Возвращаясь, посмотри в отражение

— Господин Флинс, Вы... – юноша приложил кулак груди, выступая правой ногой вперед, – мне нравитесь. *** На улице, за открытым окном, которое то и дело скрипело, шел проливной дождь. Одинокие капли, пригоняемые ветром, залетали в комнату, попадая в уже образовавшуюся на подоконнике лужицу. На ее поверхности, то и дело покрывающейся рябью, отражался весь мир этой маленькой комнатушки, ставшей для Иллуги местом передышки – вдох-выдох, присел и пошел дальше. На полу повсюду были раскинуты скомканные бумаги, пропитанные чернилами, в некоторых местах порванные. Однако все из них содержали каплю души юноши – расплывшийся текст портил каждое письмо. Слезы срывались с щек парня, падая на еще не успевшие высохнуть чернила. И все. Начинай заново.  — Соберись, – шептал Иллуги, – соберись.  И в стену яростно полетела скомканная бумажка. Какая по счету? Да черт его знает. Парень посмотрел на перо в руке, замечая, что на его конце свисала густая капля чернил – вот-вот сорвется. Или, если бы он начал писать, оставила бы кляксу, и все по-новой. Перо опустилось в чернильницу. Писать еще одно письмо смысла не было.  Юноша откинулся на стуле, вглядываясь в потолок. Ничего не поменялось с этого утра. Удивительно! Но так ли ему был интересен висящий наверху светильник и десяток деревяшек, скрепленные гвоздями? Нет. Ему был интересен кое-кто другой.  А сейчас... А сейчас он смотрел наверх, чтобы эти невыносимо позорные слезы прекратили течь. Он же "молодой господин" по словам Флинса. А господин никогда не плачет. Он стойкий, держит лицо, обучен светским манерам. А плакать – это не светская манера. Прямая осанка, сдержанные жесты, спокойный... ну не всегда и не со всеми... голос. Да, вот оно. Но не слезы.  И не любовь к мужчинам... постарше.  Ни в чем не повинный стол получил удар по своей деревянной поверхности. Чернильница подпрыгнула на месте, но стойко выдержала сию неожиданность и не упала. А настроение Иллуги провалилось в пропасть. В бездну это все! Юноша резко вскочил, роняя стул, и обернулся на дверь. Может кого-то и побеспокоил шум в его комнате, но ему все равно. Признаться господину Флинсу в чувствах просто необходимо! Но как и прилетела эта решимость, так и упорхнула словно птица в открытое окно. Под дождь. Жаль ее. Юноша медленно, держа руки за спиной, прошелся по комнате, пересчитывая количество недописанных писем. Раз, два три... восемь, девять. Как жизней у кота. Жаль, что у него она одна. И прожить ее нужно так, чтобы не пожалеть ни о единой секунде проведенной на этой планете.  Иллуги поднял сверток с пола, разворачивая перед глазами собственные чувства. Кажется, это было четвертое по счету письмо. Господин Флинс, как Вы поживаете? Надеюсь, Вы хорошо себя чувствуете. Примите мои искренние слова благодарности за прошлое письмо. История, которой Вы со мной поделились относительно Вашей новой монеты, подтолкнула меня в очередной раз выискивать в траве блестящие драгоценности. К моему сожалению, я ничего не нашел. Но я буду рад, если вы покажите мне Вашу находку при встрече. Говоря о встречи, загляну к Вам на маяк в ближайшие дни. Живу с надеждой, что день будет не дождливым. Но перед этим я хотел поставить Вас в известность. Я являюсь юношей, а юность – пора дружбы на века и первой, всепоглощающей [неразборчиво]. Мы с Вами хорошо общаемся, и я выражаю надежду, что я для Вас вскоре стану кем-то больше, чем просто знакомым. Ведь должен признаться, что Ваша похвала заставляет мое [неразборчиво] биться чаще, а щеки, каждый раз когда я вспоминаю о Ваших добрых словах вспыхивать, а [неразборчиво] подниматься... На этом письмо обрывалось. Фу! Это что такое!? Иллуги яростно разорвал бумагу, откидывая клочки в сторону. Настроение! На-стро-е-ни-е! Да, его еще юношеский мозг, полный различных желаний, идущих в разрез его воспитанию, додумал всякую пошлятину. Он уже и забыл, о таком конце своего письма.  — Настроение у меня поднимается, да. Иллуги двадцать. Ему двадцать! А в любви... а в любви он не преуспел. Все его знакомые-ровесники, не отставая от своего возраста, заводили больше чем дружбу с прекрасными девушками. Ухаживали, писали стихи, послания. Присев на уши, говорили ему о любви к своим избранницам. Ведь легче поговорить об этом с тем, кто не начнет говорить и о своем объекте обожания. И таким был Иллуги. Слушал, слушал, слушал, не мог вставить и слово. Любить... это как? Он видел, как это делали знакомые, знал, что они чувствовали. Но сам... сам он видел, как к нему неровно дышали девушки, стреляя глазками и очаровательно смущаясь с легким румянцем на щеках, стоило ему обратить на них внимание. Но сам он не чувствовал ничего подобного. Завидовал ровесникам, смотрел на то, как взрослые знакомые приобнимали своих жен. Но в душе, почему-то, что-то говорило ему о том, что это не то, чего он хотел. Он хотел влюбиться не потому что готов. А потому что хотел быть похожим на всех. Но не получалось! Ни в пятнадцать, ни в шестнадцать и уж тем более не в восемнадцать. А в девятнадцать на горизонте мелькнул господин Флинс. И мир рухнул. Появилась первая влюбленность, поздравляем. Но... в мужчину. В мужчину постарше! Нет, это неправильно! Нельзя! Это не любовь, это сильное восхищение! Ведь так? Да? Скажите, что да. Пожалуйста! Иллуги, ты просто больной ублюдок. Нельзя любить мужчин, когда ты ты сам относишься к мужскому полу. То, что считалось запретным, грязным, отвратительным, теперь внутри него. Теперь это его чувства. И он ненавидел себя. Тренировался без устали, даже когда хотел спать, когда не спал вторые сутки. Ножичком вырезал на ноге, чтобы никто не узнал, слово "грязный предатель".  Но время шло. А "восхищение", даже при условии, что виделись они крайне редко, благодаря стараниям юноши уменьшить контакт, не проходило. И все больше походило на "любовь", которую описывали его знакомые. И свое "я" он постепенно терял. Терял свое будущее. Счастливый он с женой и парой детишек. Может жена и пара детишек и будут, но счастья... его не будет. Оно теплится в господине Флинсе. В его глазах, в его улыбке, касаниях. Но этого всего не будет. Будет лишь одиночество, а может и смерть. Эй, Иллуги, где твой вечно позитивный настрой? Юноша сел на край кровати, взглянув на одиноко лежащую подушку. Постель жесткая, заправлена по лучшим стандартам, ни единой складки, ни единого торчащего угла одеяла. Все как его учили.  Но любить мужчин его не учили. Ухаживай за дамой. Уступи дорогу, предложи руку, встань при входе дамы в комнату, запускай даму вперед при спуске, но следуй за ней позади при подъеме. И никаких фамильярностей до знакомства.  Люби даму. Даму, а не мужчину.  Иллуги свалился на кровать, залезая на нее с ногами. Ботинки грязные, ну и пусть. С них стечет вся грязь на чистое постельное белье, ну и пусть. Это уже неважно. Грязь не снаружи. Она внутри него. Все его мысли, они о... господине Флинсе. Из неприкрытого окна в комнату влетел прохладный ветерок, путая серебристые волосы меж собой. Прямо как его рука тогда. — Поздравляю, молодой господин, – Кирилл Чудомирович встал со своего места, оставляя удочку на рогатке, – это не рыба, это доказательство твоего умения. Иллуги, теряя контроль над сдержанностью после первой пойманной рыбы, широко улыбнулся, зажмурив глаза. Он искренне надеялся, что господин Флинс гордился им, гордился так, как он собой сейчас. Хоть юноша всегда говорил, что похвалы от мужчины много, но как же она ему нравилась! Он же похвалит его еще раз? Но вместо слов, словно холодный ветерок, серебристых волос коснулась холодная рука в перчатке. И на контрасте температур, она показалась самой горячей на свете. Но отстраняться совсем не хотелось, нет. Пусть он... пусть он всегда касается его. Момент, прошу, просто умоляю, продлись еще немного... Но касание продлилось лишь пару секунд. Потрепав, рука покинула его, оставляя лишь воспоминания. Сердце пропустило удар. Первое касание.  Юноша резко подскочил на кровати. Убери-убери-убери это ощущение! Ощущение, которому столько времени. То был не просто физический контакт, а событие, запустившее сердце Иллуги. Ему будто передали частичку электро, пронзив током всю его душу. Перевернули все с ног на голову. И чистая тишина. На эти пару секунд затихло все – тревоги, мысли, шум. Даже пойманная рыба уже не казалась таким счастьем как... это. А потом... господин Флинс убрал руку. И болезненная нежность, просящая, умоляющая сделать что-то в ответ, разбилась о бетонную стену, в слезах сползая вниз. Нельзя.  