Wild West

***

Глухие шаги были едва различимы под гулом нещадного ветра, качающего сухую траву. Они были неспешны, иногда идущий человек спотыкался и чуть ли не падал. Ноги подкашивались и слегка содрогались. Что-то было не так в этой походке. Слишком медленной, чтобы быть целенаправленным движением, и слишком упорной, чтобы быть простым падением. Будто человек отчаянно боролся за свою жизнь… Пекло подошв сквозь тонкую подметку единственного уцелевшего ботинка сливалось с пекущей болью на левой стороне лица, плеча и руки. Это был сплошной, пульсирующий кокон агонии, от которого некуда было деться. Воздух, обжигающе горячий, обдувал раны и вносил в них новые иглы. Она не плакала. Слез не осталось. Их выпарил тот самый огонь, что теперь горел только внутри. Стоп, она? Сейчас, в полубреду, под натиском ветра и боли, она казалась хрупкой, беспомощной тростинкой. Но если бы кто-то заглянул под поля её стетсона, то увидел бы не только боль. В зелёных глазах с редким, карим оттенком теплился совсем крошечный, но живой огонек. Не надежды… её не осталось. Скорее, безумного, животного упрямства. Жить. Её волосы, выбившиеся из-под шляпы, под призрачным светом луны отливали темно-вишневым, а кончики, будто опаленные, были угольно-черными. Довольно необычный оттенок для вольных прерий Запада, словно отметина. Ветер трепал кожаные лоскуты её куртки - некогда добротной, а теперь потрепанной, со следами копоти на плече, в некоторых местах потертой. Под ней виднелся простой джинсовый топ. Джинсовая же юбка, чуть выше колена, окаймлённая оборкой из грязновато-белой ткани, обвела вокруг ног. Слегка спадающий ремень на поясе болтался, пряжка тускло поблескивала. Она шла, а вернее, волочилась сквозь дым, которого уже не было. Сознание плыло где-то рядом, за толстым стеклом шока. А дым было просто условностью, просто воспоминанием. Плохим, мутным от шока и боли. Рядом с девушкой покорно шла лошадь, тоже уставшая и томно покачивающаяся, словно медведь косолапый. Кажется, Аппалуза. Знаменитая пятнистая порода, выведенная индейцами не-персе, невероятно выносливая, с покладистым нравом и крепкими копытами. Идеальна для долгих переездов по пересеченной местности Прайриленда - сей территории. Сама кобыла была леопардовой - белая шерсть по всему телу с многочисленными небольшими темно-гнедыми или черными пятнами, как звездное небо. Грива и хвост белые с темными прядями. На крупе лошади, рядом с седлом простой, рабочей конструкции, темнело не пятно, а большая, запекшаяся корка крови. Это была не её кровь. К счастью. Незнакомка иногда невольно касалась шеи кобылы, поглаживая. Себя успокоить хотелось, да и уставшее животное, что кажется, набегалось на сегодня. Девушка не знала куда идет, все плыло. Хотелось по-человечески отдохнуть в тепле и безопасности. В голове всплывали отрывки, такие далекие, будто это лишь сон. Не реальность. Неужели она бежит от проблем? Нет. То есть… не совсем. Вот пронесся отрывок, кажется, четверо мужчин подошли к забору их дома, одежда дорогая, но пыльная, лица скрыты тенью от шляп. Отец выходит на крыльцо, вытирая руки. Разговор начинается спокойно, но голоса быстро набирают громкость… – «Цена более чем справедлива, мистер Картер.» – «Земля не продается. Здесь кости моих предков и корни моих детей. Тут разговор окончен.» Отец поворачивается спиной - жест неслыханной дерзости по меркам прерий. Один из незнакомцев делает шаг вперед, его рука нервно ложится на рукоять кольта. Но второй, старший, останавливает его едва заметным движением. Они уезжают. Но их молчание было страшнее любой угрозы. Ночью. Во вчерашнюю роковую ночь, они