О таком не говорят

Прошло уже несколько дней, и, естественно, Антон так никому и не написал. Ни Роме, ни тем более Римме. Эти две буквы «Р» скоро будут сниться ему в кошмарах. Зацикливаться на этом его никто не обязывал, но он не мог просто так отступить, ведь это означало поражение. Антон сам себе выдвинул какие-то условия и сам же их не выполнил. А проигрывать он не хотел и не умел, даже самому себе, поэтому продолжал безостановочно думать об этом, прокручивая одни и те же мысли до звона в ушах. Богдан был прав — ему пора взять себя в руки, ведь вечно прятаться от общества, особенно от того, которое смело протягивает тебе руку, не получится. Да и глупо это. Антон устал ощущать себя неполноценным. Он всю жизнь чего-то боялся, всю жизнь старался избегать всех вокруг, чтобы, не дай бог, не ошибиться. Он вечно цеплялся за то, что уже имел. Но ведь на этом нельзя останавливаться. Если вдруг его семьи не будет рядом — что он будет делать? На этот случай есть Богдан, он ему как брат. Даже нет — что-то более высокое и близкое; «брат» — это слишком просто сказано. Но если вдруг и его не будет? Если всё продолжится таким образом, то он останется совсем один. А поскольку один он не сможет, то и его самого вовсе не останется. Эта мысль пугала, вгрызалась, заставляла впасть в панику настолько, что хотелось сорвать с себя кожу, лишь бы это прекратилось. Лишь бы забыть об этом навеки. Антон не хотел довести до такого. Не хотел оставаться один. А точнее — уйти в ноль, туда, где и его самого уже не будет. У него не было проблем с теми, кому он не придавал особого значения, понимая, что этот человек — что-то временное. Туда входили многие одноклассники, в том числе Бяша или та же Катя, допустим. В таком случае всё более-менее легко. Антон в общении с ними особо не задумывается над взаимодействиями, словами и всем подобным, потому что это пройдёт. В один момент он попрощается с ними раз и навсегда, отпустит так легко, будто их никогда и не было. Все они — не больше, чем просто люди на определённый период жизни. Это было легко, ведь когда тебе наплевать, всё сразу становится до ужаса простым и незначительным. Но ведь нельзя иметь только что-то временное, от чего ты готов отказаться в любой момент. Каждому человеку нужен определённый круг людей, с которыми он будет двигаться дальше и к которым в любой период взлётов и падений сможет обратиться, зная, что те помогут ему несмотря ни на что. Для этого нужна крепкая связь, нужно доверие, которое не сломается под давлением времени или жизненных ситуаций. А чтобы достичь этой связи, нужно делать хоть что-то: идти навстречу, узнавать, общаться, быть рядом. Тут уже заметно сложнее. Нужно быть полностью открытым, положиться на человека. Упасть в чужие руки, зная, что могут не поймать, и понимать, что всякое бывает и ничего страшного в этом нет. Этот не поймает — значит, другой точно словит. А если и второй этого не сделает, то на такой случай не зря говорят, что Бог троицу любит. На третий раз уж точно всё получится, и наконец обретёшь человека, которого так долго искал. Сможешь доверить ему всего себя и получить в ответ такой же доверенный тебе внутренний мир. А если вдруг даже спустя столько попыток тебя никто не ловит и ты с грохотом падаешь на землю, значит, пора задуматься: не в тебе ли дело. Может, ты ещё не готов, поэтому специально метишь куда-то мимо. А может, ты просто говно, об которое не хочется марать руки. Тут уже индивидуально. Антон говном не был, тому подтверждение его семья, Богдан опять же, да и многие другие люди, которые без веской на то причины тянулись к нему. Но он был из тех, кто не то что метит мимо, а даже не пытается упасть. Не соглашается на проверку и просто уходит, либо стоит, так и не решившись на столь опасный трюк. Он панически боялся ушибиться, и в этом вся проблема. В его нежелании открываться другим не было никакой красивой, трагичной предыстории — он был таким с самого начала. Опасность чувствовалась повсюду и всегда, сколько он себя помнит. Из-за этого он всегда держался где-то в стороне, пока остальные