воздуха, параллельно пытаясь высчитать, сколько ещё откровений выдержит, — такая высшая математика ему не даётся. Пальцы сами собой сжимаются на кружке крепче прежнего, и он морщится — не от давно остывшего чая, а от того, как близко подбирается к признанию, за которое и самому стыдно.       — Пытался искать замену, — произносит, решая зайти чуть издали. Байерс пытается выровнять тон, чтоб сыграть спокойствие, но короткие предложения о такой повседневной, но такой ненормальной для них жизни крошат рёбра в пыль. — Не получилось. Вот вообще.       Он таскал этот груз в себе без малого год — справедливости ради, гораздо дольше, но именно в последние месяцы ноша секрета, раскрытого в своё время не до конца, стала походить на неподъёмную. Он ведь и правда искал замену не из легкомыслия и не из желания обмануть кого-то — да и не остервенело он это делал, а скорее украдкой приглядываясь. Из отчаянной надежды, что чувства — вещь подвижная, что механизм сердца можно перенастроить, как радио в детстве, Уилл пробовал навязать себе хотя бы мимолётную вспышку чувств по отношению даже к случайным прохожим — как назло, сильно знакомым внешне, — чтобы просто доказать, что он ещё способен испытывать нечто подобное по отношению к совершенно новым лицам. Не получилось.       Возможно, проблема именно в том, что это незакрытый гештальт, и, покуда он актуален, Уилл не может двигаться вперёд?       Майк отмалчивается — хочется верить, что хотя бы понял довольно жирный намёк, ведь на прямолинейность храбрости у Байерса уже точно не припасено. Уилер откидывается чуть назад, упираясь ладонями в край кровати, и смотрит на потолок, испещрённый полосами золотисто-оранжевых лучей из окна, словно выискивая на побелке шпаргалки. Но к таким откровениям, пусть и весьма очевидным для многих со стороны, нельзя быть готовым. Свет ложится на лицо, обрамлённое тёмными кудрями, мягко подчёркивая то самое выражение, которое по незнанию можно спутать с необоснованной строгостью: в моменты задумчивости и поисков правильного ответа Майк невольно сводит брови, чуть жмёт челюсти, хмурее становясь.       — Если уж мы играем в честность, — произносит вдруг Майк, отводя взгляд от невидимой точки к чужим глазам. Слова его кажутся выверенными, подобранными с особой скрупулёзностью. — За этот год я окончательно осознал, что ты абсолютно незаменим.       Как комната, утопающая в закатных лучах, неизменно уютна, так и её владелец — красив и, похоже, глуп. Глуп невероятно, ведь звучит реплика до ужаса неправильно и болезненно, и нужно очень постараться, чтоб этого не понимать.       Бесконтрольный адреналин волнами вливается в кровь. «Незаменим». Громкое и непреднамеренно жестокое слово бьётся мячиком о стенки черепушки Уилла, выгоняя любые прочие членораздельные мысли.       — Послушай, я не совсем в этом плане, — торопливо, почти с паникой пробует прояснить он, чувствуя, как в груди, в самом её центре, стреляной птицей бьётся надежда. То чувство-бремя, которое он не раз и не два пытался похоронить — если и хоронил, то только неудачно, заживо. — Это не вопрос дружбы.       — Уилл, я понял.       Майк не продолжает сразу — это почти невыносимо с учётом, как прошибает током тело Уилла от неверия, что его слова были восприняты в заложенном смысле. Заметив чужое напряжение — а может, пытаясь обуздать своё, — Уилер медленно кладёт тёплую ладонь поверх крепко сжатых на кружке пальцев. Касание походит на взаимодействие с оголённым нервом, тут же отмирающим: невероятная смесь из ощущений фантомной боли и непонятного умиротворения, контрастирующего с беспокойством из минувшей секунды.       Это, наверно, одно из немногих недежурных прикосновений, что происходит между ними с того момента — а с какого именно? — когда всё пошло наперекосяк и лишний шанс дотронуться друг до друга стал почти что фобией.       — У меня было довольно много времени, чтобы подумать, — наконец развивает мысль Уилер, отворачиваясь, будто прячась от пытливых глаз человека, уставшего от того, сколько его годами томили неясностью, неведеньем. — Несправедливо много даже. Ты ведь давно намекал, да? А доходить до меня стало очень поздно — я-то всё время думал, что это такая особая форма дружбы, чисто наше её проявление. Подсознательно что-то и щёлкало, но то глупостью эти мысли казались, то как-то... не до них было.       Еле подобранные слова он произносит тихо, почти неразличимо. Уилл боится спугнуть эту честность, это признание: сидит, затаив вдохи-выдохи, и цепляется взглядом за профиль, освещённый косым лучом заходящего июньского солнца. Созерцает, как на тёмных позолоченных светом ресницах скапливается предательская влага — невероятно красивая в своей обречённости. От этого зрелища в горле Уилла встаёт ком, острый и болезненный — знакомый. В этой потерянности и ядовитой прямоте он узнаёт себя — такого же загнанного в угол чувствами мальчишку.       — А плюс-минус разобрался я во всём, когда было уже слишком поздно, — сипло пытается закончить Майк, переходя на шёпот, чтобы борьба с комом в горле не отнимала и без того иссякающие силы. — Мы все были на чемоданах, впереди маячила спокойная взрослая жизнь. Новая жизнь. И ты уже всё решил, а я... я правда желал тебе наилучшего. Сидел и буквально заставлял себя желать, чтобы там у тебя появился кто-то... внимательный, понимающий с первого раза. Кто-то, кто не будет тормозить и путаться в простейших вещах. Кто-то не такой, как я. Ты не заслужил такого, Уилл.       Полупустая холодная кружка, едва не делая сальто из чужих рук, опускается с глухим стуком на пол — с подобной уверенностью они ставили фигурки на карту во время кампаний. Чай норовит выплескаться, но это так неважно, Уиллу так на это плевать — для него сейчас ничего не имеет значения большего, чем слабые всхлипы человека рядом.       Он почти падает вперёд, заключая Майка в крепкие объятия, ладонями очерчивая знакомые изгибы лопаток, оглаживая напряжённые кости. Услышав сдавленный вздох у самого уха, жмёт чужое тело к собственному едва ли не до треска рёбер обоих. Слёзы подступают горячей, неконтролируемой волной, не оставляя выбора иного, кроме как ткнуться лбом в родное плечо, которое всю их жизнь Майк подставлял ему и буквально, и метафорически. Надрывные всхлипы сотрясают горло и одного, и другого. Есть в этой боли и капля радости — вполне реальным оказался тот сценарий, который проигрывался сейчас и который представлять себе запрещали себе оба.       — Ты тоже незаменим, — спустя какое-то время пробивается сквозь тернии спазмов речь Уилла. — Мне никто, кроме тебя, и не нужен.       Судя по смыкающимся вокруг талии Байерса рукам и тому, что чужие губы, вопреки слезам, тянутся в улыбке — сложно не почувствовать это кожей шеи, — действует это заявление сильнее любых исцеляющих заклинаний.