О таком не говорят

Никто никогда не видел Бога, не мог доказать, что он есть, но все подряд твердили одно и то же. Есть Библия, у нее свои законы, ее нужно читать и слушаться. Верь, ходи в церковь и служи. Служи тому, чего ты никогда не видел и, скорей всего, не увидишь. Представляется как огромная рука где-то на небе. В большинстве случаев мужчина, с белоснежной бородой и в хитоне. На ногах сандали какие-нибудь, а может и босиком, но там уже без разницы. Было множество информации, источников и проповедников. Тебе подскажут, расскажут и будут наставлять тебя на путь истинный. Тяжело принять, тяжело поверить. Если бы убедился в его существовании самостоятельно, увидев собственными глазами, было бы проще, не так ли? Антон никогда до этого не сталкивался с людьми, любящими свой же пол. Слышал где-то что-то от кого-то, видел в фильмах, сериалах, даже в книгах читал, но лично никогда не встречал. Почти совсем как с Богом. Верил, конечно, просто потому что везде показывают, везде говорят, но всё-таки больше сомневался, ведь ничего не доказано, пока не столкнешься лицом к лицу. Сейчас вдруг встретил. Казалось сбоем каким-то, будто привиделось. Одно дело от других слышать, читать, смотреть, другое — пообщаться лично. Антон понимал, насколько дико он мыслит по поводу этой темы, но это всё от испуга, с непривычки. Казалось, словно он увидел что-то из ряда вон выходящее. Не неправильное, а необычное, то, что встретить почти нереально. Не как НЛО или магия, а реальное, то, что правда существует. То, о чём говорят, и то, чего никогда не было видно поблизости, вдруг оказалось рядом. Он не понимал, что делать, как действовать и что говорить, ведь всё было в новинку. Не успел обдумать, понять и повёл себя самым наихудшим способом. Сейчас, спустя день, он уже жалел. Стоило сдержаться, стоило послушать и постараться мыслить более здраво, но эмоции взяли над ним вверх. Не смог собраться, не смог выдохнуть и успокоиться. Мало того, что он просто оставил Римму там, на крыше, в полном одиночестве, так ещё и Рому в это вплёл. Ударил, просто ушёл, и всё это в его же день рождения. Рома здесь ни при чём, он не виноват, Антон не должен был этого делать. Но сделал. Всё из-за собственных страхов, домыслов. Его здравый смысл полностью отключился, а он решил не дожидаться его перезагрузки и просто начал действовать. Поступил как маленький ребенок, который еще не знает элементарных вещей и действует исключительно на эмоциях. Да даже ребенок бы так не сделал. Настолько это было непозволительно. Ещё и слёзы Риммы. Она доверилась, рассказывала и плакала, а он просто сидел и ничего не делал. Не пытался успокоить, не дал понять, что всё в порядке и что он рядом. Поступил как полный мудак, не поддержал и ушёл, оставив ее наедине с этими мыслями. Наверное, это было еще хуже, чем то, что он ударил Рому. Хотя тут уже нельзя сравнивать, да и смысла это никакого не имеет. Антон очень хотел всё исправить, но казалось, что уже поздно. Он уже сделал всё, что сделал, и пути назад попросту нет. Чтобы избежать этого, нужно было изначально адекватно среагировать и повести себя как подобает, а сейчас будто бы уже ничего не сможет помочь. Никакие слова или действия. Он никогда не сможет исправить то, что натворил. Когда он пришел домой, сразу же поднялся в свою комнату и заперся, никому ничего не объясняя. Мама пыталась до него достучаться, спрашивала, что случилось и почему он вернулся домой, но Антон не отвечал. Рассказывать о том, что произошло, было нельзя, а врать не хватало сил. Хотел просто тишины и одиночества. Спрятать в темноте позорные эмоции, вырвавшиеся наружу, и переварить всё, что произошло. Чтобы никто не видел, не слышал и не знал. Антон уже всё понял, всё осознал, но у него связаны руки. Писать Римме казалось бесполезно. Он по-любому очень сильно обидел её и правда ужасно сожалел об этом, но банальное «прости» тут не поможет. Про Рому вообще и речи не шло. Антон уверен, что тот теперь ненавидит его безоговорочно и слушать ни за что не станет. Да даже если бы и согласился выслушать, ему всё равно оправдываться было совсем нечем. У него не было нормального, адекватного объяснения. Рома сам в него вцепился, сам не отпускал и, казалось бы, сам виноват, но Антон так не считал. Тот просто беспокоился, хотел выяснить, а ему без всяких объяснений взяли и врезали. Со стороны это выглядело ещё хуже, от чего становилось совсем не по себе. Антон не хотел. Не хотел, но сделал и сейчас ненавидит себя настолько сильно, что в собственном теле находиться стало невыносимо. Он ни в коем случае не жалел себя. Не было и секунды, чтобы он подумал о том, какой он бедный и несчастный и что все вокруг виноваты, кроме него. Нет. Виноват он и только он. Жалел он не себя, а Рому с Риммой. Ему было ужасно жаль, что им пришлось терпеть всё это. Ужасно жаль, что человек, которого они называли своим другом, так гадко поступил с ними. Ужасно жаль, что на Рому налетел, хотя тот вообще был ни при чем, что Римму оставил в тот момент, когда она нуждалась в нем больше всего. Богдан писал ему в тот же вечер, спрашивал, что произошло, выяснить пытался, разобраться. Антон ему не отвечал, просто читал его сообщения в уведомлениях. Оказывается, Рома никому ничего не рассказал. Объяснил кратко, что ссора небольшая произошла, но умолчал, из-за чего. Сказал, что всё в порядке, и в скором времени ушёл к себе домой. Богдан не был в курсе удара, а должен был. Пусть лучше знает, как Антон повел себя, пусть считает его сволочью, пусть ненавидит. Антон заслужил всё это и даже больше. На ночь так никто и не остался. И всё из-за него. Знатно забеспокоившись за своего друга, Богдан заявился к нему домой на утро, но достать Антона из комнаты так и не смог. Ушёл, оставив один кусочек торта, который притащил с собой. Мама после его ухода снова стучалась, просила выйти, поесть, но в ответ снова тишина. Папу подослала, но тот и подавно не справился. Оля в свою очередь даже не пыталась, но не потому что ей было наплевать, а потому что знала она его чуть лучше. Знала, что бесполезно, знала, что её брат сам выйдет, как только придет в себя, и всё расскажет. Если не всем, то ей точно. В этом он сомневался. О таком — никому. О нём думают, переживают, но он просто не может. Антон не спал всю ночь, губы свои до крови кусал, снова и снова прокручивая произошедшее в своей голове. Так сильно хотелось избавиться от этого. Щёлкнуть пальцами, проснуться днем ранее, снова оказаться в комнате Оли, разыскивая какую-нибудь ленточку к подарку для его друга. Прожить заново, но иначе. Слушать, кивать, быть рядом, даже если и молча. Не уходить, не поднимать руку. Не делать больно тем, кем дорожит. Днём в доме стало пусто. Отец еще с утра уехал на работу, а мама с Олей уехали к тёте Маше. Может, мама специально это спланировала, чтобы дать сыну насладиться одиночеством, может, просто так совпало. Главное, что он оказался совсем один и всё же вышел из комнаты. Не нужно было смотреть в глаза, отвечать на какие-то вопросы. Просто спокойно провести время, как нормальный человек. Поесть наконец, в конце концов. Антон, спустившись на кухню, открыл холодильник. Кусочек торта лежал на средней полке и словно осуждал его. Ненавидел, как и остальные. Есть хотелось, но тошнило жутко. Он так и не смог притронуться ни к еде, которую оставила ему мама, ни к этому куску, принесённому Богданом. Не дожидаясь возвращения остальных, Антон снова ушёл в свою комнату. В этот раз не заперся, просто вернулся на кровать. Хотел отдохнуть, поспать хоть немного, но всё никак не мог. То ли сам себе запрещал, то ли организм его был в настолько нестабильном состоянии, что просто отказывался самостоятельно следовать жизненным нуждам и не давал закрыть глаза. Весь день слова Риммы проносились у него в голове всё громче и громче. Он запомнил каждую её фразу, каждое слово, которое было произнесено там, на крыше. Запомнил щёки её влажные от слёз, глаза зелёные, чуть помрачневшие, её тонкие руки, что тряслись то ли от нервов, то ли от холода. Почему она рассказала ему? Неужели настолько доверяла? То, что она