толпились кучей. Но всё изменилось в начальных классах, как только на горизонте появилась кудрявая башка с большим синим ранцем. В один из дней так совпало, что они с Богданом остались одни на продлёнке, так как их родители задерживались по той или иной причине — это уже давно забыто, да и не особо важно. Антон сидел, рисуя что-то в своём черновике, и просто ждал. Он занимался своим делом и абсолютно не обращал внимания на своего одноклассника, который, в свою очередь, готов был из кожи вон лезть от того, как сильно он хотел домой и насколько же ему было нечем заняться. Ходил по классу туда-сюда, отрывал листочки у растений, стоящих по углам кабинета, заглядывал во все шкафчики, десять тысяч раз подходил к учителю с тупыми вопросами, отвлекая того от проверки тетрадей. Ему вскоре наскучило всё, чем он занимался, поэтому Антон был выбран новой целью для докапываний. Антон, как сейчас, помнит, как Богдан подошёл к нему и начал рассказывать всё, что только мог. О себе, о том, что ему нравится, что не нравится, о своих родителях, о том, как он любит жирафов и боится ламантинов. Его никто не спрашивал, а он всё продолжал, не в силах остановиться. Говорил так, будто подошёл к своему самому близкому другу, абсолютно не переживая за то, что Антону может быть не очень интересно это всё выслушивать. Тогда-то всё и началось. Антон очень легко поддался на такое поведение. Ему вывалили всю свою жизнь от и до, доверились, не думая, — это и стало началом самой крепкой и долгой дружбы. С Богданом всё было просто с самого начала, ведь он сам рискнул и пошёл навстречу, Антону оставалось лишь просто принять это. Но это был единственный раз, когда всё было легко. В будущем больше никто так слепо не доверял ему, а начинать первым Антону совсем не хотелось, вот поэтому у него только один друг — Богдан. Единственный, но самый лучший. Он точно будет с ним до конца, и можно не бояться каких-либо ножей в спину — до такого уж точно не дойдёт. Антон в этом уверен, ему спокойно. Достичь такой же степени доверия во второй, а то и в третий раз казалось чем-то нереальным. Антон закончил с несколькими предметами и, решив доделать остальные чуть позже, встал из-за стола и вышел из своей комнаты. На выполнение у него ещё куча времени: в школу нужно будет явиться только через неделю, даже чуть больше, поэтому он, как обычно, будет тянуть с выполнением заданий до последнего. Спускаясь по лестнице, он услышал какое-то шебуршание на кухне. Это точно была не мама, ведь она наконец согласилась на предложение тёти Маши о работе и ещё рано с утра ушла, сильно хлопая всевозможными дверьми в доме. Она всегда суетилась по утрам и вела себя достаточно громко. Отец тоже уехал сразу вслед за мамой. Значит, на кухне была Оля. — Что делаешь? — Антон резко выскочил из-за угла, чем сильно напугал сестру. — Секунду назад чай заваривала, а сейчас планирую плюнуть тебе в лицо, — огрызнулась она и захлопнула дверцу шкафчика, в котором хранились чай, сахар и накиданные горой контейнеры, которые в любой момент были готовы вывалиться, из-за чего действовать приходилось быстро. — Антон, ради бога… — она махнула на него рукой. — Чего меня не позвала? — Я тебя умоляю, ну вот чего ты пришёл? — Оля захныкала. — Я одна посидеть хотела, вот и не звала. — А раньше ты… — начал Антон, но его тут же перебили. — Какая разница, что было раньше? Сейчас я хочу одна, поэтому, если тебе что-то надо, бери и уходи. — Я имею такое же право на кухню, как и ты, — он начал зеркалить тон сестры. — Тебе надо — ты и уходи. — Заебал! — крикнула Оля и бросила свою кружку в раковину. После этого она тут же ретировалась с кухни, толкнув Антона плечом. Послышались тяжёлые шаги на лестнице и громкий хлопок дверью, из-за которого Антон чуть сжался, ведь грохот сильно ударил по ушам. Сестра, в силу своего возраста, в последнее время часто вела себя так. Сегодня она делится с тобой последней шоколадкой, переживает за тебя, когда ты болеешь, и радуется, когда тебе наконец становится лучше, а уже завтра видеть не желает. К такому поведению Оли Антон уже успел