снова приехали на своих верных скакунах. Подожгли все. Успела убежать лишь девушка, которая любила посидеть на выступе скалы и посмотреть на звёзды. Неужели судьба решила её спасти? А надо было вообще ей задерживаться на том проклятом выступе? Её семья погибла в пожаре. Отец, мать, сестра младшая. Девушка бежала. В страхе за свою жизнь. Разве это было верным решением? Оставить все и пустится в бега. Она не уверена. Испустив протяжный стон, девушка покачнулась и резко остановилась, прикрывая глаза. Больно в груди. Сердце болит. Оно рвалось на части от стыда, от горя, от бессилия. Она… она хочет отомстить. Она должна. Но как? Тут её кобыла заржала, слегка поднимаясь на дыбы. Уши были торчком и смотрели в сторону небольшого холма. Девушка вздрогнула и открыла глаза, смахивая предательскую влагу с ресниц. Огляделась, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Никого. Только ветер, да сухая трава, да эти проклятые скалы. Сама лошадь не унималась, все ржала и потом даже назад попятилась. Женя замерла, сердце заколотилось уже по-новому - от животного страха. Они нашли её? Она вгляделась в темноту у подножия холма. Ничего. Тишина. — Что там? — прошептала она, бессознательно сжимая потные ладони в кулаки. А кобыла не успокаивалась. Аппалузы славились не только выносливостью, но и отменным зрением и чутьём, доставшимися от диких предков. Они чуяли волка за милю. Да любого существа вообще. — Тихо, Комета, тихо… — прошептала незнакомка, но её голос дрожал. Рука сама потянулась к поясу, к тяжёлому, неудобному грузу. Её пальцы обхватили рукоять револьвера. Доставшегося от отца. Старого капсюльного “Кольта-Уолкера”, который папа хранил больше для памяти, чем для дела. Он был неповоротлив, долго перезаряжался, а ствол внутри был изношен. Он мог дать отпор на близкой дистанции, мог напугать. Но в настоящей перестрелке, против людей с винчестерами? Был скорее блефом, чем защитой. Риск проиграть в дуэле был не просто высоким… он был неизбежным. И тут из-за холма донесся низкий, хриплый смешок. У самого подножья заиграли тени, постепенно формируя очертания людей. А если быть точнее - мужчин. Но не так, что сожгли её ферму, а… других. Ковбои? Или грабители? — Смотри-ка, Билл, — прозвучал хриплый, небритый голос. — Говорил же, почудилось мне что-то. А это девчонка с лошадкой. Заблудилась, поди. Из-за валуна выпрямилась сначала одна фигура, затем вторая. Нет, не всадники, пешие. Одежда поношенная, лица скрыты тенью от полей шляп. Но в руках у них были не винтовки, а длинные, тяжёлые ножи, которые они держали непринужденно, как продолжение руки. Охотники. Но, не на дичь явно. — Красивая масть, — сказал второй, тот, что помоложе, его голос был слащавым и скользким. — Аппалуза. Цена хорошая. И девчонка… ничего себе. Они начали медленно расходиться, пытаясь зайти с двух сторон, отрезая ей путь и к тропе, и к открытой степи. Точно грабители. Стервятники пустошей, подбирающие то, что плохо лежит. Они увидели одинокую, раненую добычу и решили, что фортуна им улыбнулась. Девушка сглотнула, напрягаясь и в суматохе оглядываясь по сторонам. Незнакомка отступила на шаг, прижимаясь спиной к теплому боку Кометы. Лошадь вздрагивала всем телом, готовясь к прыжку или к удару. Страх в груди девушки сжался в тугой, ледяной комок. Она одна. У неё плохой револьвер. Она ранена. Они - двое здоровых амбалов. Не равные силы. Тут она точно потерпит очередное поражение. Ее рука с оружием дрогнула. Она вытащила его из-за пояса. Тяжёлый, нелепый кусок металла и дерева. Сейчас. Сейчас надо стрелять. Или кричать. Или бежать. Но ноги не слушались. Голос застрял в горле. А