Секреты из шкафа

Марина стояла на крыльце в любимом закутке. Барбарин подкрался сзади: — Попалась, — обнял со спины. — И даже не кусалась, — Нарочинская потушила сигарету. — Все равно, — он наклонился к ее лицу, но Марина уклонилась. — Что? Она повернулась к Григу, оставаясь в объятиях, и неловко улыбнулась: — Я же курила. — Ну не «Беломор» же, — не смутился он и, все же поцеловав Нарочинскую в губы, сообщил. — Заявление написал, билеты купил. — Молодец, — Марина улыбнулась, — а подумал, куда хочешь? — Подумал, — Барбарин почесал голову. — Стыдно сказать, если честно, но я никогда не был в Эрмитаже, хотя всегда хотел. Нарочинская мотнула головой: — Ничего стыдного, — и сразу же озвучила. — Эрмитаж большой, предлагаю на него потратить два дня после свадьбы. «До» я бы не стала: от экспонатов устаешь, а на празднике надо быть как огурчики. Григ кивнул: — Поддерживаю. А в первые два, точнее полтора дня, я бы просто погулял, если погода позволит. Не знаю где. На твой выбор. Выкрутился все-таки. Нашел способ под нее подстроиться. — Хорошо, — Марина улыбнулась. — А в Эрмитаж купим несколько билетов: там, если уходишь, повторно по старому уже не зайти, а целый день без перерыва мы не выдержим. — Как скажешь. Они были почти не заметны окружающим, поэтому она расслабилась и прижалась щекой к груди Грига. Он распался на атомы и поцеловал ее в волосы: — Маринчик…. Вот придумал же версию имени, которую никто до него не придумал. Или Нарочинская не слышала. У нее всё сжималось от такого обращения почему-то. — Ты ел? — Угу. А ты? — И я. Такой просто разговор ни о чем приносил удовлетворение. Просто быть рядом. Барбарину не хотелось портить момент, но был вопрос, который его беспокоил: — Прости, но как Владимир Сергеевич? Марина подняла голову: — Да никак. Делает вид, что никакого разговора не было. Я не напоминаю. — Может, стоит поговорить еще раз? — Бесполезно, — она вздохнула. — Я много раз пыталась, — изучила мимику Грига, — по другим поводам, разным и в разные годы. Но папа… если он не хочет обсуждать, то закрывается в себе — и как об стену горох. Всегда так было. Осел упрямый, — Нарочинская звучала спокойно, но на последних словах у нее вырвалась досада. — А мама? — осторожно уточнил Барбарин. Марина грустно улыбнулась: — С мамой все хорошо было. Она всегда была душой компании, общий язык могла найти с кем угодно…. Мне всегда этих качеств не хватало, — ненадолго ушла в себя. — Весь брак держался на маме, несмотря на то, что у нее хватало дел. И карьера тоже была, пусть и не такая головокружительная. — А кем она работала? — Дирижером, руководителем студии при детском музыкальном театре. — Ничего себе! Нарочинская кивнула: — Да, она очень талантливая. И всегда всё успевала, в том числе мной заниматься. А потом ей надоело, что папу ничего, кроме работы, не интересует. Григ прижал ее к себе еще крепче: — Мне жаль. Только ты зря считаешь, что не похожа на маму: у тебя все ее качества есть. И внешне вы очень похожи. — Только я выше почти на две головы, — Марина фыркнула. — Мама очень маленькая была, даже меньше Куликовой. А в кого я вымахала — непонятно, папа тоже невысокий. И других высоких родственников мы не знаем. Барбарин улыбнулся: — У меня мама тоже маленькая была. Не настолько, как твоя, видимо, но как Лариса примерно. И папа двухметровый. Я чуть-чуть не дотянул. Похоже, у них появилась новая единица измерения — Ларисы Куликовы. Забавно. Нарочинская оживилась: — А покажешь фотографии? — и прикусила язык, вспомнив, в каких условиях жил Григ после гибели родителей. Там не до фотографий было. Но он достал телефон: — У меня их мало, но я сделал миллион копий и храню на куче носителей. Даже видео одно есть. С видео и начал. Марина не понимала, о чем там говорят, но общий смысл уловила быстро. У Барбарина были фантастически красивые родители. Папа, выглядящий как русоволосая и светлоглазая версия сына, мама — крошечная брюнетка с черными глазами в пол-лица. Мама держала торт со свечками, папа — Гришу. Родители пели мальчику какую-то песню, а он смеялся и хлопал в ладоши. Маленький Гриша действительно походил на маленького Славу. Неудивительно, что Григ обратил внимание на мальчика, когда тот оказался в больнице. Какие же они счастливые. И как же больно…. У Нарочинской перехватило дыхание. Барбарин же вновь улыбнулся: — Это мне шесть лет исполнялось. А через год родилась ты, — открыл фотографии и передал Марине телефон. — У тебя очень красивые родители, — медленно проговорила она, пытаясь сдержать слишком сочувственную интонацию. — Спасибо. Едва Нарочинская досмотрела фотографии, как во двор Склифа влетели несколько машин скорой помощи. Марина вернула телефон и погладила Барбарина по плечу: — Пойдем работать.