привыкнуть, но мат... Он впервые услышал из уст сестры что-то подобное, да ещё и в крайне грубой форме. Он не понял, как на это реагировать и что ему делать. Учить её, что это плохо, он не собирался — ей уже не пять лет, — а говорить с ней таким же образом не хотелось. Как-то неправильно это. Антон потёр шею рукой и тяжело вздохнул. Перед Олей обязательно нужно будет извиниться — ведь это его вина, что она так остро среагировала. Нужно было сразу уйти, как только сестра попросила, а не огрызаться в ответ. Его раздражало, что в расслабленной обстановке он совсем не думает, прежде чем что-то сказать или сделать. Телефон завибрировал в кармане. - Идёшь? Антон совсем позабыл о том, что собирался сегодня пойти к Богдану. - Выхожу Он отправил сообщение и бегом направился в комнату собираться и переодеваться. Антон ещё не был уверен, останется ли у друга на ночь, но всякое могло случиться. Он закинул в рюкзак всё, что могло пригодиться, накинул кофту и через несколько минут уже шёл в сторону дома Богдана. Погода на улице с каждым днём становилась всё хуже. Солнца не было уже несколько дней: небо затянули сплошные тучи — тяжёлые, страшные и бесконечные. Антон любил такую погоду, но только если не было дождя. А дождь, как назло, был. Он ускорил шаг, вытирая рукавом ветровки линзы очков. Это не помогло — стало только хуже. Дойдя, Антон резким движением открыл калитку и бегом направился в дом, спасаясь от назойливых капель. Как только он закрыл за собой дверь, в нос ударил привычный запах. Что-то похожее на кокосовое масло, вперемешку с чем-то пряным. Ещё немного попахивало мокрой собакой, но, если постараться, это вполне можно было проигнорировать. Антон только успел раздеться, как к нему тут же подбежал маленький взлохмаченный комок. Шпиц звонко затявкал, прыгая туда-сюда. — Киса, фу! — послышалось откуда-то из гостиной. — Иди сюда! Киса! Собака ещё немного покружилась вокруг Антона с высунутым языком и, фыркая, уселась возле обувницы. Богдан наконец вышел в коридор. Он выглядел сонным и время от времени передёргивался от холода. На нём был ужасный синий плед в клеточку. Ужасный, потому что он был очень колючим. Антон не понимал, как тот мог позволять этому пледу прикасаться к своей коже. Он тут же поморщился, вспоминая, насколько это неприятно. — Неугомонная, — зевнув, сказал он шпицу и протянул руку Антону. — Ты б ещё позже пришёл. Ты чё мокрый? Дождь, что ли? — Богдан выглянул в окно через плечо друга. — Нет, искупаться по дороге решил, — Антон снял очки и протёр их краем кофты. — Там ад. — Да мы вот недавно гулять ходили, всё спокойно было вроде. Только ветер ебанутый, холодно очень, я всё никак согреться не могу, — Богдан ещё больше завернулся в свой плед. — Я чуть не уснул, пока ждал тебя. — Да, судя по твоему виду, ты всё-таки уснул, — хмыкнул Антон. Он кинул рюкзак куда-то в сторону и пошёл в комнату, кивком зазывая друга за собой. — У тебя голова не болит? — Чё? Почему? — Что «почему»? — они уселись на большой раскладной диван. Антон схватил одну из декоративных подушек и положил себе на колени. — Болит, нет? — Слушай, вроде болит, не знаю. — Может, ты заболел? У меня так же всё начиналось, — он начал перебирать молнию на подушке. — Сначала голова болела, холодно было, потом слёг с лихорадкой. — Ты порчу не наводи, всё норм, — Богдан не сумел удобно устроиться и спустился на пол. — Осень — дело такое. Диалог внезапно зашёл в тупик, оба замолчали. Слышно было только Кису, которая копошилась где-то на кухне. Но от этой внезапно нахлынувшей тишины хуже не стало. Вот что значит те самые близкие взаимоотношения на всю жизнь. В любой обстановке вам комфортно — молчите вы или нет. В такой крепкой дружбе можно быть вместе, но по отдельности. Каждый может заниматься своим делом и при этом находиться в пределах одной комнаты. Это именно то, что нужно для некой разгрузки: ты вроде не один, но всё равно сам по себе. Такого тяжело достичь с кем-то, поэтому чаще всего у всех есть только один такой человек в жизни. Никто не может позволить себе найти кого-то ещё — это слишком сложно. Но