Ничего особенного

В последний раз окинув взглядом порт Нод-Края, странник тихо вздохнул и, сжав покрепче скрещенные на груди руки, отвернулся. Он оттягивал этот момент настолько, насколько только было возможно. Но никто не пришёл. Может, это к лучшему? Он неуверенно сделал шаг к трапу, чтобы взойти на судно, отплывающее в Сумеру, как вдруг замер. «Неприятный осадок»... Слишком мягко сказано. Дотторе больше нет, а внутри по-прежнему неспокойно: та же неумолимая буря мыслей и чувств рвётся наружу. Хотел бы сказать "в сердце", да только даже его нет. И других ничтожных органов... Он — ничто. Кукла без предназначения. И сколько ни пытайся найти свою судьбу, сколько ни стремись исполнить долг... — Касаччи! От неожиданности странник вздрогнул — со спины донеслось едва слышное звяканье: так качнулись украшения на концах голубых лент. Он нахмурился, инстинктивно придержав шляпу дрожащей рукой, и лишь затем, уже с привычной суровостью, повернулся на голос. К нему неспешно приближались Альбедо и Дурин. Заметив их, странник едва заметно разжал брови. — Ну и что вы здесь забыли? Он вздохнул, отступив в сторону, чтобы не мешать спешащим на корабль. Нод-крайцы проходили мимо, а ему снова пришлось отложить свой путь, выбрав желания тех, кого зовёт друзьями. Впрочем, как и всегда. — Хотите сорвать моё отплытие? — хмыкнул он, делая шаг навстречу, и закатил глаза, в которых искрилось деланное раздражение. — Конечно, у меня же тут просто полно времени дурака валять... — Нет, просто хотели попрощаться, — Дурин немного улыбнулся, но, несмотря на радость от победы, глаза сквозили отголосками тоски. Руки так и подёргивало в желании крепко обнять друга. Однако он воздержался. — Ты никому не сказал, что уходишь так скоро. Мы едва тебя нашли... Странник лишь фыркнул. Удивляться, в общем-то, было нечему: он специально поскорее скрылся от всех, избегая взглядов, слов. И особенно тех, что пропитаны сочувствием или, того нелепее, благодарностью. Так он думал. Но тишина, что воцарилась вслед за этим, оказалась странно гулкой, а в груди заныла необъяснимая пустота. И теперь, когда друзья стояли перед ним, странник ощутил, как эта пустота странным образом отступила, сменившись смутным подобием тепла. Взгляд Дурина был таким открытым, таким беззащитно-печальным, что странник невольно отпрягул, точно от физического прикосновения. Воздух сгустился, натянувшись между ними хрупкой плёнкой, и, быть может, лопнул бы, если бы не спокойный, выверенный голос Альбедо, разбивший паузу в самый её критический момент: — Мы не пришли с пустыми руками, — добавил он с холодной расчётливостью человека, подгадавшего идеальный миг для признания. — Точно! Я чуть не забыл! — встрепенулся Дурин, мгновенно оживившись. — Мы гуляли по Нашгороду и подумали: хорошо бы подарить тебе что-нибудь на память о нас. Чтобы ты не забывал... и чтобы мы могли поблагодарить тебя за- — Я не просил никаких подарков, — холодно отрезал странник, прерывая Дурина на полуслове. Лёгкая тень раздражения скользнула по его лицу. — Знаю, знаю, — усмехнулся дракончик, скрестив руки. — Но на то и нужны друзья, верно? Странник в ответ лишь закатил глаза жестом, отточенным до автоматизма. И всё же его взгляд, только что колючий и отстранённый, незаметно смягчился, а ступня, будто сама собой, сместилась на полшага вперёд. До этого момента он был целиком во власти тяжёлых мыслей, где имя Дотторе звучало как наваждение. «Дотторе такой подонок...», «Дотторе настоящая мразь»... Но теперь это чувство ослабло: может быть, он просто устал постоянно калечить второго предвестника в своём воображении. И хотя он поджал губы, сопротивляясь этой слабости, тело и дух, измотанные борьбой, будто сами потянулись к простому дружескому теплу. Ненадолго. Всего на мгновение. Разве это можно счесть преступлением? — Я собрал тебе немного нод-крайской еды в дорогу, — Дурин показал на свёрток в руках, улыбаясь с необъятной теплотой. — А если как-нибудь заглянешь в Мондштадт, приготовлю моё фирменное мясо. Или вместе приготовим! Было бы здорово, да? — Да... Спасибо... — сухо, почти механически проговорил странник, протягивая руки к свёртку. Конечно, он