Нельзя! Пальцы без устали путали волосы с минуту. Нет! Все, он не хочет думать о господине Флинсе! Парень с силой закрыл окно, после коснувшись лбом холодного стекла. Охлади эти мысли, а. Пусть прохлада поможет ему освободиться от этого черт-те что в голове. — У тебя температура?  Иллуги помотал головой из стороны в сторону, шмыгнув носом. Осталось ему заболеть в его мини-отпуске рядом с господином Флинсом. Придется вернуться домой и надеяться, что больным он в разведку не пойдет – свалиться по пути ему не улыбалось. Однако озноб мурашками пробежал по всему телу, заставляя передернуться и посильнее укутаться в собственную куртку.  Лба коснулась мертвецки холодная ладонь без перчатки. И юноша застыл на месте, широко распахнув глаза. Сердце пропустило удар. Второе касание. Бездна! Иллуги как ошпаренный отскочил от окна, и, быстро отшагивая назад, спотыкнулся об лежащий на полу стул, приземляясь на задницу. Грохот разбудил бы соседей. Но эта ладонь, несмотря на свой мертвецкий холод, была теплее и нежнее всех, касающихся его последние года. С маминой она, конечно, не сравнится, но это другое! Совсем другое! Однако... она возвращала домой, в тот дом, который только строится. Который примет в себе уют и первую, чистую любовь. И где будет господин Флинс.  Юноша поднял глаза. За окном сверкнула молния. Молния... Стоп! Хватит! Он, ойкнув, пока пытался встать, поднял стул, направившись обратно к кровати. На ней лежало еще одно письмо. В бездну, он не будет его читать. Уже в разведку пора. *** Господин Флинс, пишу Вам при свете дня, а за окном то и дело летают птицы, сбивающие меня с мысли. Сразу вспомнилось, как мы с Вами наблюдали с маяка на морскую красоту. Тогда они мне тоже мешали сосредоточиться. Но буду краток, поскольку наша следующая встреча состоится совсем скоро. Благодарю Вас за рассказ об истории Вашей новой монеты, меня она очень заинтересовала. С нетерпением жду, когда Вы мне ее покажете.  В округе тихо, дикой охоты близ жилых домов практически не наблюдается, но стоит зайти дальше, и мы сталкиваемся с их скоплениями, несущими угрозу затерявшимся путникам. Надеюсь, вскоре избавимся от них.  Жду нашей встречи.  Ваш Иллуги.  *** — ...и поэтому пришлось вернуться, чтобы забрать ее, – юноша пожал плечами, глядя на удочку. Именно ее он и забыл, направляясь сегодня к господину Флинсу. — В воду посмотрел? – с улыбкой спросил Кирилл Чудомирович. Иллуги вернул взгляд на мужчину, нахмурив брови. В воду? — Чтобы на отражение свое посмотреть, – продолжил он, – язык показать. А то никакой рыбы не поймаешь, это ведь твое самое важное дело на сегодня. — А, плохая примета, да, – юноша слабо улыбнулся, – ничего страшного, тогда из запасов поем. — В таком случае предложу свой улов. Ничего страшного не случится, если я не поем. Важнее, чтобы ты хорошо кушал.  Вот оно как. Иллуги, поджав губы, чтобы те не расплылись в кривой улыбке, отвернул голову, делая вид, что его заинтересовала эта... могильная плита? Э-э... допустим. Главное, чтобы господин Флинс не заметил его смущения. Однако стоит отметить, что мужчина всегда отдавал ему всю еду, ссылаясь на то, что не голоден. Нигде и никогда не ел. Как он вообще питался?  — Здесь покоится Ээту, светоносец, – голос Кирилла принял слегка печальный оттенок.  Юноша, вздрогнув, ведь мысли ушли немного в другое русло, чем могильная плита, вернул взгляд на мужчину. Это был его друг?  — Он... а, в прочем, неважно, – после небольшой заминки Флинс указал рукой к берегу, – проходи, будем рыбачить. *** Последняя адекватная, не поддавшаяся чувствам частичка разума, забившись в угол, кричала, что есть мочи, предупреждала, что это дело гиблое. И именно из-за нее в голове хранились мучительные сомнения. А сердце с факелом наступало, желая сжечь дотла "глупый" страх. Глупый же, да? Чувства, чувства, они же не врут? Кислород перестал поступать в мозг – юноша уже не дышал которое время. Господин Флинс, сидя напротив, заставлял Иллуги пересмотреть свое понятие красоты. Ведь сейчас им являлся он. Серьезный, будто не от мира сего, может чуточку грустный и... такой красивый.  