Выбор не по праву

      Санкт-Петербург. Дворец Юсуповых.       Год назад.       В отражениях полированного паркета дробился свет тяжелых люстр, позолота стен слепила роскошью, воздух был насыщен ароматами духов и вина - густой, приторной смесью, от которой начинала ныть голова. Непрерывно двигались дамы в шелках и бархате, кавалеры с натянутыми улыбками и одинаково учтивыми поклонами; их голоса сливались в монотонный гул, в котором невозможно было различить ни одной по-настоящему живой интонации.       У длинного, уставленного хрустальной и серебряной посудой стола, Павел Трубецкой стоял с ленивой демонстративной небрежностью, вращая в пальцах бокал, в котором колыхалась янтарная жидкость, и время от времени подносил его к губам, позволяя алкоголю обжигать горло. Взгляд безучастно скользил по лицам, отмечая лишь привычные детали - чью-то чрезмерную старательность, чью-то плохо скрытую зависть, чужие попытки казаться значительнее, чем они были на самом деле. Он знал этот свет, знал его правила и слабости, знал, какие улыбки стоят дорого, а какие не стоят ничего, и от этого скука становилась все более тяжкой.       Иногда кто-то подходил ближе, говорил что-то приторно-любезное, и Павел отвечал односложно, а порой вовсе ограничивался холодным, оценивающим взором, от которого одни смущенно отступали, а другие, напротив, принимали за скрытое приглашение.       — Князь, Вы сегодня необыкновенно молчаливы, — пропела одна из барышень, подойдя чересчур близко, так что от ее приторных духов стало дурно.       — Молчание, сударыня, — лениво ответил Трубецкой, — порой куда красноречивее слов.       Она рассмеялась. Громче, чем следовало бы, с той чрезмерно старательной ноткой, которая неизменно выдает желание понравиться. Он перевел на девушку внимание, сделав вид, словно ее реакция - реакция наивной дурочки - нашла в его душе отклик; все потому, что сколь ни тяготила, сколь ни вызывала внутреннее презрение эта предсказуемость, Павел Николаевич находил нечто забавное в том, с какой легкостью чужие эмоции подстраивались под его жест или интонацию.       Другая, в платье цвета спелой вишни, очевидно, в попытке перенять внимание красавца на себя, проявила смелость подать ему руку.       — Говорят, Вы превосходно танцуете.       — Обо мне многое твердят, — усмехнулся тот, оставляя на коже ее нежных пальцев короткий - увы, бесстрастный - поцелуй. — Но коль желаете убедиться - я к Вашим услугам.       Она вспыхнула, растерялась, но все равно улыбнулась, потому что так было принято; потому что князь Трубецкой не должен был видеть ничего, кроме неумолимого восторга. И хотя безымянный палец его правой руки украшал серебряный перстень, а поодаль, в обществе его знакомых хохотала молодая княгиня Трубецкая, он умышленно наклонялся к одной, бросал двусмысленную реплику другой, позволял себе мимолетное подмигивание, задерживал взгляд на чьем-то оголенном плече, и каждая из этих женщин таяла от подобного «деликатного жеста», принимая его скуку за ухаживание, а холод - за свойственную его статусу аристократическую сдержанность.       — Вы жестоки, князь, — сказал кто-то, играя веером.       — Честен, — отозвался он, делая еще один глоток. — А это, как правило, путают.       Музыка тянулась, скрипка визжала в верхних нотах, люди кружились в танце, бокалы наполнялись вновь и вновь, и Павел был убежден, что этот вечер, как и десятки таких же до него, растворится в беспамятстве.       Увлеченный очередным бокалом виски, он не сразу заметил странную паузу, что вдруг пролегла через зал. Скрипка едва заметно захлебнулась, повисла на неуверенной тихой ноте; люди поголовно стали вытягивать шеи, склоняясь друг к другу, шепчась сначала осторожно, затем все настойчивее, и лица, еще мгновение назад скучающие, оживились тем хищным интересом, которым высший свет обычно встречал новый «объект» для обсуждения.       Павел отнесся к этому равнодушно. Поздний гость, громкое имя, очередной повод для праздного восторга... Все это давно утратило для него новизну. Он собирался было вновь наполнить бокал и найти супругу, но внезапно...       — Не ваш ли это брат, Павел Николаевич?       Внутри что-то рухнуло. Он обернулся, сделал шаг, затем еще один, обходя людей, заслонявших обзор, раздраженно отстраняя плечи, локти, шуршащий шелк; и когда наконец вышел из толпы, его удивление мгновенно переросло в нечто совершенно иное.       