Betrayed Friendship

— Ты пьян. Они сидят на диване, или, точнее, Соуп сидит внутри своего личного пространства, взгляд затуманен, а на лице — улыбка, которую можно назвать глупой. Он уставился куда-то, а может, и никуда, и время от времени хихикает. В этой ситуации есть что-то забавное, но Гоуст этого не покажет. — Тебе нужно притормозить, — говорит он, когда Соуп наклоняется — чуть не падает — чтобы налить себе еще один стакан того, что они пьют. — Я в порядке. Лучше не бывало, — Соуп поднимает свой стакан в сторону Гоуста, пытаясь подмигнуть ему, но закрывает оба глаза, и если бы Гоуст не был слегка обеспокоен, он бы, наверное, рассмеялся. Но они в помещении, у него дома, так что всё в порядке, правда? — Это твой последний стакан, — наконец говорит он после того, как Соуп опрокидывает стакан слишком быстро для его нормы. Гоуст встает и забирает бутылку, слыша, как Соуп ноет о несправедливости, пока тот уходит, чтобы спрятать бутылку на кухне. Он знает его, они достаточно долго дружат, чтобы понимать, что Соуп ускользнет, когда он отвлечется, чтобы достать бутылку и осушить ее прямо из горла. Когда он возвращается, Соуп смотрит на него с преувеличенно надутой губой, нахмуренными бровями и скрещенными на груди руками. — Что ты пытаешься сделать? — смеется Гоуст. — Показываю, как сильно мне это не нравится, — бормочет Соуп. — Ты выглядишь отвратительно, — он смеется еще громче, и выражение лица Соупа меняется, нахмуренность сменяется печалью. — Что ж, приятно знать, что ты на самом деле обо мне думаешь, — закатывает глаза Соуп. — Твоя дамская сторона проявляется, Джонни, — дразнит Гоуст, снова садясь рядом с ним. — Я убью тебя, — говорит Соуп, отталкивая руку, которая обвивается вокруг него, и это Гоусту совсем не нравится. — Ах, да ладно, я пошутил. Хватит быть таким драматичным, если так хочешь быть мужчиной, — он снова обвивает рукой плечи Соупа, используя его пьяное состояние в своих интересах и прижимая его к себе. Соуп пытается сопротивляться секунд тридцать, прежде чем сдаться, театрально вздыхая. — Ты говоришь гадости, ты мне не нравишься, — шепчет Соуп, прислоняя голову к плечу Гоуста. Гоуст в ответ хмыкает, поглаживая грудь Соупа. — Правда? Мне больно. Ах, видишь, даже у меня проявляется женская сторона, — он смеется, крепче обхватывая Соупа, когда тот снова пытается отодвинуться, цокая языком от недовольства, — Нет, ты остаешься здесь. Я пытаюсь найти с тобой общий язык, и вот как ты меня благодаришь? — Я не чувствую, что у нас есть что-то общее, — снова закатывает глаза Соуп, хотя Гоуст этого и не видит, и пытается вырваться из нежелательной близости, но алкоголь делает его слабым, а Гоуст — тот тип мужчины, который тренируется каждый день. Он массивнее, он сильнее Соупа даже в трезвом виде, и даже если он выпил несколько рюмок, у Соупа нет шансов выиграть эту борьбу, — Отпустишь меня? Пожалуйста? — Мы просто отдыхаем, перестань так ерзать и наслаждайся, — говорит Гоуст, и Соуп снова вздыхает, не совсем понимая, насколько ему комфортно быть так близко к тому, кто ранит его так же легко, как дышит. Они друзья, конечно… или, по крайней мере, он думает, что они друзья, он надеется, что это так. Друзья ведь так делают, правда? Подшучивают друг над другом, даже если это ранит глубже, чем простая шутка. Всё нормально, он может расслабиться, это же просто Гоуст. Они знают друг друга еще до его физического перехода, и он никогда ничего не говорил об этом, никогда не проявлял ненависти. Он просто грубо подшучивает, как и над любым другим. — Ты прав, прости, — Соуп закрывает глаза, позволяя руке Гоуста бродить по его груди, плечу, руке, затем опускаться