Паладин не должен бояться

Чье он сердце теперь, если потерял даже свое? Разлепив уставшие веки, Майк недовольно зажмуривается от лучей холодного утреннего солнца. 6:15.  В этот раз уснуть не получилось вовсе. Он провозился в кровати не менее двух часов, сопровождаемый гудением где-то в области черепа и легкой дрожью в теле.  Часть простыни задралась от того, как активно Уилер вертелся в постели, пока не отбросил бесполезные попытки уснуть. Тело тяжелым грузом лежало под одеялом, а взгляд то и дело продавливал потолок. И в некую абсолютную безмятежность брюнет не впадал лишь из-за холодного сквозняка, что продолжал щекотать ноги, выглядывающие из-под одеяла. Зато теперь в голове стало совсем пусто.  Оставленный ночью черный кофе на столе становится оптимальным завтраком. Пальцы продолжают подрагивать от бессонной ночи, которая только усугубляет хронический недосып. Саднящее горло остужается прохладным напитком. Связки расслабляются, и дышать становится легче. Слабость в теле никуда не девается.  Уилер подхватывает с пустующей койки первые попавшиеся вещи и наспех одевается. Приходится несколько поиздеваться над спиной: Майк встает на колени и практически прижимает грудь к полу, выискивая носки под кроватью. Он удачно выгребает оттуда целых три пары, одна из которых быстро оказывается на мужских щиколотках, а оставшиеся две летят в гору одежды.   Соседа Майка отчислили в начале третьего курса. Возможно, не живи брюнет сейчас один, ему бы было чуть проще. Раньше стены не давили на него так ощутимо.  Но Томас лишь пару раз в неделю приходит в этот район покурить травку, и Майк с удовольствием составляет ему компанию, стоя рядом и перебрасываясь с ним ничего не значащими фразами.  Хотя некоторые слова товарища заставляли брюнета задуматься, и то были совершенно разные темы для разговоров: начиная с той, имеет ли смысл мытье головы по утрам, заканчивая тем, какое влияние на человека оказывают общество и его нормативность.  Дружить им обоим было неинтересно. Томас в этом не нуждался, а Майку было достаточно старой компании, с которой он пару раз в месяц обменивался короткими письмами, криво написанными от руки за пару минут, в которых он по возможности избегал любого упоминания себя.  Ответы на вопросы о его успехах, самочувствии и состоянии всегда ограничивались клишированным «У меня все хорошо». Еще ни разу Майк не смел признаться в собственных неудачах, да и о достижениях молчал.  Все внимание в каждом письме было сконцентрировано на жизни друзей, и он активно расспрашивал их о подробностях тех или иных событий, стараясь превращать собственные во что-то такое, что становилось невидимо ни для кого из окружающих. На расстоянии сделать это было особенно просто, и это то малое, на что Майк был способен.  Брюнету лишь время от времени нужно было живое общение с кем-то нормальным, приземленным, чтобы не уйти в себя насовсем. Эти редкие минуты в компании Томаса позволяли переключиться на нечто более реальное, чем то, в чем жил Майк сейчас.  С ним было приятно общаться. Он никогда не лез в душу, не расспрашивал о личных начинаниях и учебе, не выковыривал что-то большее из слов «Всё нормально», которыми Майк в разных вариациях отвечал всегда, превратив их в мантру, что никогда не помогала.  Пасмурное небо накрывает Калифорнию уже с самого утра. Черная рубашка в яркую красную клетку сильно выделяет Уилера из тусклой угрюмой атмосферы города. Сегодня гораздо прохладнее, чем вчера, так что его руки поглубже зарываются в карманы джинсовки, а идти ему приходится достаточно быстро. Движение помогает не замерзнуть и бороться с мурашками, что перекатываются по его телу практически без остановки.  Пальцы находят привычную потертую кнопку. Теперь из ушей раздается «Today» от Jefferson Airplane. Он уже и не помнит, откуда достал такую древность. Запись очевидно не самая качественная, о чем говорит затухающий голос солиста и частое потрескивание звука, чем-то похожее на моросящий дождь, который вот-вот обрушится на Сан-Франциско.  В колледже Майк не был изгоем, как в школе. Здесь обстановка совсем другая. Студентам не доставало времени на издевки, а фантазии на придумывание глупых пакостей уже не хватало. Брюнет лишь изредка улавливал чьи-то шепотки, проходя мимо некоторых студентов.  Он, несомненно, привлекал внимание, и даже пользовался некоторой популярностью среди девушек. Их манила эта его колкость и загадочная отстраненность в совокупности с привлекательными и несколько драматичными чертами лица. Таких хотелось спасти, стать для них особенными. Скорее даже приручить. Потешить свое чувство собственной важности.  Но женская «доблесть» заканчивалась там, где начинался тотальный игнор от брюнета. Для него всё окружающее являлось фоновым, слегка надоедливым шумом, а взгляд Майка говорил сам за себя, так что открывать рот почти ни разу не потребовалось. Самая настойчивая сдалась после их первой совместной прогулки, на которую брюнет не соглашался. Она дождалась его после занятий во дворе колледжа, пошла с ним бок о бок и со слащавой, несколько снисходительной улыбкой начала задавать идиотские вопросы, которые так и остались без ответа.  Первые пару минут Майк продолжал идти рядом, делая вид, что её не существует, но терпение начало плавиться уже спустя минуту. После очередной волны бестолковых слов Майк тяжело выдыхает, продолжая смотреть перед собой. — Почему ты меня игнорируешь? — Её голос напоминал переслащенный зеленый чай, от которого скрипели зубы и сводило горло. — Потому что мне неинтересно. Это незаметно? — Уилер не удосужился вытянуть наушник из уха, стараясь концентрироваться на словах из песни. — То есть я тебе совсем неинтересна? — Женская интонация прозвучала так оскорбленно, словно это было чем-то невозможным и невероятно унизительным. — Удивительно, что ты догадалась. Отвали, — шаги Майка стали чуть шире до тех пор, пока он не понял, что та все-таки отстала. Сквозь «Partytime» от 45 Grave Уилер услышал только приглушенное цокание и слово «фрик». Его уголок губ дрогнул в легкой улыбке, прежде чем брюнет забыл о произошедшем недоразумении.  Все пары Уилер просидел в одиночестве в конце аудитории. Его голова едва не падала на парту каждые десять минут, а на переменах он позволял себе беспокойную дрему, подкрепленную убаюкивающим стуком мелких капель о стёкла. Усталость была достаточно сильной для того, чтобы не пожалеть о забытых дома наушниках с плеером. Сегодня они не имели смысла.  Как и весь учебный день, впрочем.  Четверг выходил каким-то особенно смазанным. Преподаватели вели лекции то ли на другом языке, то ли на английском в обратной перемотке, и вникать в эту чушь совсем не было сил. Куда приятнее было слушать дождь, помогающий Майку отвлечься от всего вокруг. 