Архонты, тело, научись контролировать температуру! Юноша снял верхнюю одежду, дрожащими руками складывая ее на землю. Ей не привыкать валяться в грязи.  — Жарко? Иллуги смог только кивнуть и неровно выдохнуть. На это Кирилл лишь хмыкнул. Рука, совершив странные движения туда-обратно, все же потянулась к шее, расчесывая ее до красных полос. Казалось, она старалась достичь сердца, что колотилось в горле, и спустить его обратно в грудную клетку. Хотя там ему будет не легче. Внутри огромная глыба, холодная или испепеляюще горячая? Организм пока сам не определился. Но давила она похуже, чем после самой трудной тренировки. Дыхание еще тогда... да, точно, дыхание. Дышать надо. Юноша судорожно вздохнул и прерывисто выдохнул. Не получилось. — Я, конечно, могу ошибаться, но ты хочешь мне что-то сказать? – спросил Флинс, ведя себя обыденно. Будто человек перед ним не задыхался.  Хотел ли он что-то сказать? Конечно. Много чего. И хотелось начать издалека, искренне, сердечно, глубоко лично и откровенно рассказать о всем, что таилось в глубине души. Достать из памяти все те слова, что пеплом разлетелись по всему Нод-Краю. Ведь недописанные письма, хранившие его сокровенные чувства, были сожжены на костре. Может дождь, прошедший той ночью, смешал с землей строки, а может ветер, гулявший весь вечер подхватил их и унес в небо. А может что-то и долетело до господина Флинса. Вот только в виде пепла.  — Я выслушаю тебя, молодой господин, – спокойный голос Кирилла Чудомировича раздался совсем рядом, – я выслушаю тебя, и постараюсь помочь. Юноша вздрогнул, резко поворачиваясь к мужчине. Господин Флинс был совсем рядом, непозволительно близко. Его лицо, чертовски красивое лицо, в сантиметрах двадцати от него. Твою мать. Сердце остановилось. Нежно-голубые глаза, таящие в себе испуг, забегали от желтых очей до тонких губ. Твою мать. Поцелуй его. Нет! Нет, он же не псих! Нельзя! Иллуги резко отвернулся, прикрывая рот ладонью. Щеки так горели от жаркого огня, пылающего всего лишь в полутора метрах от него, или от господина Флинса, находившегося всего в двадцати сантиметрах от него? Он не знал. Но сердце так быстро билось, разрывая грудную клетку, точно не от костра.  — Скажи мне, что же гложет тебя? – Кирилл коснулся коленки юноши, желая увидеть его глаза, скрывающие тревогу.  И Иллуги резко вскочил, сбрасывая чужую руку. Дыхание сбилось, заставляя грудь неровно вздыматься. Ладошки заскользили по одежде, стараясь убрать излишнюю влагу. Сердце отзывалось острой болью. Внутри все кричала последняя адекватная, не поддавшаяся чувствам частичка разума: "Ты все разрушишь, прекрати! Ты посмотри! Тебе двадцать, какой, к черту, взрослый мужчина!? Вот именно, что он мужчина! Найди себе помоложе и девушку!" А Флинс же спокойно встал следом и шагнул вперед, обхватив рукой плечо юноши. И сердце заткнуло эту надоедливую частичку. — Господин Флинс, Вы... – юноша приложил кулак груди, выступая правой ногой вперед, – мне нравитесь. И тишина, оглушающая, словно его слова были выстрелом рядом, заполнила пространство вокруг них. Даже треск дерева в костре не смел перебивать ее. Пусть все затихнет, остановится на мгновение. Может на два. Птицы, ветер, вы тоже замолчали, да? Среди всего беззвучия слышно было лишь собственное сердце, мечущееся по всей грудной клетке. Билось в истерике, считало ребра своей тюрьмой. Оно, не желая больше чувствовать, хотело выпрыгнуть и вверить свою судьбу в руки господина Флинса. Пусть сам решает, что сделать дальше. Безжалостно изрезать и вернуть владельцу? Пусть так. Сохранить, согревая в руках? Пожалуйста... Но взгляд нежно-голубых глаз не смел опускаться. Иллуги хотел видеть все. Каждую эмоцию. Пусть даже это будет отвращение, агрессия. Он их примет. Все эмоции, отражающиеся на лице напротив, будут решать его судьбу. А глаза, эти желтые глаза, прячущие в себе его вселенную, пусть смотрят на него. Не отведут свой взгляд.  