хотела просто до него донести что-то, не вариант. Антон всё ещё считал, что это полное безумие. Римма не могла знать, не могла догадываться о том, о чём он сам был не в курсе. Ссылалась на совпадения всякие, словно это что-то могло значить, стояла на своём, будто ей решать, как и что будет. Говорила, что видит в нём себя. Просто потому что две «Р» и две «А»? Про взгляды какие-то говорила, обращённые совсем не к ней. Это все еще злило. Может, Антон и не имеет права на это, по крайней мере в данный момент, после того что сделал, но ничего не может с собой поделать. Осуждает сам себя, но прекратить не в силах. Аня. Это имя из уст Риммы звучало с таким теплом, с таким чувством, будто она защищала его, скрывала от чужих глаз и берегла, вынашивая у себя под сердцем. Улыбалась, вспоминая о ней, да так искренне, что у Антона и мысли не было ей не поверить. Да и никто не стал бы о таком врать. О такой любви. Он не начал относиться к ней иначе, не считал Римму какой-то не такой. То, что он сделал, то, что ушёл, это всё исключительно из-за неожиданности и внезапно возникшего беспочвенного страха. Она просто любила и имела на это полное право. Судя по её рассказам, любила сильно, как в последний раз. За такое разве можно отказаться от человека? То, что её из прошлой школы выперли, то, что отец избил, — это всё очень страшно. Человек просто живёт свою жизнь так, как чувствует, хоть и не совсем следуя нормам общества, но это не стоит таких крайних мер. Антон теперь окончательно убеждён, что отец её достаточно безумен, раз поступил так с собственной дочерью. Ещё и физическую силу применил, наверное, ощущает себя героем. Побить того, кто слабее, тем более девочку, являясь взрослым мужчиной, крайне круто. Заслуживает грамоту какую-нибудь или медаль. Да что уж там мелочиться, сразу всемирное признание и рукопожатие вышестоящих во власти всех стран. Даже если не девочку, какая разница? Это твоя кровь, твой ребёнок. Ты должен принимать его и любить, кем бы он ни являлся, тем более если он просто мирно любит. Не убивает, не склоняет к наркотикам, не насилует. Любит и всё. Интересно, как бы поступили его родители? Что сказала бы мама, что сделал бы отец? А Оля? Даже просто представить было тяжело. Антон никогда об этом не думал, поэтому не мог так сходу прикинуть. Да и страшно было. Учитывая характер отца и его мировоззрение, которое сформировалось еще при советском союзе, ждать от него ласковых похлопываний по спине было глупо. Он считал, что должна быть семья, жена, муж и ребёнок, можно даже два ребёнка, а если заработок позволяет, то все три. Мыслил стереотипно: жена на кухне, муж на работе. Он бы точно был бы в бешенстве. Мама, в свою очередь, достаточно специфична. Может быть, и выслушала бы, может, и обняла бы, поддержала, но принять — очень даже вряд-ли. Отговаривала бы всеми силами, доказывала обратное, повторяя, что все это выдумки. Но всё же, если бы Оля или Антон пришли к ней с каким-то таким заявлением, ни в коем случае не отказалась от своих детей. Она самая настоящая мать, всегда горой за своего ребёнка, даже если считает, что тот не прав. А Оля… Она подросток, эмоциональный и не очень стабильный. Сколько бы Антон ни пытался представить — ничего не выходило. Может, ей будет наплевать, может, обрадуется по какой-то причине, а может, возненавидит и будет шарахаться, как от чего-то мерзкого и липкого. Побежит родителям рассказывать, приврёт сверху для пущего эффекта и будет стоять довольная. Последнее его сестра точно не сделает, это так, предположение, взятое из ниоткуда. Антон доверяет Оле. Не всецело, конечно, но он уверен, что, чуть что, та от него никогда не отвернётся. Они друг за друга горой и до конца, в этом нет сомнений. Сейчас он наконец смог окончательно успокоиться. Совесть всё ещё сжирала его, напоминала и не давала расслабиться в полной мере, но слегка подотпустило. Приподнявшись на кровати, Антон постарался присесть на ней, ведь лежать он физически больше не может. Тело изнывало, голова гудела, любое, даже самое малейшее движение заставляло поморщиться от того, насколько тяжело. Кое-как он согнул ноги в коленях и оперся на холодную стену слева от себя. Он не сможет прятаться вечно. Нужно начать думать, что делать дальше, как поступить и решить эту ситуацию. Просто так всё оставлять нельзя, даже если кажется, что любое его действие абсолютно бесполезно и не понесет за собой никакого смысла. Пусть его не простят, пусть откажутся, главное — сделать хоть что-то. Ему ужасно стыдно. Антон совсем не понимает, с чего начать и в каком направлении ему двигаться. Снова накрыло. Глаза бы намокли, да уже ничего не осталось.

🚬

Антон вяло поднял голову, когда увидел, что дверь его комнаты приоткрылась. Он совсем забыл, что не закрыл её, но это больше не волновало. Гнать никого он не собирался, в этом не было необходимости. Желание одиночества уже давно улетучилось. Хотелось поговорить с кем-то, ощутить кого-то поблизости. Он настолько замучил себя собственными мыслями, что начал потихоньку терять рассудок. Сейчас даже чужая ругань будет кстати, лишь бы хоть какой-то звук со стороны. Не звук его подсознания, а настоящий, человеческий. Пусть мама накричит, пусть начнёт нотации читать. Может делать что хочет, сейчас Антона спасет все что угодно. Но в комнату зашла не мама. В проёме появилась голова отца, лишь наполовину. Он заглянул осторожно, не осмеливаясь открыть дверь целиком и сделать шаг вперед. — Я могу? — осторожно спросил он, нервно теребя ручку с обратной стороны. Антон попытался что-то ответить, но будто разучился говорить. Он коротко прокашлялся и кивнул. Было странно видеть отца. Он был уверен, что первой заявится мама, ведь это было очевидно. Может, та еще не вернулась, а может, просто устала пытаться. Папа медленно открыл дверь, плотно закрыл её за собой и прошёл в комнату, чуть не доходя до кровати. Антон избегал смотреть ему в глаза. Боялся, что тот всё поймёт, что узнает. В комнате полный мрак, но сейчас даже к темноте нет никакого доверия. — Ты как? — спросил отец как можно мягче и убрал руки в карманы штанов. — Поел хоть? — Нет, — прохрипел Антон. Хотелось соврать, чтобы его не заставляли пихать в себя еду, но в последний момент передумал. Устал уже. То врать, то молчать, то ещё что-то. Хотелось побыть абсолютно простым, не задумываться ни о чём и говорить как есть. — Плохо… Отец вздохнул и начал бегать глазами по комнате. У него никогда не выходило так, как у мамы. Не знал, как достучаться, не знал, как подступиться, выяснить и поддержать. Было видно, что он совсем не понимает, что делать дальше. Антон бы помог, но и сам не знает как. Пока в комнате стояла тишина, Антон в голове считал секунды. Старался занять себя хоть чем-то, чтобы не дать слабину и не начать первым. Было страшно, что он всё вывалит, если заговорит раньше, чем отец, на эмоциях, совсем не думая, и подставит сам себя. Он всё ещё не до конца понимал, о чём конкретно боялся проболтаться. О том, что Рому ударил, о том, что Римму кинул, или о том, что узнал, кем она является. Обо всём и сразу. Одинаково сильно. Как только Антон почти сбился со счёту, отец вдруг подошёл к кровати и аккуратно опустился на неё, присев на самый край. Он положил ладони на свои бёдра, собираясь с мыслями, и еще через несколько секунд молчания наконец начал: — Я не буду у тебя ничего спрашивать, — заявил он с ходу. — Когда захочешь, сам расскажешь. Антон никогда не был так счастлив, слушая его. Тишина наконец отступила, забирая с собой всю мерзость, что витала в воздухе. Он даже чуть выпрямился, расправив плечи. — Зачем тогда пришёл? Вопрос без единого упрёка, без наезда. Голос Антона был тихий, чуть жалобный, поэтому уж точно не прозвучало как-то не так. Слышался только искренний интерес и желание понять. — Да так… — Мама заставила? — Она не вернулась ещё, — нахмурился папа. — Они с Олей, скорей всего, на ночь, приедут только с утра. Значит, он по собственному желанию. Вроде такой обычный жест внимания — прийти, спросить о самочувствии, но это дорогого стоит. Особенно если это отец, который обычно так никогда не