к талии и животу. На нем рубашка, но даже так, прикосновения кажутся неловкими, потому что он не уверен, что Гоуст когда-либо трогал бы так друга, мужчину-друга. Становится хуже, когда Гоуст просовывает руку под его рубашку, и Соуп на секунду напрягается, широко открыв глаза и слишком остро осознавая происходящее. Пусть у него в голове несколько стаканов алкоголя, затуманивающих сознание, он все еще может отличить, когда что-то заходит слишком далеко. — Да нет, давай не будем этого делать, — говорит он строго, но когда он пытается отодвинуться от Гоуста, обхватившая его рука сжимается сильнее. — Почему? Мы просто друзья, мы просто обнимаемся, в этом нет ничего плохого, — Гоуст надувает губы, пытаясь звучать невинно, но нет ничего невинного в его руке и том, как она тянет рубашку вверх, как его пальцы скользят по коже, поднимаясь, пока не достигают шрамов под грудью, — Ты ведь мужчина, да? Мужчинам не бывает неловко от такого, а женщине — да. Ты уверен, что ты мужчина? — Пошел ты, серьезно. Отпусти меня сейчас же, ты ведешь себя как мудак. Именно тогда всё становится насильственным, именно тогда Гоуст хватает его за подбородок другой рукой и заставляет смотреть на себя. — Эй, эй, успокойся, да? Я не делаю ничего плохого, ты просто драматизируешь. Улыбка на его лице и сила, с которой он удерживает его голову, — две противоположности, и сердце Соупа бьется чаще, но не по хорошим причинам. — Я мужчина, Саймон, твои шутки ранят. Если это вообще шутки, но об этом Соуп не упоминает. Он не хочет усугублять ситуацию, которая и без того достаточно плоха. Он пытается увидеть хорошее, убедить себя, что Гоуст просто очень плохой шутник, но у этих мыслей есть пределы, и они сейчас подвергаются испытанию. — Прости, правда. Иди сюда, — Гоуст с несправедливой силой притягивает его ближе, и даже если его рука больше не под рубашкой Соупа, дискомфорт не утихает. — Можно мы просто… перестанем обниматься? Ну, я люблю тебя, мужик, но не так. — Я пытаюсь быть милым, и вот как ты меня благодаришь? У Соупа ёкает сердце. — Я-я благодарен, правда, ты очень милый… слишком милый… мне некомфортно. Он шепчет последнюю часть, словно стыдясь отказать Гоусту в его доброте. Но эта доброта превращается во что-то другое, потому что он не останавливается, когда Соуп просит его об этом. — Просто расслабься, — говорит он, и рука, которую он убрал, возвращается, более настойчивая, более агрессивная, — Ты мужчина, да? Я вижу в тебе мужчину. В этом нет ничего плохого. Я не гей. Его слова не соответствуют его действиям, но Соуп стискивает губы. Может, он прав. Он единственный друг, который у него когда-либо был… единственный лучший друг. Может, мужчины и правда так делают наедине. Он слышал о бромансе, видел что-то подобное в дружбе на улицах. Логично, что наедине это проявляется немного сильнее. Верно? Да, это нормально. Он не уверен, насколько это нормально, когда рука, которая была у него на груди, опускается к низу живота, и Гоуст просовывает большой палец под пояс его брюк. —Это тоже нормально? — не может удержаться от вопроса Соуп, и Гоуст смотрит на него с приподнятой бровью. — Конечно нормально, нельзя притворяться мужчиной, если ты этого не знаешь. Соуп жалеет, что у него нет других друзей-мужчин, чтобы сравнить с ними это поведение, но что-то, может, инстинкт, подсказывает ему, что это неправильно. Не только прикосновения, но и отказ остановиться. Прикосновения другого мужчины… гетеросексуального мужчины… были бы нормальны, если бы у него было право сказать «нет» или достаточно сил, чтобы вырваться из этой ситуации. Гоуст ловко расстегивает пуговицу на брюках Соупа, и когда тот напрягается, он