знал, что должен сказать. Что эта еда ему без надобности, что вся эта затея с подарком лишена смысла. Но слова застряли где-то в горле, превратившись в беззвучный ком. Даже привычная колкая реплика, даже лёгкое фырканье, даже едва слышимое хмыканье... На это всё не было ни желания, ни сил. Вместо этого внутри царила непривычная тишина. Выражение его лица застыло, став маской над сумраком мыслей. Пальцы Дурина дрогнули в момент передачи свёртка, уловив эту перемену. Он тут же отпрянул, словно обжёгшись о внезапную хрупкость момента, и взгляд его стал смущённо-осторожным, будто он случайно заглянул туда, куда не следовало. Даже драконий хвостик инстинктивно поджался, обвившись вокруг ноги, а глаза поспешно устремились в сторону. — Можешь отказаться, — начал Альбедо, протягивая ладонь. На чёрной перчатке покоился стебель с голубым нод-крайским бутоном. — Я не изучил твои предпочтения так досконально, как Дурин, потому допускаю просчёт. — Цветок? Как оригинально, — сухо отозвался странник, равнодушно скользнув взглядом с растения на алхимика. — Полагаешь, я стану его засушивать и хранить? — Не совсем, — уголки губ Альбедо дрогнули в лёгкой, почти торжествующей улыбке; казалось, он именно этого вопроса и ждал. — До нынешних событий я собрал образцы местной флоры. И этот бутон идентично воссоздан алхимией. — Он будто... и живой, и нет, — осторожно вставил Дурин, тоже пытаясь улыбнуться, но тщательно избегая смотреть на странника. — Сделан искусственно, но ощущается как настоящий. — И не завянет, — кивнул алхимик, приподняв палец второй руки в знакомом, лекторском жесте, который явно доставлял ему удовольствие. — Такой образец не требует ни полива, ни солнечного света. Прижимая к груди свёрток от Дурина, странник потянулся к стеблю и на этот раз осторожно взял его. Кончики пальцев ощутили знакомую упругость стебля, бархат лепестков... Действительно, всё как у живого. Вот только в нём не было ни жилок сока, ни трепета жизни. Совсем. — Спасибо, — произнёс он тихо, сглотнув подкативший к горлу странный, горьковатый ком, и поднял взгляд. Взгляд, в котором, вопреки всему, теплилась искренняя благодарность. — Вы не должны были... и мне нечем вам ответить. Но я это принимаю. Под пальцами голубые лепестки отдавали едва уловимым холодком. Он сжимал в руке не растение, а прекрасную идею о нём. Идею вечности, так ему знакомую. Цветок, которому не надо тянуться к солнцу. Цветок, у которого нет корней. Какой тогда в нём смысл? Ради чего существует? В его совершенной бесполезности был странный, горький покой. Точно такое же безмолвие царило и у странника внутри. Там, где у людей бьётся сердце... И судя по лёгкой растерянности, мелькнувшей на лицах Дурина и Альбедо, всё, что он пытался скрыть, уже было написано на его лице. — О Касаччи... Этого хриплого, полного дрожи шёпота было достаточно. Странник успел лишь мысленно вздохнуть, а в следующее мгновение его мир сузился до тугого кольца рук, розовых прядей и подавленных всхлипов совсем-совсем рядом. — Тц, Дурин... — сказал он еле слышно, дёрнув плечом в сторону свёртка. — Ты помнёшь... всё это добро. Но вместо того чтобы ослабить хватку, Дурин лишь приноровился, прижавшись к нему сбоку, и зарылся мокрым от слёз лицом в плечо странника. Голос дракончика, прорываясь сквозь спазмы в горле, казалось, бил горячим шёпотом прямо в ухо: — Я знаю... знаю, ты ненавидишь жалость, но... я так переживал! Я места себе не находил! Если бы я знал, что ты решишься отдать своё ядро... нет, я бы не позволил! Не смог... Мы с Альбедо тогда ещё усерднее искали бы другие пути, но ты..! Ты даже не подумал об этом! — его тело содрогнулось от нового, глухого всхлипа. — Касаччи, как ты мог так просто... всё... ух, если бы с тобой произошло то же, что и с госпожой Сандроне... я бы... я бы никогда себя не простил! — Дурин... Странник растерянно замер, ощущая привычную тяжесть на своём плече, и в поисках поддержки перевёл взгляд с розовой макушки дракончика на Альбедо. Тот, скрестив руки, стоял неподвижно на выдержанно вежливой дистанции. Вмешиваться он, судя по всему, не планировал. Его роль здесь ограничивалась присутствием в роли якоря для