делает. — Ты если из-за школы так, то вот что я тебе скажу… — Не из-за школы, — перебил его Антон. — Не расскажешь? Отец никогда его не ругал, что бы он ни делал. Если мама могла накричать из-за очередной двойки или из-за того, что он посуду грязную оставил, то папа лишь приподнимал брови. Для него что угодно — полный пустяк, пока все живы. Ему можно рассказать хотя бы самую малую часть. Просто и кратко, без подробностей. Он не будет нравоучать, не будет указывать на ошибки. Это то, что было нужно. — У Ромы день рождения был, — медленно начал Антон, опустив голову на колени. — Поссорились сильно. Отец тихо хмыкнул. — Херово, — прозвучало на вдохе. Вот именно это. Простая констатация факта и больше ничего. Хотелось услышать сожаление, услышать, что его проблема не пустяк, поэтому ответ папы его более чем устроил. Тот не махнул рукой, показывая, насколько это неважно, вздохнул сочувственно и признал, что всё и вправду плохо. Услышал, принял и остался рядом. — Что делать будешь? — спросил он, посмотрев на сына. Антон поднял голову, и они наконец встретились взглядами. Всё же он сильно постарел. Переработки, недосыпы — всё это пагубно сказывается на его здоровье, на лице. Морщин стало больше, глаза вот-вот потухнут, как это обычно бывает у взрослых за сорок. Может, отец поймет, что теперь работает не он один, и сбавит темп. Перестанет нагружать себя, беспокоиться о финансах. Всё же мама теперь неплохо зарабатывает. Тётя Маша смогла дать ей одно из лучших мест, поэтому семейный бюджет неплохо так подскочил. Главное, чтобы он это понял и перестал гнаться за тем, за чем гнаться уже не нужно. Ему бы отдохнуть, расслабиться, может, даже отпуск взять, да только вот он не сможет себе этого позволить. Негоже, чтобы одна жена впахивала. — Я не думаю, что извинения тут помогут, — ответил Антон, прикрывая один глаз. Очень хотелось спать, но как только он ляжет, сон как рукой снимет. Нужно было успокоиться, но пока случившееся продолжает бесконечно прокручиваться в голове, это невозможно. — Что за ссора такая, которую нельзя извинением решить? — усмехнулся папа. — Подрались что-ли? Лучше бы подрались. Лучше бы Рома ударил его в ответ, а не продолжал стоять как вкопанный. Может, Антон бы отрезвел и перестал вестись на поводу у эмоций. Всё бы решилось сразу, на месте. Антон пожал плечами, не найдясь с ответом. Всё же не хотелось говорить об этом. — Ты пока не попробуешь — не узнаешь. — А если боюсь пробовать? — Сын, чего бояться? Даже если Ромка тебя не простит, что очень даже вряд-ли, и что с того? На этом твоя жизнь не закончится, не умрет никто. Он встал с кровати, сложив руки на груди и склонив голову, продолжил: — Вставай, — командирским тоном приказал отец. — Зачем? — Поднялся! Папа вскинул две руки вверх, словно имел какие-то сверхспособности и владел техникой телекинеза. Антон вяло поднялся с кровати и встал напротив него. Оглядев его, отец приподнял одну бровь и пробурчал: — А чего ты в таком виде-то? Что на тебе надето, ты с ума сошел? Антон вдруг перепугался. Он судорожно осмотрел себя, начиная искать причину такой реакции и вопросов. Кофта, штаны спортивные. Он не мог понять, что не так, и занервничал пуще прежнего. — Почему не в платье? — отец обвел его рукой. — Или юбку бы хоть для приличия надел… — Чего… — Ну ты ж баба! Сидишь тут, ноешь, вместо того чтобы решить проблему. Платочки принести тебе? Ноутбук прихвачу, будешь «Секс в большом городе» смотреть, может полегчает. Антон понял, к чему ведёт отец. Неприятно, но действенно. — Поздно же… — он кивнул в сторону окна. — И что? Думаешь, в девять вечера Рома уже десятый сон видит? — Ты отпустишь? — Погоню пинками под зад сейчас, — он быстро замахнулся, рассекая рукой воздух, — А ну! Антон уклонился и тут же оказался возле двери, но открывать её не спешил. Завис на месте, сверля взглядом деревянный косяк. — Иди давай, — усмехнулся папа, — Или ты ненакрашенный из дома не выходишь? Глянув на него через плечо, Антон фыркнул, слабо улыбнувшись, и вышел из комнаты. Отец звучал убедительно, его хотелось послушать, поэтому он сделает так, как тот наставляет. Сорвётся, заявится без предупреждения и будет вымаливать прощения. Нельзя затягивать, нельзя прятаться. Решить проблему и забыть о ней как о страшном сне. Даже если его не простят, попробовать все же стоило. Хотя жутко. Рому терять не хотелось. Некоторые вещи совсем не хотелось признавать, но когда настолько сильно давит, невольно сдаёшься. Антон привязался, и очень сильно. Сначала из-за страха одиночества, а теперь по-настоящему. Как и к Римме. С ней тоже нужно было что-то решать, но всё по порядку. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Спустившись на первый этаж, Антон бегло накинул на себя куртку, натянул свои старые, еле живые кеды, которые первыми попались под руку, и выскочил из дома. Снег, что выпал пару дней назад, уже растаял, оставив после себя кучу грязи, которая успела заморозиться из-за минуса на улице. Самое настоящее начало зимы. Антон боялся передумать, боялся дать заднюю в самый последний момент, поэтому бежал со всех ног, так быстро, как только мог. Несколько раз спотыкался, запыхался очень, но темп не сбавлял. Нужно успеть, пока его уверенность не улетучилась. По пути он пытался обдумать, что скажет, с чего начнет, но всё было не то. Сказать как есть нельзя, соврать, придумав какую-то чушь, тоже — Рома просто не поверит. Остается только одно. Просто извиниться и надеяться, что обойдется без вопросов. Шанс такого исхода невероятно мал, учитывая, насколько Рома был любопытным и болтливым, но иного выхода нет. Может, в этот раз он молча примет и не будет расспрашивать. Вряд-ли… Решит на месте, ведь до момента, о котором Антон думал, ещё нужно было дожить. Приблизившись к нужному дому, Антон замедлился. Хотел остановиться, подумать лишний раз, но откинул эту идею. Действовать нужно быстро, резко. Как пластырь сдирать. Так менее больно. Открыв калитку, он быстрым шагом прошёл на крыльцо дома и поднял правую руку, готовый стучаться. Зажмурился, несколько раз с силой ударил кулаком по холодной металлической двери и отошел на пару шагов назад. Дул сильный ветер, но Антон его практически не слышал. Из-за отсутствия сна все органы чувств притупились. В глазах мыло, звуки все отдалены, да так сильно, что начинает казаться, что кажется. Наступает период полного бреда и чуши в голове. Единственное, что он продолжал прекрасно слышать, так это стук собственного сердца, которое вот-вот взорвется от волнения и страха. За дверью послышались нерасторопные шаги, достаточно лёгкие, не свойственные дяде Юре. Значит, это был Рома. В голове пронеслась мысль спрятаться, но было уже поздно. Рома открыл дверь, продолжая держаться за ручку, и уже смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он не казался напуганным или удивленным, скорее злым. Расслабленно злым. Не налетит на него вот-вот с кулаками, орать не будет, но продолжит смотреть. Чтобы стыдно стало, чтобы Антон снова начал копать себе яму, лег в неё, устроившись поудобнее, и сложил руки на груди в ожидании, когда же его закопают. Антон быстро заморгал, опустив взгляд вниз, и затараторил как можно быстрее: — Я знаю, как это выглядит, я знаю, что ты злишься, что не странно. Любой бы злился после такого… — он начал активно жестикулировать руками, не поднимая их. — Я совсем не знаю, что мне нужно сделать или сказать, чтобы ты простил меня, ведь одного извинения точно недостаточно, но всё же извини… Прости меня за то, что испортил тебе день, за то, что… Ударил — так и застряло комом в горле. — Скажи, что мне сделать… — продолжил Антон, начиная заикаться. — Всё что угодно, правда, только скажи. Он наконец поднял голову и столкнулся всё с теми же глазами, которые не выражали, казалось бы, ничего, кроме ненависти. Руки Антона вмиг расслабились. Он перестал нервно качаться взад-вперед и отвёл взгляд в сторону. Разочарование в самом себе. Было ужасно больно как морально, так и физически. Он больше не может. — Я прошу тебя… — прошептал Антон. — Хоть что-нибудь ответь, пожалуйста. Рома продолжал молчать. Его