***

На сей раз бригады привезли сразу троих. ДТП. Один был за рулем, двое — пассажиры. В них въехал какой-то неадекват, который умер, не дожидаясь помощи. А эти ничего — без сознания, но живы. Пока. — Документы есть? — деловито уточнила Дубровская. — Да, у всех. Двое — иностранные граждане, кажется, какие-то шишки. Третий, похоже, их водитель, — сказал один фельдшер, постарше. Нина ушла на октаву выше: — Иностранные шишки? А на кой вы их нам привезли? Нам не нужен международный скандал! — А нам нужен? Вы ближайшие, — огрызнулся другой, помладше. — Мы бы не довезли их в другое место, уж извиняйте, — добавил третий. Барбарин слушал пререкания краем уха, потому что всё его внимание было сосредоточено на Марине. Она вела себя очень странно. Подошла к одному из иностранцев, что-то увидела и отшатнулась. На лице ее мелькнуло на редкость брезгливое выражение. Впрочем, Нарочинская мгновенно взяла себя в руки и подошла к другому иностранцу. За это время в приемном показались и другие хирурги: Лариса, Салам, Иван Николаевич…. — Марина Владимировна, — посмотрела на Нарочинскую регистратор. — Тут, похоже, все по вашей части, так что у вас есть право выбора, — хохотнула. Марина кивнула на второго иностранца: — Его возьму. Для остальных зовите Шейнмана и еще кого-нибудь из нейро, кто свободен, — и, не дав Григу предложить свою кандидатуру, обратилась к Хромову. — Иван Николаевич, будете мне ассистировать? — Конечно, Марина. Я готов. У Барбарина не было времени на размышления прямо сейчас. Но он понимал, что к Нарочинской у него зреет несколько вопросов, ответы на которые могут ему не понравиться. Хотя, может, и не до разговоров будет, если кто-то из пациентов умрет. Международного скандала им только не хватало.

***

Фельдшеры были правы: потерпевшие оказались американскими дипломатами. Приехали с очередной миссией, им выделили одного из лучших водителей местного МИДа. И все было хорошо, просто не повезло. Просто идиотов на дорогах много. И часто, как сегодня, этим идиотам ничего уже не предъявишь. Зато можно предъявить врачам, если что-то пойдет не так. К моменту, когда все три операции подошли к концу, в Склифе было не продохнуть. Кажется, тут собрались оба МИДа — и российский, и американский. А может, и не только они. Дубровской хотелось забиться в угол и покрыться плесенью, только возможности такой не было. Спасибо, что журналистов не пустили: те ожидали во дворе. К счастью, все пациенты остались живы, хотя и находились в состоянии разной степени тяжести. Сообщала об этом Нарочинская, так как оказалась единственной, свободно владеющей английским и способной объяснить нюансы каждой операции как дипломатам, так и МИДовским медикам. Дипломаты несколько успокоились, хотя и пытались настоять на том, чтобы быстрее перевезти коллег в больницу при посольстве. Но Марине удалось доказать, что пока потерпевшие нетранспортабельны. И не удалось не вспомнить бывших родственников Грига.