палец на спуске дрожал. Страх поглотил девушку с ног до головы. Пропала она. — Ого, оружие! — фальшиво удивился первый, Билл. — Да брось ты его, дитятко, а то поранишься. Мы не злые. Мы… проводим тебя до безопасного места. Он сделал еще шаг. Расстояние сокращалось. Достаточное для броска. – Я… я не ребенок, – выдавила из себя девушка, но это выглядело даже смешно. Голос был хриплым и сбивался. – отойдите от меня! Именно в этот момент, когда незнакомка почувствовала, как её воля гаснет под грузом паники, а старый “Уолкер” казался бесполезной игрушкой, сверху, со скалы за её спиной, раздался новый голос. Не громкий. Спокойный. И от этого - в разы более опасный, чем все угрозы грабителей. Нет, не наигранный. Абсолютно спокойный, не такой как у многих мужчин на Западе. Не спрятанный за маской лжи и похоти. — Дальше шагнешь и дырку в шляпе получишь. Бесплатно. Девушка вздрогнула и едва не выронила револьвер. Грабители замерли, как вкопанные, резко запрокинув головы. На уступе скалы, над самой тропой, сидел в седле мужчина средних лет. Неизвестно, сколько он наблюдал. Его винчестер лежал поперек седла, ствол смотрел вниз. Двое его людей, более молодых парней, стояли по флангам чуть ниже, тоже с оружием наготове. Они появились так тихо, что даже Комета, учуявшая чужих с холма, не почуяла их сразу. Мужчина, которого звали Билл, медленно опустил нож, его наглое выражение сменилось на расчетливое. — Дело мирное, старина, — забормотал он, отступая. — Девушка одна, подумали, помощь нужна… — Вижу, как помогаете, — сухо отрезал мужчина, не меняя позы. — Ножами машете. Убирайтесь. Пока можете. Молодой грабитель что-то проворчал, но его старший товарищ резко дернул его за рукав. Двое медленно, пятясь, растворились в темноте у подножия холма, а затем послышался быстрый топот… они побежали прочь. Испугались или решили побыстрее удрать? Одно другому не мешает в принципе. Только когда звуки их шагов затихли, красноволосая выдохнула. Её колени подкосились, и она едва удержалась на ногах, ухватившись за седло Кометы. Револьвер отца тяжело повис в ее опущенной руке. Наверху, на скальном уступе, трое мужчин переглянулись. Ветер донес до нее обрывки напряженного шёпота. – Спустимся к девчонке? Выглядит, будто готова рухнуть. – Это был более молодой, слегка нервный голос, полный сомнения. – Я спущусь, – раздался в ответ спокойный, низкий баритон, в котором не было ни тревоги, ни спешки. – Вы оставайтесь здесь. Прикроете, если что. И смотрите в оба - те двое могли вернуться не одни. Раздался чёткий, неторопливый стук копыт о травянистый склон. Не спуск вскачь, а осторожное, контролируемое движение. Красноволосая не обернулась, лишь сжала пальцами потную кожу седла. Она слышала, как крупная лошадь остановилась в нескольких шагах сзади, услышала легкое звяканье стремени и скрип кожи, когда всадник спешился. Шаги приблизились. Негромкие, тяжелые, уверенные. Они остановились рядом, но не слишком близко, оставляя ей пространство. Сначала она увидела стоптанные, но крепкие сапоги, запачканные дорожной пылью и глиной. Потом взгляд скользнул вверх по длинному, поношенному дастеру из вощеной ткани до лица. Мужчина был средних лет, может, под пятьдесят. Лицо его было изрезано не столько возрастом, сколько солнцем, ветром и какой-то внутренней, затаенной суровостью. Седина висками проклевывалась в тёмных, коротко подстриженных волосах. Но больше всего ее поразили глаза - серого цвета, что было на удивление, редким цветом. Они смотрели на неё без праздного любопытства, без жалости, но и без угрозы. Скорее, с холодной, профессиональной оценкой: раны, состояние, оружие