брата, когда буря эмоций утихнет. — Дурин, я бы не... Он замолк, не в силах это произнести. Ведь шанс на полное отключение был. На смерть. Был. Он не мог солгать Дурину. Как же парадоксально... Он ждал этого тепла, этого подтверждения, что его действия что-то значили хотя бы для кого-то. Но теперь он чувствовал лишь тяжесть, давящую на рёбра куда сильнее объятий Дурина. Дикое, низкое желание рявкнуть: «Вот поэтому я и молчал!» — чтобы переложить груз своей решимости на эти хрупкие, дрожащие плечи. Но он прожил слишком долго, чтобы не знать: это было бы самой гнусной из возможных подлостей. — Я не сделал ничего особенного, — наконец, тихо выдохнул странник давно уже гложущую его мысль. Ничего особенного. Воздух загустел, стал вязким и тяжёлым. Застыл Дурин, только что содрогавшийся от рыданий. Застыл и странник, вновь ощутив внутри леденящую пустоту. Казалось, и время остановилось, раздавленное весом его слов. Как вдруг... — Шутишь?! Тишину разорвало сдавленное, хриплое восклицание, больше похожее на рычание. Прежде чем странник успел понять, что происходит, руки вцепились ему в плечи, сотрясая с неожиданной силой. В ярко-красных глазах Дурина, распахнутых неестественно широко, бушевал настоящий ад. Слепящая ярость, перемешанная с такой глубокой, животной обидой, что от неё захватывало дух. — "Ничего особенного"?! Ты взял и отдал своё сердце! Ты мог умереть! — С формальной точки зрения, ядро и сердечная мышца всё же разные органы, хотя их роль в поддержании жизнедеятельности и впрямь сопоставима, — вклинился задумчивый голос Альбедо. Он тут же умолк, встретив полный ярости взгляд брата, и отвёл глаза, с деланной невиновностью сложив руки за спиной. Альбедо ещё никогда не видел Дурина настолько пылким. Нет, безусловно, он изучал воздействие бездны на нём, но такой глубоко-личный взрыв эмоций... Это было впервые. — Мы бы не выиграли по-другому, — холодно отрезал странник, едва шевеля губами после короткого оцепенения. Вспышка Дурина сильно удивила его, но вот неуместное замечание Альбедо оказалось кстати, подарив лишнюю секунду, чтобы собрать мысли в твёрдый, неоспоримый довод. — Это было необходимо. Но всепоглощающая ярость Дурина была словно яркая и быстрая вспышка. Она растворилась так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь выжженную пустоту и горькую, усталую опустошённость. Пламя в глазах погасло, сменившись знакомой глубокой печалью. — Касаччи... — он глухо вздохнул, и всё его тело обмякло; лбом он заново бессильно упёрся в плечо странника. — Выход есть всегда, но ты... ты при первой же угрозе готов вот так просто пожертвовать собой, и... ух, просто постарайся больше так не делать... ладно? Неловкая тишина повисла между ними. Даже невозмутимый Альбедо отвёл взгляд, не в силах выдержать эту внезапно накалившуюся атмосферу. А маленький дракончик, будто не замечая ни брата, ни посторонних, всё так же тыкался в плечо странника, потирая о ткань влажную от слёз щёку. И странник, как и всегда, не устоял перед щемящей привязанностью Дурина. Слегка вздохнув, он сдался. Его рука потянулась к поникшей головке. Пальцы мягкими поглаживаниями нежно погрузились в пушистые розоватые пряди, а затем перебрались к основанию рожек, чтобы почесать их легонько. В ответ послышался тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье — дракончик заурчал, прижимаясь ещё сильнее. — Спасибо вам за заботу, — тихо сказал странник, и его взгляд, мягкий, но непреклонный, переместился на Альбедо. — Вам обоим. Но я сам способен решать свою судьбу. Так что ничего обещать не могу. Дурин лишь тихо вздохнул, но отступил на шаг и понимающе кивнул. Он вытирал последние слезинки белоснежными перчатками, а затем грустно помахал вслед. Странник уже поднимался по трапу на корабль, его силуэт в голубых одеждах сливался в морском мареве. И только когда палуба стала отдаляться от причала, а берег с двумя фигурами, терпеливо провожавшими его взглядами, стал уменьшаться, в душе наступила странная, хрупкая тишина. Стало легче. Да. Легче. Словно Дотторе никогда не существовало. Словно память о нём, как раздражающая язва, как эта навязчивая тень, наконец отступила, оставив