глаза совсем не выражали никаких эмоций, кроме ярости. Больше ничего не остается. — Можешь врезать мне. Хоть со всей силы, если тебе от этого вдруг станет легче. Я не знаю, что мне делать… Голос Антона по-страшному хрипел, как будто его вот-вот прорвёт на слезы. Хорошо, что этого не будет, ведь всё, что можно выплакать, он уже выплакал. Не хватало еще разреветься перед Ромой после того, как он поступил с ним. Это было бы совсем низко. Рома наконец отпустил ручку двери и сделал шаг вперед, оставляя между ними чуть больше метра. Антон прикрыл глаза, готовясь к худшему. И не зря. Точный и сильный удар кулаком прямо в челюсть. Антон тут же качнулся чуть назад, не устояв на месте. Его ладонь машинально потянулась к щеке. Было чертовски больно. Он начал сильно жмуриться, возвращаясь в прежнее положение, будто это хоть как-то поможет. Голова закружилась. Приходилось глотать чаще, чтобы не вырвало. Кое-как собравшись в кучу, он приоткрыл один глаз и посмотрел на Рому. Антон еще не пришел в себя, звон в ушах мешал соображать, вокруг всё плыло, но разглядеть довольное лицо напротив он всё же смог. До ужаса довольное, будто тот выиграл круглую сумму в лотерее или большую виллу в каком-нибудь Монако. — Упал бы хоть ради приличия, — Рома потирал правую руку, чтобы унять боль на костяшках, — Выставил меня слабаком каким-то. Звон усилился, начало сильно шатать. Антон опустил голову, схватившись за неё, чтобы остановить головокружение. — Живой? — тихо спросил Рома, чуть наклоняясь к нему, — Больно? Это еще мягко сказано. Антон кивнул осторожно, совсем слабо, опасаясь свалиться замертво. — Да тише ты, не шевелись… Медленно развернув Антона и чуть надавив ему на плечи, он усадил его на пол. — Скажи спасибо, что не в нос. — Спасибо, — прохрипел Антон, — Блять… Он тяжело дышал, стараясь прийти в себя. Было невыносимо. У Ромы, оказывается, очень тяжёлая рука. Да и церемониться он не стал, вложив всю силу в этот удар. А ведь кто-то каждый день так. Выходит на ринг, получает по морде разок, второй, но продолжает скакать, как попрыгунчик. Антону даже думать об этом страшно, он просто сидя вот-вот в обморок упадет, а те продолжают носиться туда-сюда с кровью под носом. Страшные люди. Страшные и стойкие. Стало чуть полегче. По крайней мере теперь он способен хоть немного расслабиться. Щека ныла, голова трещала, но жить можно. Антон вдруг вспомнил про очки. Вроде всё видит, значит, целые, но проверить всё равно нужно. Он поднял руки, ощупал, всё ли на месте, и как только убедился, что все в порядке, шумно выдохнул, запрокинув голову назад. — Я рассчитал, не боись, — усмехнулся Рома. — Легче? — Вроде… — Мне тоже, — улыбнулся он. Антон сначала не догнал, о чём идёт речь, но как только до него дошло, он открыл глаза и уставился на Рому, смотря на него непонимающим взглядом. Неужели это всё? Так быстро? — Мы в расчёте, — Рома пожал плечами. — Но за это, — он указал на ту часть лица, куда ударил, — я извиняться не буду. — И не надо, — качнул головой Антон. — Заслужил. — Встать можешь? — Не думаю… Вроде уже легче, но перестраховаться все же нужно. Посидит минут пять и попробует, а пока рано. Его простили, всё в порядке, но Антон продолжает переживать. Рома ничего не спрашивал, не пытался выяснить. Стоял, улыбался, как обычно засунув руки в карманы. Это напрягало больше, чем если бы он продолжал испепелять своим жутким взглядом. — Ты даже ничего не спросишь? — осмелился уточнить Антон. Лучше сразу разобраться с этим, иначе он продолжит накручивать и нервничать. — А ты ответишь? — Наверное, нет. Рома склонил голову в бок и спросил еле слышно: — Ну и зачем тогда? Действительно, в этом не было никакого смысла. — Забей, Поттер, — махнул он рукой. — Я забил, и ты забей. — Хватит с меня… — Антон чуть затупил, подбирая нужное слово. — Бить хватит. Рома тихо прыснул и закачал головой. Такой, словно совсем невесомый, лёгкий и, как всегда, открытый. Совсем простой, без всяких шумных дополнений. В Роме чувствовалась жизнь, самая настоящая, которая бежит вперёд, не оглядывается и просто существует в моменте. Прямо сейчас, здесь, на этом крыльце. Антон часто его сравнивал, каждый день с кем-то или чем-то новым. Вот и сейчас снова увидел в нём совсем другое, что не видел до этого. В данную секунду Рома не напоминал ему какой-то предмет, животное или чувство. Напоминал что-то нематериальное и неуловимое. У этого нет названия, даже если оно существует. Рома был настолько нереальным, что захотелось склониться в бессилии. Не свет, а отсутствие тени, звук есть, но не шум. Вибрация, очень-очень слабая, которую не почувствуешь просто так. Стоит произнести вслух, как оно тут же растворится, не желая показываться остальным. Чтобы не знали, не слышали и не догадывались. Антон не мог поверить, что такое существует. Тот простил, доверившись покорно, говорил так, будто ничего и не было вовсе. От его уверенности становилось спокойно и тепло. Настолько, что уже не хочется додумывать, искать какой-то смысл или ждать ножа в спину. На него вдруг нахлынуло ужасно сильное чувство, с которым он просто не в силах совладать. Хотелось поблагодарить за это, сказать спасибо за то, что принял обратно, что не отвернулся, даже если после того, как ранил в ответ. Ранил ведь физически, а это ничто по сравнению с тем, что сделал Антон. Бросил в его же праздник, оставил в неведении. Это было гораздо хуже. Антон поднял руки в немой просьбе поднять его на ноги. Рома, недолго думая, подошел, схватил за запястья как можно крепче и, вернув его в вертикальное положение, тут же отстранился вновь. Было заметно, что он боится. Ему не хотелось лишний раз касаться Антона, потому что в прошлый раз это ничем хорошим не кончилось. Вроде всё только наладилось, стало получаться, но его тут же оттолкнули вновь. Страх Ромы полностью оправдан. Антон понимает это и хочет как можно скорее доказать обратное. Вернуть всё на прежние места, чтобы всё снова стало как было. Больше шарахаться нельзя. Антон резко накинулся на него, сомкнув руки в кольце за его спиной. Вжался так сильно, будто тот сейчас испарится и окажется, что всё происходящее лишь сон. Рома тихо ойкнул, расставляя руки в стороны, и замер. Не шевелился, ничего не говорил и даже не дышал. — Я не понимаю, что мне делать, — пролепетал Антон в чужое плечо. Просто хотелось сказать, без всякого смысла. От усталости, от недосыпа, от боли во всей левой части лица. — Я не понимаю, что ты делаешь, — сиплым голосом сказал Рома. Его руки продолжали быть поднятыми. Антон, так и не ощутив ответный жест, сжал Рому еще сильнее. Всё потому что стыдно, но отстраняться еще хуже. Не хотелось смотреть в зеленые глаза и видеть в них свое жалкое отражение. — Я тебя умоляю, — завыл Антон, — мне и так плохо. — Так отойди, — Рома попытался посмотреть на него, но тот отвернулся, пряча свое лицо. — Да чего ты прилип, а? Он уже и сам не знает. Сто раз пожалел, миллион раз передумал, но отойти не может. Ничего не остаётся, кроме как попросить напрямую. Пока Рома ему не ответит, Антон так и продолжит стоять. Ему было необходимо, чтобы тот обнял в ответ, иначе сгорит от стыда. — Обними, — низким тоном попросил он. Резко, как будто не проговорил, а выплюнул это слово. Напрягся, как в последний раз, и зажмурился что есть силы. — Ты чего… — Мне неловко. Пожалуйста, просто обними. Если Рома не выполнит его просьбу, Антон просто уйдет. Соберётся с силами, отстранится и, не оборачиваясь, пойдет прочь. Перестанет ходить в школу, запрётся в своей комнате. Чуть позже, может, место жительства сменит, имя, паспорт… Уедет так далеко, чтобы его никто и никогда не нашёл. Чужие руки плавно опустились. Ладони мягко легли на спину, чуть замешкав на секунду. Рома опустил подбородок на плечо Антона и шумно выдохнул. Хотелось дёрнуться что есть силы, словно сработал какой-то рефлекс. То, что сейчас происходило с его телом, нельзя было описать словами. Не было разряда, не было как-то не так. Обошлось без привычной боли или внезапно нахлынувшей неприязни. Просто объятия как они есть, как обычно и бывает. Но что-то было. Физическое и совсем незнакомое, что