А внутри все, даже ранее кричащая частица разума, ждали. Надежда, она, крошечная, хрупкая, теплилась внутри. Словно пламя свечи на ветру она дрожала, где-то глубоко внутри зная, что ее погасят. А может... а может она перерастет в целый костер? Древесина никогда не будет заканчиваться, и с каждым днем ее будет все больше, а пламя будет разрастаться до невероятных размеров. Нод-Край таких еще не видел.  — Господин Флинс... – прошептал юноша. — Иллуги, – Кирилл Чудомирович поджал губы и скорее от смятения, чем сознательно, отшагнул назад, – прими мои искренние извинения. Я ценю тебя очень высоко, но, к сожалению, не испытываю тех же романтических чувств, – его взгляд метнулся к костру на мгновение, после возвращаясь к юноше, – боюсь, мое отношение к тебе близко к дружескому, но никак не как к... человеку, с которым бы я хотел построить отношения.  И нож вонзился прямо в сердце. А затем, забрав с собой все живое, исчез, оставляя невыносимую пустоту. И ее не восполнить больше ничем. Она останется там, сжимающей болью напоминая о себе каждый раз, когда, вроде бы, на горизонте появлялась частичка позитивной эмоции. И мир, казалось, застыл, медленно рассыпаясь на глазах. По песчинкам распадаясь, он с каждой секундой терял свои краски, которыми так восхищался Иллуги. Любил он их, что поделать. И господина Флинса он тоже любил... А сейчас... а сейчас даже в глаза ему не сможет посмотреть. Стыд уколол душу, а она отравила весь организм, по венам передавая это жгучее чувство. Каждая клеточка этого тела горела в огне, желая сгореть дотла, лишь бы не вспоминать провал, испортивший всю жизнь. Хотелось стереть себя с лица этой земли, лишь бы никто не вспомнил его позора. Ни господин Флинс, ни ветер, передавший его слова всему Тэйвату. Прошу, умоляю, отмотайте время назад, заставьте его молчать, зашейте рот, отрежьте язык, закопайте под двумя метрами земли. Ну хоть что-нибудь! Его безрассудное действие – ошибка. Нет. Он – ошибка. Он – ошибка всего человечества. Грязный, уродливый извращенец. Таких только бросать на растерзание дикой охоте без оружия и глаза бога. Одного, без помощи. Чтобы его криков никто не слышал, не сочувствовал ему. Ведь будущего нет. Еще пару мгновений назад вся вселенная была в его руках, он держал ее, такую хрупкую, в ладонях. Но споткнулся о собственные чувства и разбил вдребезги, со слезами на глазах наблюдая за тускнеющими осколками. Они побледнели и вовсе растворились. Пусто. Ничего больше нет. Его самого больше нет.  — Иллуги, – позвал юношу Флинс, – это не конец света. Да, тебе тяжело, я понимаю. Но Тэйват не разрушился. Все парни этого мира не исчезли с лица земли, – он чуть помедлил, – я слишком стар для тебя. Юношу, похожего на тебя, будет сложнее найти, чем даму. Но ты смелый, жизнерадостный, привлекательный молодой господин. Уверен, твое сердце обретет любовь. — Вы – моя любовь, – Иллуги сел обратно, схватившись за волосы, – первая любовь. Я не понимал, почему мне не нравились девушки. Почему я не такой как все. Почему не могу найти ту самую, кому отдам свое сердце. А потом появились Вы. Забрали все мое внимание, стали моим миром. И сейчас разбили его. Я ненавидел себя, калечил, бил, изнурял тренировками, лишь бы забыть то, что чувствую. Но, ложившись в кровать, я думал о Вас. Мне снились Вы. Мне хотелось быть ближе к Вам. Быть с Вами. Чтобы Вы стали моим домом, а я стал Вашим. Но... больше не хочу. Ничего больше не хочу. Просто похороните меня на этом кладбище. Разоткровенничался он. Молодец какой. Убить себя мало.  Флинс присел рядом, касаясь рукой головы юноши. Его холодные губы прижались к горячему лбу, оставляя нежный поцелуй. И это все, что он мог подарить ему. Но его оттолкнули. Иллуги встал с места и, направившись в противоположную сторону от костра, чтобы скрыть предательские слезы, остановился в паре метров, скрестив руки на груди.  — Я думаю, тебе стоит уйти, – Флинс поднялся, направившись к собственному месту, – и видеться нам пока не стоит.  — Согласен, – голос предательски дрожал, – пожалуй, пойду.  Зря он тогда не глянул в собственное отражение.