лишь лёгкий шрам. И он осознал: это чувство несравнимо лучше мести. Оно не жжёт. Оно не требует жертв. Оно просто... тихое и светлое. И столь же прекрасное, как сама свобода. *** — Дори предупредила о злодеяниях Дотторе, но слышать из первых уст... Значит, вот как вы сражались с ним? Нахида задумчиво коснулась подбородка и прикрыла глаза, словно погружаясь в глубину собственных размышлений. Странник знал: в такие моменты вырывать её из потока бесполезно. Поэтому он сделал самое терпеливое, на что был способен: с лёгким, едва уловимым раздражением закатил глаза, позволив времени течь своим чередом. — Кривое зеркало разбилось, отразив подлинный лунный свет... Исход логичный, учитывая, что путешественник сражался на вашей стороне, — наконец проговорила Нахида. — Но если осколки не собрать все, зеркало может восстановиться... — Не скажу, что скучал по твоим метафорам, — пробурчал странник, смирившись с замашками бога мудрости. Он хмуро развернул свёрток. — Мне дали с собой что-то съедобное, но здесь оказались сладости... Хочешь? Я всё равно выброшу, если откажешься. — "Дали"... — заметила Нахида, хитро сощурив глаза с улыбкой. — Значит, ты завёл друзей? Как это замечательно! — Так будешь или нет? — ещё больше нахмурился странник. — Я с удовольствием попробую десерты Нод-Края, — она звонко хихикнула, точно маленький колокольчик. — Спасибо, Мастер Шляпка. — Да, ладно... — буркнул он. — Я это не ради тебя... Она мягко присела на скамью, возникшую из нежного переплетения ветвей её дендро-силы, а затем с детским любопытством принялась разворачивать свёрток своими маленькими ладонями. Внутри лежало узорчатое печенье, от которого исходил манящий аромат свежих лесных ягод и мёда. — К слову, — странник снова отвёл взгляд, и в его голосе прокралась непривычная нерешительность, — у тебя же тут жилище... Нахида, хрустя печеньем, вопросительно поморгала своими большими зелёными глазами, внимательно впитывая его слова. Атмосфера между ними была на удивление тёплой и по-домашнму простой. Настолько, что в голове странника даже мельком не возникло мысли держаться настороже. А ведь это неизменно сопровождало его рядом с кем бы то ни было, а уж тем более с божеством. Но здесь, сейчас, с ней, эта мысль даже не посетила его. — Мне нужно, чтобы ты сохранила кое-что для меня, — наконец выдавил он, сдаваясь в попытках звучать солидно. — Если сможешь. Своего пристанища здесь у него не было, да он и не стремился его обрести. Потому и вещей не копил. А зачем обживаться? У такой куклы, как он, нет ни сердца, тоскующего по дому, ни голода, ни усталости. Осесть здесь — всё равно что оставить след, пустить корни. А он не мог позволить себе надолго прирастать к одному месту. В конце концов, он всего лишь пилигрим. Вечный странник. И потому единственной, кому он доверял во всём Сумеру, была Нахида. Лишь к ней он мог обратиться со столь странной просьбой. — Конечно, — она мягко стряхнула крошки с себя и еле ощутимо приземлилась на свои крохотные босые ступни. — Я могу это сделать. — Только не задавай лишних вопросов... Странник сказал и как-то чересчур быстро бросил на её протянутые маленькие ладошки голубой цветок. Лишь она успела удивлённо похлопать глазками и открыть рот, как странник тут же отвернулся к выходу, бросив: — Я пойду разбираться с пробелами в досье Дотторе. И тут же удалился прочь из храма Сурастаны, даже не взглянув на Нахиду. Короткое звяканье сменилось глухим стуком закрывающихся ворот, а затем — тишина. Нахида улыбнулась, ничуть не удивившись его порыву. Она подошла к краю мраморной дорожки, ведущей к центру площадки, и, оказавшись у самого обрыва, мягко подула на цветок. Тот, засияв в её ладонях нежным зелёным светом, плавно отплыл в воздухе и замер над пропастью, заключённый в тонкую, почти незримую оболочку салатового пузыря. Это был надёжный способ сохранить что угодно. По крайней мере, так считала дендро Архонт. Теперь странник мог вернуть цветок, когда пожелает. Или просто приходить сюда, чтобы полюбоваться им... — Семена наконец дают первые всходы, — мягко промурлыкала она, возвращаясь к центру. — И всё же так приятно наблюдать за тем, как они растут...