запросто можно было перепутать с тревогой или опасением. Обнимая Римму при встрече, Антон чувствовал прилив сил, эйфорию, медом стекающую с языка прямо в горло. Тепло, уют и витающую в воздухе душевность. Как будто он смог бы абсолютно всё на этом свете, даже взлететь. С Ромой совсем иначе. Что-то похожее на защиту, словно его обернули в воздушно-пузырьковую плёнку, как нечто хрупкое, что нужно доставить в целости и невредимости. Да и эйфории никакой не было, как и тепла. Чувствовалась нарастающая слабость глубоко внутри, расслабление и ощущение, будто наконец-таки можно поднять руки и сдаться. Снять с себя всю ответственность, переложив её на другого, и просто ждать, пока всё сделают за него. Стало противно. Не от этих объятий, не от ощущений, а от того, каким жалким Антон себя почувствовал. Будто так нельзя. Он не имеет права позволять себе быть таковым. Не хочет ощущать чужое превосходство снова. Антон не знает, сколько прошло времени, но как только его мысли достигли апогея, он тут же бегло отстранился, начиная потирать ладонями свое лицо и поправлять взлохматившиеся волосы. Рома опешил на секунду, но ничего не сказал. Его руки чуть потряхивало от холода, ведь все это время он стоял в одной футболке. Как только Антон посмотрел на него и заметил это, тут же засуетился. — Ты это… Говорить было тяжело, будто он не делал этого уже много лет. — Можешь идти, — Антон старался не смотреть на Рому, бегая глазами, глядя себе под ноги. — Извини, что задержал. — Может, останешься? Всё же подняв голову, Антон с прищуром посмотрел подозрительно. Вроде сотворил жуть полную, пусть и пришёл сейчас и извинился. По лицу отхватил, обниматься зачем-то полез… Всё его поведение казалось отталкивающим, по крайней мере для него самого. А Рома простил, предложил остаться, как будто имел память максимум наносекунду от силы и просто забыл. И то, что было минуту назад, и то, что было тогда. В его день. — Зачем? — поинтересовался Антон, начиная моргать чаще положенного. Рома пожал плечами и, опустив уголки губ, посмотрел куда-то в сторону. — Да пошли уже, — раздраженно цокнув, он кивнул в сторону дома. — Считай, ты мне должен. — Должен? — Ну убежал же тогда, не досидел, — нервно усмехнувшись, Рома засунул руки в карманы, пряча их от холодного ветра, — вот досидишь. Тем более у меня торт остался, а его никто не ест. Испортится — плохо будет, так хоть тебе скормлю. — Я хряк, по-твоему, какой-то? — нахмурился Антон. — А если я не хочу? — Заставим, не переживай. Проходя мимо, он специально задел Антона плечом, толкнув чуть грубо, и открыл дверь, приглашая внутрь. Антон замер как вкопанный и выпучил глаза. Оставаться не хотелось по многим причинам, одна из которых — совесть. Он не заслужил, чтобы его приглашали, не заслужил быть здесь и маячить перед глазами. Его должны были гнать ссаными тряпками, а не уговаривать зайти. — Только вот не начинай, — завыл Рома. — Будь проще хотя бы в этот раз. Роме было всё равно. Он ничего не замышлял, не думал ни о чем, вёл себя естественней некуда. Было видно невооруженным глазом, насколько ему наплевать. Будто как только он врезал Антону, вся его ярость тут же сгорела дотла, не оставив после себя даже мелкой пыли или пепла. Забил и всё. Вот так вот просто. У него стоило поучиться. Антону нравилась эта черта, и он очень хотел бы быть таким же. Если он так и продолжит до конца своих дней прогонять все переживания в своей голове, таить обиду на кого-то или обвинять себя во всём подряд, то надолго его точно не хватит. Нужно перенять эту черту у Ромы, научиться отключать голову, отпускать и прощать. Перестать зацикливаться на переживаниях и просто жить эту жизнь дальше. Звучало очень красиво, но до одури сложно. Особенно учитывая то, насколько Антон запустил себя в этом плане. Накручивать что-то стало жизненной потребностью, нервничать казалось необходимым, а переживать за всё подряд уже было как воздух. Как наркотик, с которого не можешь слезть, но продолжишь медленно умирать, если не прекратишь. Дело в порядке. Порядок должен быть везде. Разобраться, понять, расставить приоритеты и просто отказаться. Наплевать на окружающее мнение, иногда и на своё тоже, и расслабиться. Жить не тем, что было раньше или тем, что будет в будущем, а настоящим. — Слышал, что у рыб память три секунды? — внезапно спросил Антон. Рома совсем не удивился такому вопросу и кивнул коротко. — Это миф, — Антон поправил очки. Сам не заметил, как сделал это абсолютно непривычным для себя способом. Именно так, как было «круто». Рома тихо хмыкнул и, судя по его виду, задумался как следует, после чего спросил: — А сколько они помнят? — Как минимум несколько недель. Я тебе больше скажу, — продолжил Антон. — Они могут запоминать своих хозяев и помнят, когда их будут кормить, если это вдруг делают по расписанию. — Ты у них лично узнавал? — на лице Ромы проскочила глупая улыбка. Антон недовольно фыркнул и наконец прошел внутрь дома, пихнув того локтем в бок.

🚬

Всё та же настольная лампа, отвёрнутая к стене, излучающая слабый теплый свет, всё тот же бардак на кровати и вокруг неё. На столе какие-то кружки, на тумбочке фантики, чеки различные. Было странно вновь находиться здесь. Как будто этого больше никогда не должно было случиться. Антона беспорядок ни капли не смущал, всё потому что пространство не его. Нет никакого смысла беспокоится по поводу чужого места и обстановки в нём. Только вот розетка возле кровати издает ужасный звук. Трещит еле слышно, но достаточно, чтобы начать действовать на нервы. Ещё фонарь этот на улице, навязчиво светивший прямо в окно. Из-за него вздохнуть нормально не получается, да и расслабиться тоже. Рома ушёл в душ, оставив Антона одного. Сказал, что тот может занять его кровать, а он, в свою очередь, уйдёт спать в гостиную. Антон согласился, но ложиться не торопился. Оказавшись в пустой комнате, он понял, что больше не сможет быть в одиночестве, по крайней мере этой ночью. Ему хватило. Если рядом никого не будет, он снова начнёт думать, начнёт накручивать и винить себя. Снова не сможет уснуть, хотя так сильно хотелось, и через некоторое время окончательно сойдёт с ума. Антон решил дождаться Рому и попросить, чтобы тот остался. Он готов спать на полу, без одеяла, без подушки, всё равно так сильно устал, что отрубится как и где угодно, лишь бы кто-то был под боком. Нужно было отсутствие тишины, той самой, которую он слушал всё это время, пока сидел в своей комнате, и чьё-то дыхание по близости. На удивление, они хорошо поговорили. Посидели на кухне, чай попили. Антону всё же пришлось есть этот несчастный торт, засовывая его в себя через силу, пока Рома безостановочно болтал на отвлеченные темы, активно размахивая руками. Не успевал договорить об одном, как сразу начинал о другом, больше никогда не возвращаясь к тому, с чего начинал. Тема того вечера больше не поднималась, оно и хорошо, но всё равно было тревожно. По поведению Ромы нельзя было сказать, что он специально избегает, но и обратного утвердить тоже не получается. Когда-нибудь им всё же придется это обсудить. Рома по-любому спустя время начнёт спрашивать, что же тогда произошло, и Антону придётся рассказать. Рассказать так, чтобы не вплетать туда Римму. И всё остальное. Нужно будет заранее продумать историю, которая будет звучать более-менее убедительно. Что-то, в чем нельзя будет усомниться и что-то заподозрить. Самое ужасное, что Антон, даже если бы и хотел, всё равно не смог бы всё вывалить и нормально объяснить, потому что сам толком ничего не понял. Тогда были эмоции, и только. Его голова была полностью отключена, и действовал Антон на полном автомате. Что подсказывал внутренний страх, то и делал, не задумываясь ни секунды. А страх из-за чего? Его выставили не в лучшем свете, пытались доказать то, чего не было и никогда не будет. С ним поделились самым сокровенным, заставляя цеплять на себя эту ношу, с которой придётся слечь в могилу, не спрашивая, хочет он того или нет. На Антона в один момент свалили столько всего непозволительного и пугающего, что взять себя в руки и оставаться в рассудке являлось попросту