успокаивает его, говоря, что это тоже нормально. Соуп не глуп, он пьян, но его мозг не перестал работать за день. Он знает, что им манипулируют, знает, что должен уйти, но он не может даже вырваться из этих объятий, так как же ему сбежать? Рука Гоуста теплая. Это единственное, о чем может думать Соуп. Он в ужасе, но, по крайней мере, его рука теплая, так что не может быть всё так плохо. Все его тело перестало двигаться, голова забита противоречивыми мыслями, режим «бей или беги» включен, но он остается неподвижным, потому что он не может бороться, он слишком слаб, и он не может бежать. Он слишком пьян. Он сожалеет, что выпил, сожалеет, что думал, что это безопасное для него место, что Гоуст — принимающий друг, хороший друг. Или, может, он и есть такой, может, Соуп виноват в том, что не является насто- Погоди. Нет. Он мужчина. Рука Гоуста скользит под нижнее белье Соупа. — Вот, обопрись на меня. Раздвинь ноги, — Гоуст хмыкает, когда Соуп подчиняется, и он может просунуть руку немного дальше. — П-погоди… давай остановимся, это было весело, но… сейчас уже не весело, это очень странно… — торопится сказать Соуп, хотя секунду назад он сделал то, что сказал Гоуст. Как будто его ударила реальность, как будто он видит, к чему это ведет, и не хочет, чтобы это продолжалось. Обнимашки — это нормально, но не то, что задумал Гоуст. — Странно? Ты притворяешься мужчиной, так веди себя как мужчина. Или ты просто не способен на это? Может, женщина внутри тебя слишком сильна? Может, тебе стоит вернуться к этому. Это уже слишком. Соуп чувствует, как по его щекам текут слезы, и его грудь содрогается от рыдания, прежде чем он успевает его заглушить. — Не плачь, это не по-мужски. Дай мне просто сделать с тобой то, что я хочу. Мы же друзья, правда? — Друзья так не делают… — отвечает Соуп, чувствуя тошноту. — Значит, у тебя не было настоящих друзей. Мне жаль, — Гоуст не останавливается, пальцы водят по чувствительной головке его увеличенного клитора, — Это же приятно, да? — Н-нет… Саймон, пожалуйста, остановись… — голос Соупа дрожит, и он пытается отодвинуть руку Гоуста, но все, чего он добивается, ее проникновения дальше, туда, где находится вход в его вагину. Он не хочет, чтобы его трогали там, из всех мест. Он бы не возражал, если бы Гоуст хотел его задний проход… ну, он бы возражал, но иначе. Это чувствуется так, будто Гоуст хочет засунуть свой член в наименее мужские части его тела. Как это может быть принятием, как это может быть бромансом? Гоуст меняет их положение, нависая над Соупом, у которого задрана рубашка и расстегнуты брюки, а по лицу текут неудерживаемые слезы. Он снова и снова просит остановиться, его полностью игнорируют, пока Гоуст стягивает с него брюки и нижнее белье, грубо удерживая его и затаскивая обратно каждый раз, когда тот пытается откатиться. Соуп предпочел бы упасть с дивана, чем быть тронутым так. Но он ничего не может поделать, особенно когда он полураздет, а Гоуст не стесняется причинить ему боль, чтобы заставить лежать смирно. — Не играй со мной в эти игры, — угрожает Гоуст. Это не игра. Это не смешно, это перестало быть шуткой с того момента, как Соупу не позволили сказать «нет». С того момента, как Гоуст попытался заставить его поверить, что это нормально. С того момента, как его руки не гладили для утешения, а искали удовольствия, искали контроля. — Я-я не играю… пожалуйста… я не хочу этого! — Соуп плачет еще сильнее, и Гоуст прижимает свою свободную руку к его рту. — Заткнись, — говорит он, и на этот раз Соуп понимает, что всё кончено. Тот, кем он был раньше, исчез, тот, кем он хотел быть, его жизнь, его привычки, его доверие к другим. Слезы