Ярость.       Глухая, обжигающая, почти унизительная, до того не ожидал князь увидеть любимого братца в сопровождении юной особы.       Паршивое чувство сдавило грудную клетку, и дыхание Павла вдруг стало тяжелым. Теперь бесконечная болтовня гостей бала была заострена на одном лишь Аркадие Трубецком, что кружил в танце свою новоиспеченную избранницу.       — Говорят, он обвенчался с ней тайно!       — Я слышал, что у них уже двое детей. И все сыновья.       Виктория, супруга Павла, с ее глупой наигранной веселостью, с тощим телом, которое он принимал без желания и избивал без сожаления, вдруг ясно предстала в его голове как наглядное доказательство провала. За все годы брака она так и не смогла подарить ему наследника, и каждый раз, когда в их доме с робкой надеждой произносилась фраза: «Я беременна», к восемнадцатой неделе интересного положения это неизменно оказывалась девочка. Тогда Павел вел ее туда, где от нежеланного ребенка избавлялись, не оставляя Виктории Трубецкой права на выбор.       Она не была любовью его жизни - он никогда и не допускал самой возможности подобного чувства, - и не была той, кто обожал бы его по-настоящему. Между ними не существовало даже тени того, что принято называть близостью; их союз был формальностью, в которой никогда не было ничего, кроме взаимной необходимости. Брак, на который Павел согласился двенадцать лет назад ради спасения собственной репутации, и который с каждым годом все отчетливее показывал ему, что он совершил ошибку.       «Черт».       Он бесцеремонно выхватил бокал с белым вином у раскрывшей от удивления рот девицы и залпом залил содержимым желание достать пистолет и выстрелить в счастливых влюбленных.       Восторженные аплодисменты заполнили залу, и глазки незнакомки, оттанцевавшей свой, мягко говоря, далеко не идеальный вальс, случайно встретились с разгневанным Павлом Николаевичем, и на лике, до того момента таком светлом и безмятежном, проступила тень... тревоги?       — Павел, идем, поприветствуем их! — восторг внезапно оказавшейся рядом Виктории не пришелся ее мужу по душе, и когда женщина радостно рванула вперед, он рывком потянул ее за предплечье, да так, что та зашипела, а стоящие рядом люди вопросительно оглянулись.       Дабы не привлекать лишнего внимания гостей, Павел коротко и лживо улыбнулся, склонившись над ухом дрожавшей супруги.       — Я сам, дорогая. Молчи и улыбайся.       Женщина кивнула - иного выбора княгине Трубецкой не представлялось - и Павел, насуплено поправив съехавший галстук, поднял локоть, чтобы Виктория покорно подхватила его за руку, и твердо направился в сторону брата, уводящего свою куклу куда-то вглубь толпы.       — Какая неожиданная встреча!       Аркадий обернулся, прижимая к себе руку своей дамы, этакий влюбленный защитник, и улыбка в мгновение спала с широких уст.       — Вечер добрый, — процедил сквозь зубы светловолосый офицер, не протягивая руки родственнику.       Уж для кого, но для Павла вечер точно не являлся таковым. Зато теперь он имел возможность лучше разглядеть особу, которую его двоюродный братец, обычно пренебрегающий посещениями светских мероприятий, неожиданно приволок на обозрение всем. Не признать ее красивой было бы странно: медные пряди волос, уложенные голубой заколкой-бантом, спадали на оголенные ключицы, поблескивая при теплом свете люстр; она обладала мягкими чертами лица, светлой кожей, тронутой естественным румянцем. Хотя лицо розовощекой красавицы светилось приветливой улыбкой, в ее довольно ярких и примечательных голубых глазах читалось нечто более глубокое, что наводило на мысль о том, что эта девушка, возможно, была хорошо осведомлена о Павле и его делах. Но так ли это на самом деле?       — Анна, познакомься. Павел Трубецкой, — промолвил Аркадий с заметной досадой. — Виктория. Его супруга.       — Рада знакомству, — Анна сделала короткий, весьма несуразный реверанс, и округлые щеки ее запылали сильнее.       Прежде чем кто-либо успел возразить, Павел взял ее заледеневшие пальчики в свою грубую ладонь.       — Какое очарование, — протянул он, и, не отрываясь от растерянных очей, поднес ее руку к губам.       Невесомым было касание, но сей жест был излишне затянут, нежели требовало обычное приветствие. Девушка робко отстранилась и растерянно взглянула на своего супруга. Рядом с Аркадием можно было бы прикуривать.       — Ты же не станешь возражать, если я соизволю пригласить твою даму на вальс?       По тому, как в глазах офицера вспыхнуло раздражение, а усы встали торчком, Павел понял, что тот вот-вот собирается возразить. Еще секунда - и Аркадий непременно выпалил бы что-нибудь колкое.       Князь не дал этой секунде случиться.       — Впрочем, дорогой братец, — добавил он как бы с непринужденностью, — полагаю, тебе будет куда уместнее составить компанию моей жене.       Он резко обернулся к Виктории, словно только что вспомнил о ее существовании, пожалуй, так оно и было, и толкнул ладонью под лопатку, достаточно ощутимо, чтобы заставить женщину сделать шаг вперед.       — Прошу, — на сей раз он подал Анне руку, как полагается истинному джентльмену, и, позволив себе легкую безобидную усмешку, уставился на девушку в ожидании согласия.       Рыжеволосая замешкалась. Взгляд метнулся к Аркадию, которого уже настойчиво увлекала вглубь зала Виктория Трубецкая; затем вернулся к Павлу и осторожно, с плохо скрываемой неохотой, она все-таки позволила своей маленькой ручке лечь в его ладонь.       — Музыка не терпит промедления, — произнес князь и повел ее за собой.       В отличие от Павла Николаевича, не обремененного смущением, Анна вела себя куда скромнее; шаги ее были скованными, губы неуверенно поджатыми, а руки не позволяли себе лишних движений, которые могли бы скомпрометировать ее честь. Павел счел, что эта скованность продиктована не столько холодностью, сколько опасением оступиться, опозориться неловким движением в танце с почти незнакомым мужчиной, да еще под пристальным созерцанием гостей.       Одна рука легла на ее талию, другая обхватила холодную маленькую ладошку. Однако Анне, казалось, все было равно: то и дело она выглядывала из-за его плеча, а выражение ее лица оставалось таким же отстраненным, словно мысли были заняты чем-то иным, куда более важным, чем рука Павла Трубецкого на ее стане.       — Не думаю, что пять минут вне Вашего поля зрения способны поколебать его супружеские принципы.       В мягких чертах проступило сдержанное возмущение, губы сжались в тонкую нить, и взгляд, до того рассеянный и тревожно блуждающий, остановился на князе, став настороженным.       — Я и не сомневаюсь в верности своего мужа.       Вальс Шостаковича разлился по залу, и князь, крепко сжав руку партнерши, повел ее, подчиняя шаги барышни тягучему такту.       Читать ее было нетрудно: и встревоженный лик, и скованность мышц, даже голос выдавали внутреннее напряжение. Павлу пришла отрадная мысль, что образцовый брак его брата, возможно, существовал лишь на людях, тогда как дома Анна Трубецкая коротала ночи в молчаливых слезах, мирясь с неверностью супруга. Хотя он не был убежден в безусловной правоте своих мыслей, интуиция, редко подводившая князя, подсказывала, что голубоглазая краса излагает нечто совсем далекое от правды. Быть может это «нечто», думал он, могло бы стать ключом к совершенно иному исходу событий. Достаточно, чтобы оно стало достоянием светских вечеров, и безупречный образ майора рассыпался бы, а перед Павлом загорелись бы новые возможности.       Поначалу игра на девичьей неопытности тешила его. Эта сбивчивость, это неровное дыхание, эти тщетные попытки следовать его темпу - в ней совершенно точно отсутствовали слух и чувство такта. Но взор Анны Трубецкой настойчиво блуждал по залу в поисках кого-то другого, кого-то явно высокого, горделивого и усатого, и с каждой секундой движения Павла, которые прежде казались ему подтверждением собственного превосходства, утрачивали вкус, а ощущение контроля, которое он считал незыблемым, таяло. Да как она смеет?       — Вы произвели настоящий фурор своим появлением, — подметил Трубецкой, увлекая ее в поворот.       — Я так не думаю, — дыхание ее сбилось, а вместе с тем и тело повело куда-то в сторону; еще мгновение, и она бы непременно стала посмешищем для присутствующих, если бы не крепкие мужские руки, удержавшие неуклюжую девицу.       — Какая грация, — не удержался Павел, и на лице его остром проступила усмешка. — Второй раз в жизни танцуете?       Пальцы девушки сильнее вцепились в его плечо. Очевидно, танец со старшим князем доставлял ей немалые неудобства.       — Прошу прощения, — сорвалось с ее губ, пока глаза лихорадочно искали подтверждение тому, что случившееся не стало предметом всеобщего наблюдения.       