невозможным. Тем более впервые. Он столкнулся с этим в первый раз. Не был готов, не успел продумать следующие шаги. Ведь даже и подумать не мог. Если мыслить стереотипно, то Римму выдавала только её короткая стрижка. Может, ещё проколотый нос, но это если прям уж совсем из мухи слона делать. Она была женственной, любила розовые оттенки, блестящие вещи и свои золотые кольца в ушах. Не была грубой, движения её всегда плавные, осторожные. Просто девушка. Очень красивая и безумно нежная. Антон был уверен, что всё нормально, у него не было и малейшей мысли. А это разве ненормально? Нормально, просто неожиданно. Впервые лицом к лицу, ещё и таким ужасным способом. Признался, а в ответ и не взаимность, и не отказ. Просто причина, не отговорка, а самая настоящая правда. Опять всё сводится к конфетам. Упаковка тебя привлекает, обёртка выглядит так, словно внутри шоколад. Самая простая, но такая любимая начинка. Только шоколад и ничего больше. Открываешь, суёшь её в рот, а там солёная карамель. Ты не ненавидишь солёную карамель, ты просто не ожидал, что так получится, потому что никаких предупреждений об этом не было. Но ты ешь. Это всё ещё вкусно, пусть и не совсем то, на что рассчитывал. Может, чуть расстроишься, ведь всё же хотелось совсем другого, но не выплюнешь. Сначала чуть скривишь лицо, показывая недовольство, потом тяжело вздохнешь. Как только прочувствуешь, начнёшь слабо кивать головой самому себе, принимая. Проглотишь и возьмёшь вторую. Теперь ты знаешь, что это за обертка. Продолжишь брать эти конфеты, не откажешься от них. Они другие, но не значит, что обязательно противные. В комнату зашёл Рома, на ходу вытирая волосы маленьким полотенцем. На нём уже знакомая Антону растянутая футболка и длинные шорты. — Чё сидишь? — спросил Рома, тяжело вздохнув. Он положил полотенце себе на плечо и засунул руки в карманы. Антон моргнул поочередно сначала левым, потом правым глазом и шмыгнул непроизвольно. Как-то неловко. — Можешь лечь здесь? — очень тихо попросил он, — Я могу на полу устроиться… Рома нахмурился, чуть приподняв подбородок, и посмотрел на него с небольшим прищуром. — Зачем? — Я не усну один. — Ты без пяти минут в коме, — Рома обвёл его фигуру рукой, — Уснёшь. Упрашивать достаточно унизительно, но остаться одному всё же пугало в разы больше. Ещё один раз попробует, но больше не будет. — Я готов хоть сидя на стуле спать, только останься. Перебор, наверное. — Блять, ну… — Рома оглядел комнату. — Не знаю, Поттер. Чё мы, как эти… Он не договорил, но Антон понял. Отчего-то стало обидно, причем сильно. Интересно, что бы он сделал, если бы узнал про Римму? Или это другое? Две девушки — это нормально, им можно. Возможно. Жаль, нельзя спросить напрямую. Нужно молчать, нельзя её подводить. Но лучше бы он этого не говорил. — Ты с Бяшей в одной комнате спишь, когда ночуете? — Ну да. — Тогда чего ты? В голосе Антона слышалась небольшая обида. Может, зря он спросил, тем более таким тоном. В последнее время он слишком мало думает перед тем, как что-то сказать. Может, это исцеление, а может, и наоборот. — Не знаю, — Рома устало потёр лицо. — Ладно, подождешь? Проведя рукой по влажным волосам, он вышел из комнаты, не дожидаясь ответа. Было ли в этой просьбе что-то странное? Антон же не предлагал ложиться в одну кровать, просто попросил остаться и всё. То-ли он недооценивает, то-ли Рома придаёт слишком много значения. И ведь не спросить.

🚬

— Вообще ты крут, — хмыкнул Рома. — И извинился, и отхватить не побоялся. Я бы не смог, наверное… Он устроился на полу, уступив Антону кровать. Лежал на спине и прикрывал предплечьем глаза, пряча их от яркого света фонаря за окном. — Синяк большой будет, ты готовься, — он исподлобья посмотрел на Антона, который, в свою очередь, лежал на самом краю кровати, подпирая голову рукой. — Помазать тебя чем-то надо. — Пусть это будет самое страшное, что могло произойти. Рома усмехнулся и перевернулся на левый бок. Он затих, но через пару минут всё же спросил: — Ты с Риммой-то связывался? Заслышав её имя, стало тревожно. Только сумел расслабиться, как тут же обухом по голове. Как обычно. И розетка эта. Достала уже. — Нет? — неуверенно ответил Антон. — Что она тебе сказала? — Не, чудик, я в ваши дела не лезу, сами разбирайтесь… Значит, она всё же что-то рассказала. Нужно было выяснить хоть что-то, но аккуратно, дабы не вывалить лишнего. Скорей всего, она соврала каким-то образом, и если Антон выдаст другую информацию, будет плохо. — Она была расстроена? — Ебать, ну конечно, — фыркнул Рома. — Кто после такого не был бы расстроен? Она не могла рассказать правду, это точно. Тогда что? — Ты бы был? Вопрос до ужаса глупый, но Антон больше ничего не придумал. — Само собой. И врезал бы тебе на её месте, — он выдохнул шумно, — что, собственно, и сделал. Рома ударил Антона не за себя, а за Римму? Что она наговорила? Нужно как можно скорее заявиться к ней и всё решить. Извиниться, всё объяснить и вернуть всё на свои места. — Почему ты ко мне заявился, а не к ней? — Боюсь, — не медля ответил Антон. — Её? А меня нет? — Всех боюсь. — Наш Шурик, — хохотнул Рома. — Чё планируешь делать? Рома перестал обращаться к нему по имени. Неприятно, но Антон признаёт, что заслужил это, поэтому докапываться не будет. Пусть Шурик, пусть Поттер с Очконафтом. Проживет как-нибудь и без задорного «Тошик». — А что я могу? — Я уже сказал, что лезть в это не собираюсь… — Совета прошу, а не решать всё за меня, — уточнил Антон. — Что бы ты сделал на моём месте? Рома задумался, чуть приподнимаясь, и подпёр голову рукой, повторив позу Антона. — Ну, во-первых, извинился бы за сказанное, — начал он. — Во-вторых, поговорил бы по душам, мол, так и так, что такое бывает. Антон ничего такого ей не сказал. Да, молчал, да, ушёл, но на оскорбления или что-то подобное не переходил. И что значит «такое бывает»? Становилось не по себе. — Она простит? — Ты с ума сошёл, лупа? — возмутился Рома. — Это же Римма. Может, подуется немного поначалу, как все девчонки, но обязательно простит. Ты главное поговори и объясни всё. Он лёг обратно, подмяв одеяло под себя, обняв его одной рукой, и закинул сверху ногу. Антон слабо улыбнулся. Забавно, что Рома всегда спит именно в такой позе. Надо было на день рождения подарить ему какую-нибудь длинную подушку, чтобы удобнее было. Или игрушку мягкую. Он бы принял? Да, без сомнений. Первым делом, когда они зашли в дом, Рома побежал показывать подарок ребят. Груша висела в коридоре прямо в проходе. Не самое лучшее расположение, пройти мешала, но Рома был очень доволен. Каждый раз, когда он проходил мимо неё, бил кулаком, да с такой силой, что та отлетала, освобождая путь. Антон насмотрелся на него и решил повторить. Когда он ударил, груша не то что с места не сдвинулась, она даже не качнулась. Но рука при этом знатно заныла. Оказалось, что эта штука весит гораздо больше, чем он думал, и совсем не такая мягкая, какой кажется на первый взгляд. Камеру, которую он подарил, нигде не было видно. Антону остаётся только надеяться, что Рома будет ей пользоваться, а не положит куда-нибудь в богом забытое место. Дело не в потраченной сумме, а в желании. Антону очень хотелось, чтобы Рома фотографировал. Заставить он его не сможет, к сожалению, поэтому остается только ждать, что тот воспользуется. Если же всё-таки нет — придется просто принять. — Ты услышал меня? Чё в облаках витаешь? — Услышал, — кивнул Антон. — Извиниться и объяснить, — повторил он чужие слова. — По душам, — напомнил Рома и тут же прикрыл глаза. — Это главное. С Риммой должно было быть чуть попроще, чем с Ромой. По крайней мере, руку поднимать она уж точно не станет, а это уже хоть что-то. Только вот страшно, что слушать Антона она совсем не захочет, да и нормально объяснить всё, что у него в голове, кажется чем-то невозможным. Сам с собой поговорил, еле-еле всё понял, а вот донести до другого человека будет ещё сложнее. Нельзя для сравнения упоминать Бога, конфеты тоже не желательно, иначе будет звучать совсем как псих, а по-другому будет тяжело. Антон постарается, ведь она нужна. Римма не приняла его признание, дала