возможно… наверное. Богдан, как и всегда, завис в телефоне. Со стороны могло показаться, что это неуважение: Антон весь из себя такой бедный, несчастный, пришёл к другу, а тот не обращает на него внимания. Но нет, это было абсолютно нормально. Их целью было просто побыть вместе, но не обязательно же заниматься чем-то вдвоём. Обоим сейчас хотелось помолчать — так зачем что-то придумывать? Антон сходил в коридор, достал из своего рюкзака очередную книжку, которую начал пару дней назад, и вернулся на диван. — Это чё? — Богдан телефоном указал на книгу. — Джек Лондон, — ответил Антон и поправил сползшие очки указательным пальцем. — «Мартин Иден». — Ты такой ботан, — Матюхин закатил глаза. Антон лишь тяжело вздохнул после его высказывания и открыл книгу где-то посередине. Дождь за окном набирал обороты. Ливень барабанил по крыше дома, а ветер так и норовил сквозняком выбить входную дверь. Темнеть стало гораздо раньше: вечер только начался, а за окном уже хоть глаз выколи. В комнате горел основной свет, но на люстре осталась лишь одна лампочка, поэтому гостиная была совсем слабо освещена жёлто-оранжевым светом. Всё вокруг было таким спокойным и неназойливым, даже с учётом некоего апокалипсиса на улице, что Антона потихоньку стало клонить в сон. В коридоре послышался хлопок и шуршание пакетов. Шпиц тут же начал носиться по всему дому и громко лаять. Парни не обращали на эти звуки никакого внимания — и так было понятно, что пришла мама Богдана. — Здрасте, — тётя Надя показалась в проходе. На ней был лёгкий пуховик и длинные чёрные сапоги. Волосы мокрые, щёки красные от ветра. Она упёрла руки в бока и посмотрела на ребят с ухмылкой. — Вы прям как старая женатая пара. — Привет, мам, — поприветствовал её Богдан, не поднимая головы. — Ты поздно. — Задержали, суки, — заворчала она. — Ну ладно, сейчас дома — и уже хорошо. Надя оглядела гостиную и нахмурилась. — Сын мой, давно тебе по башке не давали? Что за беспорядок? Тарелки какие-то, кружки... Почему вещи на полу валяются? К тебе гости пришли, а ты даже не удосужился хотя бы минимально всё в порядок привести. — Мам, не президент же пришёл, — он отложил телефон и жалобно посмотрел на неё. — Всего лишь Антон. — Так, — Надя шумно выдохнула, снимая с себя куртку. — Всего лишь Антон, пойдём на кухню, — она хитро улыбнулась. — Чай попьём, что ли, давно тебя не видела. А Богдаша пока уберёт всё тут, да, Богдан? Не дождавшись ответа, она снова скрылась где-то в коридоре. Антон победно захлопнул книжку, скорчил рожу Богдану, который, в свою очередь, выглядел так кисло, будто его на войну отправили, а не заставили провести пятиминутную уборку, и вышел из гостиной. — Вам помочь? — указывая на пакеты, спросил Антон. — Отнести? — Кому «вам»? Я тут одна, — Надя наконец закончила снимать сапоги и выпрямилась. — Сколько раз тебе говорила — на «ты» обращаться. Господи, ну тащи вот этот, он самый тяжёлый. Указав на один из пакетов, она схватила оставшиеся два и прошла на кухню. Антон взял одинокий пакет и тут же согнулся пополам. И вправду тяжёлый. Мама Богдана, конечно, была очень крупной женщиной во всех планах, но Антон и подумать не мог, что она настолько сильная. — Ставь, я разберу, — она тут же заметалась по кухне, распихивая продукты по местам, быстро, между делом, поставила чайник и параллельно начала греть что-то на плите. — Как дома дела? Как Олька? Самочувствие твоё как? Выздоровел уже? Антон поджал губы, чтобы сдержать смешок. Такое обилие вопросов его позабавило. — Дома всё хорошо, — на выдохе сказал он и уселся за стол, чтобы не мешать, стоя посреди кухни. — Мама на работу вроде как устроилась, Оля как обычно, а папа так и пропадает сутками. — На работе? — уточнила она и в ответ получила вялый кивок. — Ну хоть что-то стабильно. Картошку с мясом будешь? Это был не вопрос: Надя уже держала тарелку в руках. — Да, спасибо. Антон забрал тарелку с едой и чуть не подпрыгнул из-за внезапного ора из гостиной. — Я буду! — крикнул Богдан и тут же прибежал, всё так же завёрнутый в колючий плед. — Я голодный, обосраться можно. — Сраться не