на его лице ничего не меняют в ситуации, они не вызывают к нему жалости, они не останавливают Гоуста от прикосновений, от того, чтобы вводить пальцы внутрь него, двигать ими взад-вперед в ритме, который должен быть приятным. — Черт, ты теплый, — усмехается Гоуст, полностью игнорируя очевидный отказ, как всё тело Соупа напрягается, как его губы сжимаются в линию, когда он пытается их поцеловать. Его раздражает это, раздражает то, что ему не дают того, чего он хочет, что его потребности встречают сопротивление. Потому что это всё, что это есть, не более. Соуп хорошо себя чувствует, его вагина теплая, влажная. Он не может не хотеть этого, если он влажный. — Ты будешь молчать, ладно? Иначе для тебя это может плохо кончиться, Джонни, — говорит он, убирая руку ото рта Соупа, чтобы расстегнуть свои брюки и достать свой член, — Блять… ты бы хотел такое иметь, да? Я покажу тебе, как чувствуется настоящий член. Он надрачивает его, уже наполовину возбужденный ствол мгновенно становится полностью твердым. Соуп предпринимает последнюю попытку, отчаянную попытку, оттолкнуть грудь Гоуста, чтобы заставить его отступить, но это все равно что пытаться сдвинуть стену дома. Тот даже не шелохнулся, более того, наклонился вперед, используя руку, которая была внутри Соупа, как опору. — Нет, нет, не пытайся оттолкнуть меня. Я не позволю тебе оттолкнуть меня, Джонни. — Пожалуйста… — выдыхает Соуп, его тело снова сотрясается от рыданий, а руки бессильно падают на диван. — Я позабочусь о тебе, позволь мне позаботиться о тебе, да? Я знаю, что для тебя хорошо, я знаю, что нужно твоему телу, — Гоуст усмехается, трется головкой своего члена об увеличенный клитор Соупа. Он наблюдает, как Соуп борется с желанием закрыть глаза, как его тело выгибается против его воли. Он пытается бороться с тем, насколько сильно он этого хочет, так что Гоуст не делает ничего плохого, Соуп виноват в том, что ведет себя так, что он такой влажный, что не отвергает его сильнее. — Я не хочу этого… — повторяет Соуп снова и снова, как мантру, словно это может телепортировать его отсюда, словно это молитва какому-то Богу, чтобы тот пришел и забрал его отсюда, кричит от отчаяния или самоубеждения. — Ты такая мокрый, не обманывай себя, — говорит Гоуст и вводит головку своего члена в вагину Соупа, закатывая глаза, — Ох черт… черт, ты чувствуешься хорошо… — он стонет, проникая глубже и обхватывая рукой горло Соупа, когда тот снова пытается оттолкнуть его. — Ты начинаешь меня реально бесить, — рычит он, и прежде чем Соуп успевает в тысячный раз взмолиться остановиться, Гоуст резко вгоняет в него остаток своего члена, его рот открывается в беззвучном стоне, в то время как Соуп плачет еще сильнее. — Эй, эй, успокойся, ты в порядке, с тобой всё хорошо, — успокаивает он, убирая руку с горла Соупа и нежно поглаживая его по щеке, стирая слезы, — Я буду двигаться медленнее, да? Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, вытаскивая свой член немного, чтобы снова резко войти, чувствуя, как Соуп сжимается вокруг него, — Да, вот так… хорошо, да? Соуп стонет, его слезы высыхают, но его согласие по-прежнему далеко, и так будет до тех пор, пока это не прекратится. Он смотрит в потолок, свет режет глаза, но ему всё равно. Быть слепым было бы лучше, быть глухим, не быть здесь, не существовать в этом измерении, не чувствовать постоянные движения внутрь и наружу члена внутри него, внутри тех частей, о которых он так отчаянно хотел забыть. Он вспоминает о них жестоким способом, способом, который заставляет ненавидеть их еще больше. Он ненавидит, как реагирует его тело, ненавидит, что не борется с этим сильнее, словно предает