***

Когда их, наконец-то, оставили в покое, Нарочинская и Барбарин оделись и покинули Склиф через один из черных ходов. Повезло — журналистов там не было. Еще или уже — было не столь важно. Марина закурила. Григ дождался, пока она выкурит две: — Ничего не хочешь мне сказать? Она посмотрела на него тяжелым взглядом: — Не хочу. Но скажу. Только ты мне сначала пообещай. — Что? — Что будешь держать себя в руках и не станешь предпринимать никаких действий. — Не понимаю, — растерялся Барбарин. Нарочинская скривила губы: — Я видела, как ты психуешь. Ты в таком состоянии можешь наломать дров, а это не актуально и крайне чревато. На лице Грига выступили очередные субтитры, но он кивнул. Марина замялась, пытаясь понять, как преподнести информацию: — Помнишь, я как-то говорила, что ненавижу дипломатов? — Барбарин снова кивнул. — Я их ненавижу по вполне конкретной причине и из-за конкретного человека. Того, которого ты с Шейнманом оперировал. Григ втянул воздух носом: — Тааак. — Его зовут Джон Смит, он — мой бывший муж. Барбарин озадаченно моргнул: — Как ты умудрилась выйти замуж за американца? — картинка не складывалась. — Жила в США четыре года. Выиграла конкурс на финансируемое обучение, прошла его. Стажировалась и работала. В Вашингтоне, — Нарочинская выдавала информацию рваными фразами. — Получила очень хорошее предложение в Бостоне, только принять его не успела. Потому что за полгода до этого вышла замуж. А потом развелась. Смит сделал все, чтобы мне не продлили рабочую визу. Пришлось возвращаться в Питер. Григ молчал, но лицо его было красноречивее слов. Марина даже не подозревала, что можно одновременно испытывать ужас, изумление, гнев и отвращение. Однако Барбарину удалось. Он молчал несколько минут, после чего несвязно выдал: — А как… почему… что? — мыслей было так много, что они не формулировались во что-то цельное. — Почему вышла за него замуж? — Нарочинская скривилась так, словно увидела таракана в еде. — Сама не знаю. Там все совпало будто: головокружение от успехов в карьере, то, что я давно одна была, умение Смита ухаживать…. Он мне такую лапшу на уши вешал!.. — она нервно рассмеялась. — Потом оказалось, что он хотел усадить меня дома, чтобы я не работала, а обслуживала его величество. А он, по желанию, демонстрировал бы меня окружающим в качестве трофея. Сказала — и испугалась. У Грига потемнело лицо, налились кровью глаза, а руки сжались в кулаки. Наверное, надо было его успокоить, но Марина не могла. Впрочем, Барбарин себя хорошо знал: он отвернулся от Нарочинской и шарахнул рукой по бетонной колонне забора. Та, надо отдать ей должное, выдержала. Затем Григ несколько раз вдохнул-выдохнул и выдал какую-то очень длинную, но не очень понятную фразу, состоящую из смеси русских матов и чего-то грузинского. Вероятно, тоже не самого цензурного. Нарочинская даже не знала, что он так умеет. Она вообще ни разу не слышала, чтобы он матерился. — Хорошо, что я ничего о нем не знал, — глухо сказал. — Я бы его, — не договорил, покачав головой. — Не надо, — сухо произнесла Марина. — Тебя посадят. Он снова повернулся к ней, и Нарочинская увидела, что это прежний Григ — разве что измочаленный. Барбарин от операции таким измочаленным не был, как от ее рассказа. Григ хотел еще что-то произнести, но не смог. Тогда он протянул Марине руки и, когда она вложила свои ладошки в его, аккуратно притянул ее к себе и бережно обнял. — Болит? — тихонько спросила Нарочинская. — Что? — Рука. У него защемило в груди. Даже в такой ситуации Марина переживала о нем. — Чуть-чуть. Не страшно. Нарочинская отстранилась и осмотрела его руку: — Давай на всякий случай рентген сделаем. Барбарин был уверен, что все в порядке, но согласился. И оказался прав — отделался небольшим ушибом.