надо, — она повернулась к шкафчикам и достала ещё две тарелки. — Ты убрался? — Ну мам… — Кто не работает, тот не ест! — Антон ничего не делал, почему он ест тогда? — надулся Богдан. — Он гость, — Надя долбанула сына ложкой по голове. — А ты нахлебник. Садись бегом давай, а то сейчас ещё раз огрею. Богдан в ту же секунду послушно сел на табуретку и придвинулся ближе к столу с довольным лицом. Антон очень замёрз из-за того, что в какой-то момент начал засыпать. Его слегка потряхивало, а руки были совсем ледяными. Сейчас было вообще не до картошки — просто хотелось попить чего-нибудь тёплого, тот же самый чай, например. Чайник уже вскипел, но как попросить заварить ему чай, он не знал, а самому сделать никак нельзя — политика в их семье такая. Гость сам себе наливать не может. Антон замялся, стараясь продумать, как обратиться к маме Богдана. Она очень обижалась, когда Антон говорил «тётя Надя» или обращался на «вы», но он не мог по-другому. Язык не поворачивался «тыкать» человеку, который старше тебя лет на тридцать. — Тёт… Надя, — выдавил он и ещё раз повторил для закрепления: — Надя, можно чего-нибудь… — Антон забегал глазами. — Как с тобой тяжело, маленький мой, — она достала три кружки и повернулась к Антону. — Тебе в какой? — В этой, если можно, — он указал на кружку мятного цвета. Она чем-то напоминала ту, из которой он пил у себя дома, поэтому её и выбрал. Так легче и приятнее. — Богдан рассказывал, как вы в кино сходили, — внезапно начала Надя, заливая кипяток в кружку. — Тебе разбавить холодной? Нет? Ну ладно. Чай наконец оказался перед Антоном, и он тут же схватил его, начиная греть руки о тёплую керамику. — Как он тебя уговорил, ума не приложу, но я очень рада, ты молодец, — она улыбнулась и потрепала Антона по голове. — Тебе хоть понравилось? — Да, конечно, понравилось, — сказал Богдан с набитым ртом. — Он там весь сеанс с новенькой шушукался. Ну, с Риммой, я рассказывал тебе. — Помню, да, — Надя села на табуретку и придвинулась поближе к Антону. — И как? — Что «как»? — на вдохе спросил Антон. Чай обжёг язык, но зато он наконец начал согреваться. — Новенькая, — тихо проговорила она, всё так же улыбаясь. — Понравилась? — Мам, умоляю, отстань от него, — Богдан уже успел доесть и встал из-за стола. — Он даже мне ничего не рассказал, тебе тем более не скажет. Антон после его слов чуть приподнял брови. Ох, как он ошибается. Хоть он и пообещал Богдану, что всё расскажет ему, как только у него появятся какие-то чувства к кому-либо, но делать это он всё равно не собирался. Нет, собирался, конечно, но не так сразу. Уж точно не на начальном этапе. Он пока и сам не уверен в том, что испытывает к Римме, поэтому рано. Сейчас это так, глупости, просто симпатия. Он её не знает — слишком мало с ней пообщался. Но почему сердце так сильно стучит? Рома, там химия! Богдану он не расскажет, а вот его маме — очень даже да. У него накопилось слишком много всего внутри: от беспокойства до ощущения собственной ничтожности. Ему нужен кто-то, кто мягко подтолкнёт, но указывать на ошибки и заставлять уж точно не будет. Надя именно так и сделает, в отличие от Богдана. Тот слишком резок в таких делах — как в своих, так и в чужих. А Антону эта резкость сейчас ни к чему, и клин клином вышибать у него не получится. — Спасибо, ма, — тарелка звонко ударилась о другую посуду в раковине. — Теперь я полон сил и готов к геройствам! — Иди носки свои с пола убери, герой. Богдан отдал честь и, увернувшись от маминого подзатыльника, скрылся в длинном коридоре. — Шут гороховый… — Наверное, да, — почти шёпотом сказал Антон и тут же отвернулся к окну. — Я пока не уверен. Надя была очень внимательной, поэтому сразу поняла, о чём он. Она сложила руки в замок и положила их на стол. Её глаза медленно забегали туда-сюда, после чего она так же тихо ответила: — Расскажи мне, что ты чувствуешь. Антон опустил взгляд куда-то в кружку и стал внимательно рассматривать плавающие на дне чаинки. Он не знал, как ответить на это, ведь подобные чувства трудно описать словами. Но придётся хоть как-то выразить свои ощущения, иначе