себя, словно он этого хочет, глубоко внутри. Но он не хочет! Он клянется, не хочет, не так! — Это приятно, да? — снова спрашивает Гоуст, давая ясно понять, что есть только один правильный ответ, и было бы очень глупо со стороны Соупа ответить неправильно, это будет иметь последствия. — Д-да… Хотя это не так. Или, физически — да, потому что он человек, но не ментально, ментально он разрушен, ментально он хочет иметь все силы, которые видит в фильмах, ментально он сжигает Гоуста заживо на палке, ментально слова превращаются в лезвия, ментально его здесь нет, ментально, ментально, ментально, ментально. Блять. — Так я и думал, — стонет он, его тяжелое дыхание в ритме с толчкам неровное и глубокое, и как бы плохо Соуп ни пытался остановить это, как бы плохо он ни пытался заставить себя уйти отсюда, это не прекращается. Это продолжается, внутрь и наружу, и внутрь, и наружу, и внутрь, и его сейчас вырвет, он будет плакать так много, что у него закончатся слезы, закончится вода, он превратится в пыль. Но он больше не плачет, словно его мозг отключился, словно он смотрит фильм и больше не осознает, что является его частью. — Черт, ты так хорошо чувствуешься… ты такой тугой… — стонет Гоуст, прижавшись ртом к коже шеи Соупа. Он отводит его голову в сторону, надавливая на подбородок, и оставляет все следы, которые хочет. Когда он решает, что кожа Соупа достаточно изувечена, он откидывается назад, оценивая свою работу и отпуская его подбородок, их взгляды встречаются. Они пустые, глаза Соупа, как мутная вода, и хотя в них нет слез, они печальные, очень печальные. Гоуст чувствует укол дискомфорта, когда осознает это, но они уже слишком далеко зашли, чтобы останавливаться, и он уже близок, так что можно и закончить то, что начал. Нельзя же перемотать время или изменить исход этой встречи. — Прости, Джонни, — говорит он, но его слова не соответствуют действиям, тому, как он преследует свой оргазм, тому, как всё его тело напрягается от его силы, потому что тело Соупа — небесное блаженство, его вагина — благословение, и Гоуст уже не уверен, что хочет останавливаться, не уверен, что сожаления достаточно сильны, чтобы заставить его пересмотреть свои решения. Он хочет больше, он хочет этого каждый день, что бы это ни означало для Соупа. — Мы никому не расскажем, да? Ты хочешь быть мужчиной, а быть выебанным без презерватива — не очень по-мужски, правда? — он смеется, еще не вынимая. Ему нравится тепло. Соуп не отвечает, его взгляд затуманен, а высохшие слезы оставляют белые полосы на коже. Да, Гоуст не остановится. Когда он вынимает, Соуп стонет, но слабо. Он стонет не от желания больше, а от желания меньше. Гоуст смотрит вниз на то, как его сперма вытекает из вагины Соупа, и хочет вылизать ее, но не делает этого, не в этот раз. — Не волнуйся, мы закончили. Ты был так хорош, я горжусь тобой, — и, говоря это, Гоуст снова садится на диван, притягивая Соупа к себе, и Соуп не сопротивляется, сейчас уже нет смысла сопротивляться. Он устал, ему противен он сам, ему противен тот факт, что он тоже мужчина, если мужчины должны быть такими. Ему плохо, его может вырвать, если он откроет рот, он может заплакать, если откроет глаза, теперь, когда они закрыты. Он не хочет думать, он может захотеть плохого, если будет думать, плохого для себя. — Я ненавижу тебя, — говорит он, пока его держат близко, пока его утешает человек, причинивший ему боль, пока он так слаб, что это ранит. — Ты меня ненавидишь? Что ж, возможно, возненавидишь ещё сильнее, потому что это повторится. Вряд ли Соуп может сбежать, верно? Вряд ли он может с этим бороться. — Этого бы не случилось, будь ты настоящим мужчиной.