понять, что ничего и никогда не будет, но сути это не меняет. Она всё так же дорога ему, всё так же нужна и любима. Антон не хочет без нее, поэтому сделает всё, лишь бы остаться друзьями. Рома перевернулся во сне, напомнив о себе, издав какой-то недовольный звук. Антон перевёл на него взгляд и задержался, рассматривая. Рома как Рома, чего он там не видел? Но отворачиваться не спешил. Мне нравились их руки, их лица. То, как они говорят нежно, как обнимают невесомо. Сдержанно, приятно и так близко. Женщины — это очень важно и безумно круто. Они не решают все проблемы криками, они постоянно берут всё в свои руки и в целом зачастую в разы сильнее любого мужчины, пусть и морально. Они содержат в себе как и необъятную силу духа, так и самую нежную, аккуратную натуру на свете. В женщинах баланс, которым они и притягивают всех вокруг. На женщину можно положиться, её можно послушать. Антон уважал их, ценил очень и старался представлять. То, как вырастет, то, как семью заведёт и будет жить припеваючи. Найдет себе девушку, останется с ней до конца, проживёт и взлеты, и падения. Но на этом всё. В его голове было только то, как всё будет распределено. То, чем будет заниматься она, то, чем будет заниматься он. Антон понял, что никогда не думал о том, чем они будут заниматься вместе. В полностью свободный выходной проснуться в одной кровати и что дальше? Можно позавтракать за одним столом, прогуляться после, целоваться время от времени, но всё это не то. Это могут делать и друзья. Не целоваться, конечно, но каждому своё. Отношения друзей и отношения партнёров разделяет огромный обрыв. Это абсолютно разные вещи, хоть и похожие местами. Ты хочешь меня? В этом отличие, но не самое главное. Дело не только в присутствии страсти или похоти. Ещё множество различных факторов, но этот, пожалуй, один из самых личных и главных, как бы этого ни хотелось признавать. Грязно и пошло, но принять всё же нужно. Это тоже важно. Говорят нежно, обнимают невесомо. Почему-то именно эти слова всё никак не отпускали. Антон наконец отвернулся от Ромы, лёг на спину и постарался прикрыть глаза. Полежал так всего несколько секунд и снова открыл. Нежно и невесомо. Рома с Риммой были ужасно похожи. Внешность, манера, подача. Всё отличалось лишь минимально, почти незаметно, но кое-что всегда бросалось в глаза. Это позволяло их отличать, не путать друг с другом. Рома — парень, Римма — девушка. Пусть почти идентичное поведение, характер, волосы одинаково короткие, глаза зелёные, но Римма осторожная, а Рома, не разбираясь, врежет, вложив в удар всю свою силу. Обнимая Римму, Антон чувствовал себя хорошо, комфортно, а Рому — под защитой. Как за крепкой каменной стеной, в полной безопасности. Комфорт или безопасность? Но ведь были не только эти чувства, ещё много-много других и совсем разных. Антон полностью отказался от чувств к Римме. Сам удивился тому, насколько быстро это сделал, но оно и к лучшему. Всё же она была права, и её стоило послушать. Её слова про Рому всё ещё пугали, но вот тот её вопрос натолкнул его на важную мысль. Он её не хочет сейчас и не захочет потом. Любит, но не так, как нужно, чтобы перешагнуть эту пропасть. Страсть — не самое главное, но без неё далеко не уйдешь. Без неё это только дружба. Антон никогда не думал о Римме в этом плане, а значит, всё же перепутал. Прямо как она и говорила. Его тело передернулось, стоило лишь на секунду вспомнить про те сны. В голове снова костёр, снова чернота вокруг, чужие руки на его спине. Это показывало подсознание, из-за страха одиночества. Антон не хотел этого, всё вышло само по себе, поэтому это не считается. Это не желанная страсть, а фальшивая и неправильная. Тем более всё уже прекратилось, не стоит на этом зацикливаться. Но ведь это впервые. До этого Антон не только к Римме такого не ощущал, но и ко всем остальным, кто ему нравился. Хотелось быть рядом, хотелось касаться, разговаривать, но ни в коем случае что-то большее. Да, ко всем до Риммы тянуло не так сильно, как к ней, но итог всё равно один. А Рома снился. Слишком откровенно, открыто и ярко. Непозволительно близко и так часто. Антон зажмурился, стараясь абстрагироваться от себя же. Постарался откинуть все надуманные ощущения и прочувствовать по-настоящему. Представил по новой, вспомнил всё в мельчайших подробностях. Не противно. На деле очень страшно, но не неприятно. Как будто с этим можно жить, если постараться. Что-то безумное, но не смертельное. Взгляды… О каких взглядах она говорила? Антон не замечал за собой ничего такого. Он одинаково долго рассматривал всех, не только Рому, так о чем речь? Я вижу в тебе себя и хочу, чтобы ты поверил. В то, что это нормально. Антон с этим и не спорит, ведь это правда нормально. Но не если коснётся его. Почему? Себя хочется осуждать, пресекать и ненавидеть. Всё можно только другим, всем вокруг, кроме тебя. Как только ты окажешься в этом кругу — тебя убьют. Может, морально, может, физически, и совсем не понятно, что из этого лучше. Сейчас не захотелось убегать. Захотелось задуматься и понять. Антон чувствует себя Индианой Джонсом, убегающим от большого валуна. Бежит вперёд, время от времени оглядываясь назад, проверяя, как скоро его задавит, хотя уже давно мог бы просто прыгнуть в сторону. Сойти с этой тропинки, упасть в траву рядом и отдохнуть. Опасность миновала, спешить некуда, поэтому можно просто спокойно подумать и больше никуда не спешить. Думая о одноклассницах, о случайных прохожих девушках на улице, о Римме в конце концов, с ним ничего не происходит. Никаких мыслей, лишь небольшая тревога, которую Антон испытывает касательно всего вокруг. Он не знает, какого их целовать, но представить может. Скорее неловко, чем приятно. Может даже немного противно, хотя это уже дело брезгливости. А что, если парни… Антон старался не думать об этом, даже когда всё само по себе лезло в голову. Отрицал, отгонял эти мысли как можно дальше, не желая заострять на них внимания. Но сейчас он не хотел. Вдруг всё это стало чем-то очень важным, будто не пустой звук, а что-то действительно нужное. Всё ещё жутко, но было пора взять себя в руки. Жаль, что Антон пришёл к такому выводу только после того, как отхватил по лицу. Почему-то в голову тут же пришёл Богдан. Антон нахмурился, стараясь выгнать его образ из своей головы. Точно нет, о таком даже думать не хотелось. Богдан не просто друг, это его брат, а впутывать свою семью в такие размышления нельзя, это уже совсем бред. Грёбаная розетка продолжает трещать. Взять Бяшу? Тоже как-то не по себе от этого. Это же Бяша. Хотя Антон считал его достаточно милым и часто засматривался на то, как тот улыбается по-свойски. Если считаешь другого парня милым, это что-то значит? Так можно? Про Богдана он тоже мог подумать в таком ключе. Антон считал его красивым, часто думал о том, как тот классно и уютно выглядит, когда весь уставший разваливается за партой, зарываясь в свою толстовку. В целом очень много рассматривал его и подмечал что-то, хоть никогда и не говорил вслух. Но так было и с девчонками. Далеко не со всеми, но было. Антон отказался уже от двух, и казалось бы, что можно сделать выводы, но кое-кто все же остался. Он избегал как мог, думал, что и без него обойдется, но других вариантов больше не было. Разве что какой-нибудь Хабиб… На него Антон не засматривался. На самом деле он понимал, что тот симпатичный, но не позволял себе даже думать об этом. Потому что человек он так себе, значит, автоматом не заслуживает такого лестного внимания. Это целая система. Становилось страшно. Думать о Роме было проще всего, как минимум потому что он рядом. Лежит на полу, дышит громко. На него можно посмотреть, оценить и представить как следует. Что если? И тут же блок. Будто мозг просто смазывает эту картинку, не позволяя увидеть. Сам настырно пихал во снах, а как только это понадобилось наяву, тут же отключился. Антон облегчённо выдохнул. Оно и хорошо, ведь он был совсем не готов к этому. Левая сторона лица неприятно заколола. Антон поднёс руку к щеке, аккуратно коснулся её и тут же прошипел от боли. Спать придётся на правом боку.