он так и не оставит эту проблему позади. Так и не написал... Ссыкло. — Эйфорию, — прозвучало очень неуверенно. — Я будто её знаю, — постарался уточнить он. — С первого же дня было ощущение, что мы были друг у друга все эти годы. Я будто могу рассказать ей всё, а она поймёт меня как никто другой. Антон медленно перевёл взгляд на Надю. Её лицо было крайне задумчивым. Вот за это он её и любил. По ней видно, что она слушает, что ей интересно и что она правда старается помочь. Не перебивает, пытается осмыслить сказанное собеседником и только потом переходит к ответу. Такой подход был ему по нраву. — А почему ты такой убитый? — Убитый? — Антош, — она повернулась к нему всем телом. — Понимаешь, когда тебе кто-то нравится и ты рассказываешь об этом человеке, ты улыбаешься, — она провела указательными пальцами в воздухе возле своего рта, изображая одну большую дугу, и показала зубы. — А ты… убитый. Собравшись с мыслями, он вывалил ей всё, о чём думал. Рассказал, как они взаимодействовали в тот день, что Римма сказала ему на прощание, ощущения после этого и, конечно же, то, как он не смог перебороть собственный страх, хотя так сильно этого хотел. За последние дни он брал телефон в руки чаще, чем за всю свою жизнь, но при этом так ничего и не сделал. Лишь мысли и надежда, что всё само собой решится. Но ведь не решится — это он уже понял. Поэтому сейчас и делился тем, что у него на душе. Нужна поддержка, хотя бы минимальная — и он сделает это. Просто одно слово. — Делай, — Надя, поджав губы, коротко закачала головой. — Это всё, что ты можешь. Страшно, конечно, куда без этого, но по-другому просто никак. Ты либо решаешься, либо дальше страдаешь. Главное пойми — выбор за тобой. Я давить на тебя не буду и ничего делать не заставляю. Это просто совет. В этом он и нуждался. — Чё вы тут без меня, — Богдан внезапно показался в проёме. Он сузил глаза и сложил руки на груди. — Шушукаетесь... — Так, всё, — Надя встала из-за стола и с энтузиазмом потёрла ладони. — Мыть — не перемыть тут, — она мягко положила руку на плечо Антона, чуть сжала его и отпустила, проходя к раковине. — Идите отсюда, иначе помогать заставлю. — О нет, — Богдан выставил руки вперёд, быстрым шагом подошёл к Антону, схватил его за запястье и силой потащил прочь. — Уносим ноги. Антон бросил благодарный взгляд в сторону мамы друга. Она слабо улыбнулась, зажмурив глаза, и показала сжатый кулак. Этого было достаточно, чтобы уверенность током пробила его изнутри. Когда Богдан наконец оказался впереди и уже успел проскочить в свою комнату, Антон остановился перед открытой дверью и достал телефон из кармана. Он делал всё настолько быстро, будто устройство в его руках могло обжечь, если он не уложится в срок. — Ты идёшь, нет? — послышалось из глубины комнаты. — Ага, — пробормотал Антон. - Привет Этого пока хватит. Телефон тут же отправился обратно в карман. Как можно быстрее — пока не обжёг.

🚬

— Всё через жопу, — завыл Богдан, падая лицом в подушку. Антон целый час выслушивал его переживания по поводу Кати. Оказывается, после кино, когда они оба ушли, Смирнова отказалась, чтобы её подвозили. Она просто бегло попрощалась и ушла в сторону остановки. С тех пор она так ему и не отвечает, сколько бы он ей ни писал. — Может, это из-за твоего костюмчика, — нервно усмехнулся Антон, опрокидывая голову назад. Он сидел, развалившись в кресле, и стучал пальцами по подлокотникам. — Она вообще что-то сказала по этому поводу? — Да нихуя она не сказала, — подушка заглушала его голос. — Может, я правда напугал её таким подходом, не знаю. — Да кто знает… — Слушай, — Богдан приподнялся, — может, ты всё-таки ошибся? В итоге я как идиот. — Тогда она и вправду просто странная, — Антон пожал плечами. — Я думаю, ты зря так убиваешься. Тебе же было всё равно до моего предположения, чего сейчас-то так страдаешь? Он снова упал лицом в кровать: — Теперь не всё равно. Эта схема всегда срабатывает на ура: сначала тебе плевать на человека, а как только ты узнаёшь, что у него к тебе какие-то чувства, сразу же начинаешь испытывать их в ответ. Это