Рекомендуется включить «Качели» от АлоэВера.

Вернувшись в общежитие, первое, за что он зацепился глазами — это смятый лист бумаги под столом. Он поднял комок и затолкнул его в ящик в том же виде, сразу же потирая ладони о влажные джинсы, словно стряхивая с них крошки. Его ватная голова тяжелым грузом падает на подушку, и Майк проваливается в чуткий сон на несколько часов. Брюнету снится ворох случайных событий из прошлого, каждое из которых длится не более нескольких секунд.  Образы сменяются так быстро, что ему не удается уследить ни за одним, и все они проскальзывают где-то далеко позади, и нет сил ни обернуться, ни протянуть к ним руки. Ни убежать от них.  Наверное, прошлое его никогда не отпустит.  Когда раздается глухой удар с последующим звоном, он приподнимает брови и устало вздыхает, высвобожденный из сна. На полу он видит очки с одной дужкой, а вторая валяется неподалеку.  Сгорбив спину, Майк склоняется возле стола и поднимает то, что осталось от очков. Ветвистая трещина перечеркивает стекляшку, и он недовольно вздыхает снова и бурчит себе что-то под нос.  Парень устало швыряет испорченную вещь на стол, и его взгляд невольно скользит туда, куда не стоило.  Эта чертова картина продолжает висеть на стене, прямо возле рабочего места, которую, к счастью, никогда не было заметно в темноте. Словно она становилась невидимой каждую ночь, чтобы не отправлять парня в нокаут. Возможно, ей думалось, что Уилер прекрасно справляется с этим и сам. Брюнет до сих пор не осмеливается скрутить и закатить её под кровать, несмотря на то, что на Уилле он поставил точку. Жирную и кривую, которая всегда походила на запятую. Возможно, всё дело в неряшливом почерке Майка как в письме, так и в жизни.  Наверное, холст уже пустил корни, зарываясь ими в штукатурку и вгрызаясь в стену мертвой хваткой.  «Ты сердце, Майк» Слова Байерса всплывали в мыслях всякий раз, когда картина ловила его взгляд.  Чье он сердце теперь, если потерял даже свое? Его спина скрылась в дверном проеме достаточно быстро для того, чтобы шепот потерял тело брюнета из виду и снова затерялся в полотне.  Гул ветра проникает в уши, и те в ответ на холод розовеют. Тучи ослабли, отложив дождь на другой день. На этот раз он идет в тишине, доверившись сумеркам, которые должны укрыть его от самого себя в своей наплывающей темноте и природном шуме.  Уилер достает из потертого автомата газировку, открывает ее с шипящим треском и делает пару глотков. Наверное, это не лучший напиток при боли в горле, но она стала настолько привычной, что уже и не заботила вовсе.  Как новая черта характера, не слишком радостная, но которая в конечном итоге приживается, и без которой уже тяжело, практически невозможно представить себя. Майк падает на ближайшую лавочку и бесцельно смотрит перед собой, временами отпивая содовую. Он оглядывает редкие, уже полуголые деревья, листья которых подсохли и окрасились в бронзовый. Приходится прищуриваться, чтобы видеть мир хотя бы немного четче, потому что без очков все выглядит так, словно ему залили масло в глаза.  Сейчас в голове потрясающе пусто. Смотреть на увядающую природу приятно, и нотка светлой грусти от этой красоты только дополняет образ, а не утяжеляет. Одно из немногих, к чему Майк открыл любовь после того, как утратил тот блеск в глазах к большинству из любимых занятий.  «Интересно, деревьям больно, когда они теряют листья?» — единственная мысль, посетившая в этот вечер Майка, улетучилась так же плавно, как и пришла. Цветение не вечно, но оно обязательно возобновится, даже после самых холодных жестоких морозов. Весной он сядет на то же место, и будет смотреть на зеленые почки цветов, что вот-вот распустятся, все так же с банкой газировки в руке, но окруженный уже не тишиной, а пением птиц, словно они тоже очнулись ото сна, такого долгого и важного.  Может, и Майк когда-нибудь сможет расцвести, как весенние почки, или проснуться, как южные птицы, которые наконец вернулись домой.