🚬

— Если вы думали, что я вам дам выспаться после вчерашнего, хуй там плавал, — дядя Юра прошёл к окну и отдёрнул шторы. — Утро доброе, шумахеры, — захлопал он в ладоши. — Кто не встанет через десять секунд, на того вылью ведро воды из-под грязной швабры. Антон чуть приподнялся, стараясь разлепить глаза. Рома в свою очередь ещё больше зарылся в одеяло, прячась от солнечного света. — Раз… — начал считать дядя Юра. — Два… Рома стал медленно подниматься с пола. — Семь… Восемь… Дядя Юра прекратил считать и вышел из комнаты. Рома встал напротив кровати и рукой приказал Антону встать. Тот, конечно же, не послушал. Не потому что упрямился, а потому что сил после сна особо не прибавилось. Ощущение, что и не спал вовсе. — Девять… — продолжил дядя Юра, вернувшись в комнату с пластиковым ведром в руках. Рома схватил Антона за запястье и поднял на ноги, придерживая его руками за талию, чтобы не свалился обратно. — Ебануться… — прошептал дядя Юра, завидев лицо Антона. — Это ты где так? — Скорее кто… — Сына, ты? — спросил он у Ромы. Антон хотел посмотреть на него, но не мог, ведь его всё ещё крепко держали и не давали развернуться. Рома молчал, но почувствовалось какое-то слабое движение позади. Возможно, он пожал плечами. — За дело хоть? — усмехнулся дядя Юра. — А ты чего, — он снова посмотрел на Антона, — что, сдачи не дал? — А он начал, — прохрипел Рома. — Неудачно, по всей видимости. Лицо-то у тебя не разноцветное. — Удар просто хороший был, — он шумно сглотнул, — вот и не осталось ничего. — Антон, респект, — хохотнул дядя Юра. — Решили конфликт хоть? Оба быстро утвердительно закивали. — Отлично, хоть что-то. Сын, обработай его хоть херней какой, как он в школу-то в таком виде? — Чем? — Да возьми там на кухне в ящике мазь. Она почти закончилась, но хватить должно. Дядя Юра поставил ведро с водой и вышел из комнаты. — Шумели пол ночи, теперь ходи невыспавшийся, — заворчал он громко. — В следующий раз реально вылью! — крикнул отец перед тем, как скрыться в своей комнате. Антон знал, что дядя Юра дома, Рома его предупредил. Он рано лёг, поэтому они вчера так и не столкнулись. Поскольку отец не выходил и ничего не говорил, они с Ромой думали, что их разговоры и шум посуды с кухни ему никак не мешает. Видимо, ошибались. Таким угрюмым он его ещё не видел. — А он мог? — спросил Антон, посмотрев на Рому через плечо. — Папа достаточно злой, когда не выспится... — Можешь уже отпустить, если что, — напомнил он Роме. — Ой, извини, — он тут же отстранился. — Тоже не выспался, ничего не понимаю. Рома схватился за переносицу и зажмурился, мотая головой влево-вправо. Выглядел он и вправду знатно помятым. Футболка с плеча спадает, снова башня эта на голове, красные глаза, лицо опухшее. Какая-то уже знакомая картина. — Пойду поищу этот… — он защелкал пальцами. Так и не сумев вспомнить нужное слово, Рома махнул рукой и пошёл на кухню. Тепло от чужих ладоней так и осталось на теле Антона. Ощущалось странно, но он ничего с этим не сделал. Не смахнул по привычке, не поёжился. Пускай будет, мешает что-ли? Касания от Ромы стали восприниматься в разы легче. Это маленькая, но победа, как считал сам Антон. Он всё больше начинает походить на нормального человека. Было и было. Особо не думает, не зацикливается. Конкретно сейчас, конечно, а не всегда, но всё же. Рома вернулся с белым тюбиком в руках. Он остановился напротив Антона и стал разглядывать его лицо. — Видишь нормально всё? — уточнил он сухо. — Я без очков, — прищурился Антон, оборачиваясь на тумбочку, чтобы взять их. Рома тут же остановил его, положив ладонь на макушку, и развернул обратно к себе. Он приблизился и стал рассматривать, бегая глазами по месту удара, всё так же держа Антона за голову. Между ними было от силы сантиметров десять. Антон тут же перестал дышать. Вот сейчас представилось. Так спокойно и без лишней суеты вперемешку со страхами. — Блять, да не вертись ты… Рома выдавил немного мази себе на большой палец и стал размазывать по чужой щеке. Делал это аккуратно, сильно не давил, старался обойтись без излишней грубости, хотя всё равно получалось довольно жёстко и резко. Антон тихо шикнул, когда тот в очередной раз провёл по самому болезненному месту. Зрачки Ромы тут же расширились. — Порядок? — Я вообще и сам бы мог… Он изначально не понял, зачем Рома стал этим заниматься, но ничего не сказал. Может, сообразить не успел, а может, хотел. — Так и что молчим? — Рома нахмурился, протягивая мазь. — Вперед и с песней. Как только он отошёл, стало невыносимо холодно. — Через пару дней полегче станет, — объяснял он, поднимая вещи с пола. — Пока походи такой красивый. Рома сгрёб в охапку всё, на чем спал, выпрямился и посмотрел на Антона. Усмехнулся, отрицательно закачав головой, и вышел из комнаты. Не сказать, что это было что-то прям мегаприятное и крутое, но совсем по-другому. Антон смог представить хоть и на несколько секунд, но в мельчайших подробностях. Как в своих снах. Слегка затошнило, живот заболел, но больше ничего такого. Ни плохого, ни хорошего. Но навязчивое желание сделать кое-что никуда не ушло. Когда лицо Ромы было непозволительно близко, Антон передёрнулся, стараясь сдержаться, чтобы не укусить того за нос. Так сильно хотелось, что если бы Рома не наругался на него вовремя, он бы, наверное, всё же сделал это. Ощущение, что Рома своим кулаком выбил из него привычное чувство тревоги. Вот так просто, одним махом, за одну секунду. Иначе объяснить такое спокойствие было нельзя. Что внутри, что снаружи было никак. Ничего не беспокоило, но и не радовало. Просто человек со своими человеческими штуками. Хотелось воды, да побольше, и всё на этом. Что вчера перед сном, что сейчас, с утра, было легко. Антон действовал и говорил так, как будто ему глубоко наплевать на всё вокруг. На то, о чём думать, что делать, где и с кем он находится. Возможно, дело в усталости, в том, что вчерашняя истерика высосала из него все оставшиеся силы. А может, просто так, без причины. Если легко, то какая разница, почему? Такой ветер в голове на вес золота, нужно схватиться за этот момент и просто прожить его. Пока может, пока ведется на это. Пока поверил, что что-то бывает просто так. Прямо как и хотел. Не париться и существовать, прямо как Рома. Жить сейчас и не думать потом. На кровать запрыгнул Тоня, издав свой привычный кошачий звук, похожий на стариковское «эть». Антон наклонился к нему и принялся активно чесать за ушами, да и в целом везде, где тот требовал. — Зверёк, — прошептал Антон, после чего кот плюхнулся на бок. — Ты очень грязный... Его шерсть была местами липкая, в каких-то опилках, а нос весь в земле. Обычно Антон не стал бы прикасаться, но сегодня очень даже охотно. Наплевать, что грязный, что пахнет от него влажным мхом, что не очень приятно. Это ведь не смертельно, а это главное. Почешет, потом помоет руки, и всё будет как прежде. Как только Тоня убежал, заслышав шуршание знакомой ему упаковки, Антон закрутился на месте в поисках телефона. Нужно было наконец ответить Богдану, да и отцу написать, ведь он совсем забыл предупредить его, что придёт только на следующий день. Нащупав его в кармане спортивных брюк, он оглядел себя. Как пришел, так и завалился спать. Нехорошо. Захотелось в душ и переодеться. Первым делом Антон написал папе, что всё хорошо и где он находится, далее пошел отвечать Богдану. Сообщений от него было свыше двухсот, поэтому на это ушло достаточно много времени. Сегодня выходной, значит, он проспит до обеда и только тогда ответит. Антон начал переживать, ведь всё же его он тоже обидел. Игнорировал, в известность не поставил. Поступил совсем не как друг. Выйдя из диалога с Богданом, он тут же подумал о Римме. По переписке нельзя, только лично и желательно как можно быстрее. Им есть что обсудить.