было настолько неправильно и убого. Будто тебя вынудили, будто ты сам не имеешь права думать иначе. Сам Антон на такое в жизни бы не повёлся — в этом не было смысла, а вот его друг был крайне ведомый. Да даже если бы оказалось, что в него влюблён Хабиб, он бы, скорее всего, всё равно пошёл навстречу. Вот до такой степени его легко в чём-то убедить и перенаправить. Катя и вправду повела себя крайне странно. Антон начинал переживать, что он во всём виноват. Может, он всё-таки ошибся, и теперь из-за него приходится страдать другим. Лучше бы помолчал. Нельзя судить о чужих чувствах, нельзя говорить о них. Если всё так и есть, то человек сам расскажет или даст понять. А Катя просто была приставучей — да и всё тут, а он уже сделал какие-то глупые выводы. Нехорошо. — Ты же всё равно с ней увидишься, когда мы вернёмся в школу, — попытался вырулить Антон. — Там она никуда не сбежит. Ты можешь её выловить и поговорить тет-а-тет. — Ага, делать мне нечего... Богдан наконец перевернулся на спину, теперь его было слышно гораздо лучше. Он положил руки на живот и закрыл глаза. — Не хочу ничего. — Ой, всё, прекращай, — Антон резко поднялся с кресла, схватил пачку игральных карт со стола и прыгнул на кровать к другу. — Сыграем? — Почему так внезапно? — Богдан нахмурился, приподнимая голову. — Отвлечёшься, — он пожал плечами. — Так ты же не умеешь… — Теперь умею, — Антон достал карты и стал неумело перемешивать колоду. — Ну… наверное. Играли они часа два, не меньше, и, конечно же, Богдан каждый раз с лёгкостью побеждал — даже когда все большие козыри были на руках у Антона. Друг подбадривал его, приговаривал, что главное не победа, а участие, и вообще с каждым разом у него получается всё лучше. Последняя партия подходила к концу. У Антона — две карты, у Богдана — три. Антон кинул восьмёрку крестей и внимательно посмотрел в глаза напротив. Богдан хмыкнул и побил козырным валетом. — Бита? — спросил он, глядя на свои карты. Антон молча убрал карты из центра кровати в сторону, к остальной колоде. — Ходи, — он продолжал прожигать его взглядом. На одеяло упала козырная девятка. Антон медленно расплылся в широкой улыбке. Его взгляд стал каким-то бешеным. Он хлопнул ладонью с картой по кровати и поднял руку. Козырную девятку покрыла десятка той же масти. — Ой, а что такое? — издевательским тоном спросил Антон и схватился за голову. — Проиграл? Ой, что же делать-то, как же так… — Ты противный, — фыркнул Богдан и сложил карты обратно в пачку. — Просто кто-то играть не умеет, — Антон пританцовывал, сидя на кровати, и щёлкал пальцами. Богдан слабо дал кулаком ему по голове, но тот только больше распоясался, начиная напевать что-то себе под нос. Телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, загорелся. Богдан тут же подбежал к нему. С того дня он каждый раз так бурно реагировал на любые уведомления. А вдруг Катя. — Господи, — Антон наконец успокоился и посмотрел на друга изучающим взглядом. — Угадай кто. — Катя? — Хуятя, — Богдан сел в кресло, нацепив на себя тот самый плед, развалился в нём и стал нервно кусать губу. — Ты не пугайся, я заставлять в этот раз не буду, это просто предложение. Антон потянулся к капюшону своей кофты, которая всё это время была накинута на него. — Рома зовёт к себе завтра. — Тебя? — Антон застегнул кофту и натянул её на колени, превращаясь в один большой комок. — Меня, — кивнул Богдан. — Но он знает, что я потащу тебя с собой, поэтому, по сути, мы оба приглашены. — А зачем? А мама? Да и отец его тоже дома… — его тело тряхнуло от вновь нахлынувшего холода, от которого он только недавно избавился. — Я не пойду. — Да просто так, не знаю. Я к нему уже ходил несколько раз, — Богдан говорил так, словно это какой-то пустяк, будто он успел привыкнуть к этому. — Тогда, правда, Бяша ещё был, сейчас его, видимо, не будет. Как я понял, бабушка не пускает его, боится, что тот ещё не переболел. — Так а мама? — напомнил Антон. — Она же… — Да, — друг избавил его от произношения подробностей. — Она в больнице, а отец снова уехал. — В больнице? Глаза Антона округлились. Он сам