К прочим своим достоинствам Павел Николаевич Трубецкой относил умение взбаламучивать общество своими поступками. Осознание того, что он ведет в вальсе не просто чужую замужнюю даму, а супругу близкого родственника, обожаемого и любимого всеми, рождало в нем желание довести впечатление до предела, чтобы на следующее утро имя юной княгини Трубецкой звучало в новостях исключительно в связке с его именем.       — Ходят слухи, что у вас уже двое детей.       С ответом Анна не торопилась.       — Да, это так. Двое мальчиков.       — Как интересно, — отозвался Павел, и в его тоне не было ни капли того интереса, который он изображал. — Двое сыновей за столь короткий срок. Быстро Вы исполнили свое единственное предназначение. Впечатляет.       Самообладание - вещь условная: стоит правильно надавить, и оно рассыпается, как карточный домик, обнажая те хрупкие слабости, которые люди тщательно скрывают за масками непоколебимости.       Укоризненный взор впился в князя.       — Я не считаю материнство предназначением, — вкрадчиво произнесла девушка. — Это выбор.       — Неужели? А кого желал Ваш супруг - сына или дочь?       Пальцы молодой княгини сильнее вжались в его плечо, нахмурившиеся брови выдали то самое внутреннее смятение, которое мужчина намеренно вызывал. Непробиваемость Анны треснула по швам.       Разумеется, Аркадий не мог желать первенцем девочку. История их семьи, с ее строгими правилами и устоями, говорила о том, что первым ребенком безусловно должен быть наследник мужского пола, а все, что шло вразрез с этим порядком, считалось недостатком или неудачей, ударом по репутации рода и по ожиданиям, выстраиваемым поколениями.       Девичьи глазки больше не осмелились подниматься на спесивого князя. Лицо барышни оставалось отстраненным и повернутым в сторону, все так же заплетались ноги под длинным подолом, поспевая за ритмом оркестра. Вот-вот, думал Трубецкой, Аннушка наступит ему на ногу, и, будь то случайность или выражение недовольства, результат лишь потешил бы его эго.       Сдержанного завершения требовал вальс, да только не сходилось это с планами князя Трубецкого, чья своенравная натура жаждала оставить публику в изумлении. Рука его взмыла вверх, втягивая девушку в оборот, а затем потянулась в сторону, смещая центр тяжести и вынуждая ее неуклюжее тело полететь спиной назад. Ловкость рук и никакого мошенничества. Левая уверенно подхватила талию, правая - липкую дрожащую ладонь, и растерянная княгиня, инстинктивно схватившись за его шею, замерла в наклоне, без возможности шевельнуться. Только болотного цвета глаза впились в ее васильковые, скользнули вниз к изгибу шеи, и задержались на паре прекрасных легких.       Зал наполнился эхом аплодисментов. Павел Николаевич помог барышне приподняться.       — Мой брат не говорил, что отводить взгляд от партнера во время вальса считается дурным тоном, княгиня?       Анна с вызовом посмотрела на него.       — Аркадий говорил мне об этом, но я считаю, что Вы не заслуживаете подобного внимания от моей персоны, князь.       Дрогнули острые скулы, побелели костяшки на сжатых кулаках, перекошенными стали тонкие губы; оскорблять Павла Николаевича Трубецкого - роскошь, недозволенная никому. Не взирая на возможное осуждение окружающих, он схватил девушку за щеки и близко приблизился к ее лицу, зажмурившемуся от столь внезапного жеста.       — Осторожнее со словами, — произнес он полушепотом, сдавливая румяное личико. — Кто знает, какой несчастный случай может произойти с Вашим мужем или детьми.       Не увильнуть беззащитной овечке от волка - того гляди цапнет, боль причинит. И ни пикнуть, ни закричать несчастной девчонке, ни оттолкнуть князя, втрое превосходившего ее силой. Дыхание тяжкое опалило ее кожу, и лапа разжалась, выпуская девицу из острых когтей. На пылающих щеках проступили белые полосы; в глазах застыл неподдельный страх.       — Вы мне омерзительны... — промолвила Аннушка, и Трубецкому только оставалось лицезреть удаляющийся силуэт.       Как просто будет сломать эту хрупкую девочку. Пусть маленькая княгиня думает, что он ей не страшен. Пусть думает, что ее защитят. И однажды...       — Дорогой! — противное восклицание прозвенело под ухом. — Не кажется ли тебе...       — Зат-кнись, — рявкнул Павел на супругу и недовольно сморщился, залив в себя залпом вино. — Черт, какое терпкое!

* * *