в руке, лошадь. По ней было видно, что она нуждалась в помощь. – Те грабители, – сказал он, кивнув в сторону скрывшихся в темноте бандитов. – Могли и хуже быть. Повезло, что мы рядом оказались. Его голос был ровным, без эмоций, как если бы он констатировал погоду. Он не спросил, кто она, не спросил, что случилось. Его взгляд, скользнув по обгоревшему рукаву её куртки и задержавшись на стареньком “Уолкере”, уже всё понял. Или, по крайней мере, понял самую суть. – В твоём состоянии, с таким железякой, – он едва заметно мотнул головой в сторону её револьвера, – далеко не ускачешь. Следующая встреча может закончиться иначе. Он помолчал, давая словам осесть. Потом, не дожидаясь ответа, повернулся к своей лошади - мощному вороному мерину с умными, спокойными глазами. Вытащил из седельной сумки флягу. – Вот, – произнёс он, протягивая ей флягу уже не как подачку, а как необходимый ресурс. – Пей. Медленно. Потом коня напои. Этот простой приказ, касающийся и её, и Кометы, вывел Женю из ступора. Он говорил с ней не как с жертвой, а как с человеком, от которого зависит ещё одна жизнь. Она молча взяла флягу, дрожащими руками открутила крышку и сделала несколько мелких, жадных глотков. Вода была тёплой, с привкусом кожи и металла, но казалась лучшим, что она пробовала в жизни. Потом, осторожно, она поднесла флягу к морде Кометы, начав выливать воду. Аппалуза жадно начала хватать воду языком. Она тоже устала и истощилась. Ей тоже нужен отдых. Мужчина наблюдал, а затем, так же без лишних слов, достал из сумки жестяную коробку и рулон бинта. – Ожоги и раны надо обработать, – сказал он. – Будет жечь. Зато гнить не начнет. Женя, всё ещё не проронив ни слова, кивнула. Она была слишком измотана, чтобы сопротивляться, слишком опустошена, чтобы стыдиться. А в его спокойном голосе была странная, суровая опора. Как у родного отца. Мужчина начал медленно обрабатывать раны и ожоги. Наверно, это было не лучшим местом для привала, но если они будут брать эту девчонку с собой, то вряд ли уйдут куда-то дальше. Уж лучше здесь, чем плестись к лагерю банды. – Как вас зовут, юная леди? – неожиданно спросил он, не отрываясь от работы, но его серые глаза на мгновение встретились с её зелёными. Вопрос прозвучал старомодно, почти галантно. В их время, в идеальном мире, каждый мужчина был обязан защищать любую девушку, помогать им. Старая закалка фронтира… Правда, фронтир давно стал жестоким, и далеко не все этой закалке придерживались. Но в его голосе это правило звучало как непреложный закон. Девушка задумчиво уставилась в пожухлую траву у своих ног, будто решая: сказать ли этому незнакомцу свое имя? Почему-то, хотелось доверять мужчине. Он выглядел более дружелюбно. Да и вряд ли стал бы помогать, если бы желал зла. – Е… Евгения, – выдохнула она наконец, голос был хриплым, слабым. – Евгения Картер. Он кивнул, как будто принимая к сведению важную информацию, и вернулся к перевязке. – Картер… – протянул он задумчиво. – Знакомое имя в этих краях. Чести много было у твоего отца, Томаса Картера. Землю свою берег, как зеницу ока. При упоминании отца у Жени внутри всё оборвалось. Слёз не было, только острая, сухая спазма в горле. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. – Я - Сайлас Клейтон, – представился он наконец, завязывая последний узел на бинте. – Эти двое на скале - Илай и Рик. Мои люди. Он откинулся назад, оглядывая свою работу, а потом его взгляд снова стал тяжёлым и проницательным. – Так, мисс Картер. Они пришли за землёй, а когда не получили - пришли за жизнью. Старая песня. Он не спрашивал. Он констатировал. И в его словах не было сомнения. Ни капли. – Знаешь, кто именно? Видела лица? Слышала имена? Женя снова, с мучительным усилием, покачала головой. – Нет… Темно было… Они в масках… – её голос сорвался на полушепоте. – Но голос… у одного был хриплый, как будто глотку песком натер… Хотя нет. Они кажется, говорили и… одного звали… кажется, что-то на букву “Б”... Сайлас молча выслушал, его лицо оставалось непроницаемым каменным рельефом. – Хриплый голос, имя на “Б”, – повторил он, и в его глазах промелькнула тень – не узнавания, а понимания, что таких “хриплых голосов” в Прайриленде может быть с дюжину. Как и имена на букву “Б”. Потом он тяжело вздохнул, и этот вздох казался усталым от множества таких же историй, которые он слышал за свою жизнь. Он поднялся, кости его коленей хрустнули. Подошёл к своему вороному коню, что терпеливо ждал, и вытащил из другой кобуры не её старый “Уолкер”, а свой револьвер. Тяжёлый, ухоженный “Миротворец” с рукоятью, почерневшей от времени и тысяч хваток. Он вернулся и, не торопясь, опустился перед ней на одно колено, положив оружие на плоский камень между ними. Металл холодно блеснул в свете холодной луны. – Евгения Картер, – произнёс он, и теперь его голос приобрёл неумолимую, ритуальную чёткость. – Ты осталась одна. У тебя есть боль, которая никогда не уйдёт. У тебя есть конь, за которого ты теперь в ответе. И у тебя есть этот старый пистоль отца, что хорош разве что для памяти. Он указал пальцем на лежащий между ними револьвер на камне. – А это - орудие. Не память. Не игрушка. Оно создано для одного: чтобы сводить счёты. И сейчас у тебя перед глазами два пути. Он поднял палец. – Первый. Мы проводим тебя до нашего лагеря. Там дадут кров, работу в прачечной или на кухне. Боль потихоньку притупится. Ты выживешь. Но каждую ночь будешь просыпаться от одного и того же кошмара. И смотреть в пустоту. И чувствовать, как эта пустота съедает тебя изнутри. Пока не останется одна скорлупа. Это - путь тихой смерти. Долгой. Он поднял второй палец, указывая на револьвер. – Второй. Ты берёшь в руки настоящее железо. И с этого момента твоя боль меняет имя. Она больше не горе. Она - самое настоящие топливо. Топливо для мести. Она будет жечь тебя изнутри, не давая уснуть, не давая забыть. Она будет вести тебя по следам тех, кто это сделал. Пока ты не найдёшь тот хриплый голос. И не приведешь с ним счёт к концу. Это - путь долгой ночи. Полной опасности, крови и холода. Новых приключений и испытаний. Сражений, перестрелок, холода, боли. Но это - путь, на конце которого может быть покой. Не забвение, а покой. Он замолчал, дав ей вдохнуть эту ледяную, неумолимую правду. Ветер стих. Даже Комета замерла, как будто чувствуя вес момента. – Выбор за тобой, мисс Картер. Остаться в мире живых, но стать скрытной блохой. Или взять оружие и стать охотником на этих мелких блошек. И тем, и другим путь будет долог. Но только один из них - твой. Сайлас откинулся назад, убрав свои руки прочь, оставив её наедине с револьвером, с его холодным блеском и тем выбором, что висел в воздухе между ними. Выбором, что дальше может как и быть полон спокойствия, так и холода, жестокости. Мести… Женя смотрела на “Миротворец”. Потом на свою дрожащую, перебинтованную руку. Потом - куда-то вдаль, туда, где должно было быть её домом, а теперь был только пепел. В её зелёных глазах отражалось пламя заката и борьба. Страх перед долгой ночью. И ужас перед вечной, тихой пустотой. Она не хотела умирать, пока не заставит почувствовать то, что заставили испытывать её. Боль и мучение. Её рука медленно поднялась. Казалось, она двигалась сквозь густой, невидимый туман усталости, муки и