не понял почему, но сильно перепугался от этого заявления. — Такое уже бывало. Когда всё совсем плохо, её кладут на лечение. Капельницы капают, вся херня. Приходит в себя — её выпускают. И всё по новой, пока снова не дойдёт до пиздеца. Это звучало страшно. Антон поставил себя на место Ромы и тут же зажмурился от неприятного чувства внутри. Мама — это тот человек, который даёт ощущение защиты, тепла. Мама — это дом, к ней ты можешь возвращаться снова и снова, зная, что от тебя никогда не отвернутся. Как тот самый близкий друг, один на всю жизнь, только что-то более серьёзное и связанное с тобой одной кровью. Рома её боится, и это самое ужасное. Мать нельзя бояться. Если ты боишься собственную мать, то не мать она тебе вовсе. Почему она всё ещё продолжает жить с ними? Антон так часто задавался этим вопросом, что уже сам порядком от него устал. — Откуда ты знаешь всё это? — Мы общаемся довольно-таки часто. Я просто особо не рассказываю, потому что знаю, что тебе не интересно, — Богдан параллельно печатал что-то в телефоне. — С чего ты так решил? — Не знаю, — он оторвался от телефона и посмотрел на Антона. — Ты всегда тему менял, когда я о нём говорил. Да, менял — такое было. Но это было тогда, когда он считал Рому временным. Он думал, что тот так же останется позади, как и многие другие. Просто определённый этап, который сразу же забудется. Но сейчас Антон так не думал. Может, из-за того, что разглядел в Роме хорошего собеседника. Хотя с Бяшей он тоже любил болтать, когда Богдана не было в школе, но он всё так же оставался временным и по сей день. А может, это из-за того, насколько настойчиво Рома старался подружиться с ним. Это та самая протянутая рука, которую он так и не смог принять из-за собственных страхов. Его пугала такая настырность и навязчивость, но при этом так же сильно интересовала. Поэтому он и остался где-то посередине, не сделав шаг ни назад, ни вперёд. И это нужно было решать. — Ты не будешь уговаривать меня? Почему? — А надо? — ухмыльнулся Богдан. — Я же знаю, что ты ответишь. — Кто ещё будет? — Возможно, Римма. Они же плотно общаются. Я думаю, Рома её тоже позвал. Антон перестал слушать друга после того, как услышал нужное имя. В его голове закрутились шестерёнки, поднялась какая-то неугомонная паника. Сердце норовило вырваться наружу. — Уговори меня, — всё сильнее сжимаясь, умоляющим тоном попросил Антон. — Как-нибудь уговори меня. Богдан недоумённо посмотрел на него. Он привык к таким перепадам друга, но это не значит, что это перестало его беспокоить. Ещё пару минут назад он прыгал до потолка, а сейчас сидит, прижатый к стене, в своём «панцире». Он не понимает, почему тот так настырно просит уговорить его, но это для его же блага, поэтому Богдан сделает, как ему сказали. — Секунду, — он снова взял телефон в руки. Антон нервно кусал губы и сжимал кулаки, смотря на потолок. Это было нужно. Он очень устал. Именно сейчас, пока он не один, пока рядом кто-то есть, нужно всё исправить. Нужно начать действовать. Иначе позже, когда останется совсем один, он попросту не справится. Богдан убрал телефон и сложил руки на груди: — Всё. — Что всё? — Я написал Роме, что ты тоже пойдёшь. Антон тяжело вздохнул и упал на кровать в том же положении, в котором сидел до этого. Жалобно завыв, он закрыл лицо руками. Вот именно о такой резкости решений Богдана и шла речь. Его попросили об одном, а он всё равно сделал абсолютно другое. Решил всё сам, совсем ничего не спрашивая. Сейчас это взбесило как никогда раньше. Но ведь это работает. — Окей, — промямлил Антон и достал свой телефон. Пусто. Его сообщение так и осталось непрочитанным. Радует только то, что Роме писать уже не было необходимости. Он увидится с ним лично уже завтра, поэтому проблема решена. Решена одна — приобретена другая. — Заебало, — вырвалось у него. — Что? — Да всё, — он присел на кровати и снял с себя кофту. Антон сжал её, превращая в клубок, вцепился в ткань что есть силы и, немного помедлив, кинул её куда-то в сторону. Кофта повалилась на пол, на прощание звякнув молнией, которая ударилась об паркет.