сомнений. Пальцы, шершавые от пепла и стянутые свежими бинтами, дрожали. Они зависли над рукоятью револьвера, почти касаясь её. Такого красивого оружия, наверно, носить этот револьвер - честь для Сайласа. Внутри неё бушевала буря. Одна часть, всё ещё детская и напуганная, кричала: – «Нет! Отойди! Это путь в ад! Они довезут до форта, там будет безопасно, будет тепло, будет сон…» Но другая часть, новая, рожденная в огне и пепле, отвечала ледяным шепотом: «Безопасность? Ты видела, что они сделали с твоей безопасностью. Тепло? Огонь, что сжег твою семью, уже остыл. А сон… ты будешь видеть их лица в каждом кошмаре. И будешь знать, что они дышат тем же воздухом, смеются, живут, пока твои лежат в земле». – выбор очевиден. Она не сложит голову, пока не отомстит. Пока те черты не будут гнить в адских чертогах под землей. Её пальцы сомкнулись вокруг рукояти револьвера. Дерево было холодным и твёрдым, насечки врезались в кожу, обещая надёжный, смертоносный хват. Она подняла револьвер. Он был невероятно тяжел. Нет, физически, она держала и молотки, и вёдра с водой тяжелее. Он был тяжёл судьбой, которую теперь принимала на себя Женя. Она посмотрела на Сайласа. Не на его лицо, а прямо в глаза, в эти серые, всё понимающие глаза. В её собственном взгляде не осталось ни колебаний, ни страха, ни даже ярости. Там было нечто холодное и окончательное. Решение, выкованное в горниле потери. Голос, когда она заговорила, не дрогнул. Он прозвучал низко, хрипло, но с железной чёткостью, разрезав вечернюю тишину. — Я выбираю второй путь. Приговор. Себе и тем, кого она ещё не знала. Но ведь, не важно, кто они и какие они. Раз помогли - значит Женя им обязана. Обязана взаимной помощью, но цель у неё другая - отомстить. Сайлас Клейтон улыбнулся краешком губы, в глубине глаз, на долю секунды, мелькнуло что-то вроде старой, знакомой скорби. Он видел, как рождаются такие, как она. И знал цену, которую им предстоит заплатить. Он медленно поднялся, кости снова тихо хрустнули. — Значит, так, — произнес он голосом, который теперь звучал более мягко, по-отцовски тепло. — Добро пожаловать в долгую ночь, Джин. Он повернулся к своей лошади, но не для того, чтобы уйти. Он вытащил из седельной сумки кожаную патронташницу и протянул ей. — Сначала научишься его заряжать, чистить и метко стрелять. Потом - всему остальному. — Затем он кивнул в сторону Кометы, которая терпеливо наблюдала за всем происходящим. — И её научишь не бояться выстрелов. Аппалуза умна, справится. Но это твоя задача. Он помог ей подняться - не как беспомощной жертве, а как товарищу, принявшему на себя ношу. Потом подвёл к Комете. — Ты едешь на своем коне. Сама. Едь за нами. Женя с трудом влезла в седло, одной рукой прижимая к себе тяжёлый револьвер, другой вцепляясь в гриву. Боль в теле никуда не делась, но теперь у неё была точка опоры. Твердая, холодная, смертоносная. Она даже не задала вопрос, почему “Джин”. Ответ был понятен. Предельно понятен. Сайлас вскочил на своего вороного и сделал знак Илаю и Рику. Трое всадников тронулись в путь по тропе, ведущей вглубь наступающих сумерек. Четвертой, держащейся в седле из последних сил, но с прямой спиной, была девушка с волосами цвета вишни и пепла, с зелёными глазами, в которых теперь горел не лунное отражение, а собственный, огонь. Перед тем как тронуться, она обернулась. Бросила последний взгляд на ту долину, на те скалы, где должно было закончиться её детство, где она должна бвла жить, но увы, этого не произошло. Она сделала выбор. В мире есть два типа боли: та, что ранит тебя, и та, что меняет тебя. Иногда они приходят вместе. Выбирай с умом свой путь.