hell is the talking type

— Что я должна сделать, чтобы показать тебе, что мы на одной стороне? — Селестина вкушала собственную кровь, смешанную с грязью сотни планет, и никогда не отчаивалась. Но, судя по выражению её лица, отчаяние овладело ею сейчас. Да и какой глупец не впал бы в него? Перед ней, тускло мерцая стальным гневом, сидела инквизитор Катаринья Грейфакс, само острие копья Ордо Еретикус, глаза сужены, как у гадюки, рассчитывающей атаку. — О, избавь меня от подобного. — Я стремлюсь к этому! Я жажду этого! Только я не могу сделать этого на расстоянии вытянутой руки. — Селестина скрипнула зубами. — Так ты думаешь, Святая? Что я нуждаюсь в твоей защите? — Грейфакс даже не потрудилась повысить голос. — Не трать время попусту. Полагаю, тебе будет эффективнее испросить милости у Трона напрямую. Она мстительно припечатала печатью документ, лежащий перед ней. — Ты неверно меня понимаешь, Катаринья. — Селестина покачала головой. — Я думаю, что мы в слишком большой опасности, чтобы говорить о расколе сейчас. Скрещенные друг с другом, наши клинки хуже, чем просто слабые. Сомкни свой щит с моим, и мы сможем отбросить даже Разорителя. Селестина глубоко вздохнула. — Если ты действительно не доверяешь мне, почему бы тебе не забрать меня на допрос? Катаринья подняла взгляд при этих словах. На её пальцах было немного чернил. Красных. — Я понимаю, что твоя власть абсолютна, в конце концов. Теперь немного красного появилось и на её щеках. Она недоверчиво вскинула брови, и шрам, рассекающий её правый глаз, слегка потянул уголок рта. Селестина медленно перевела взгляд с губ Грейфакс на её сланцево-серый глаз. — Хм, — произнесла Грейфакс. Она подровняла стопку бумаг о стол. — Хорошо. Ты готова сейчас? Или мне послать за тобой завтра? — Я всегда готова. Грейфакс фыркнула. — Чудесно, — язвительно бросила она. Поколебалась мгновение. Затем: — Сестра, это будет неприятно. — Я бы предпочла, чтобы ты не называла меня сестрой. — Тогда Селестина. Люди в здравом уме не просят меня о допросе. Ты понимаешь, что если я найду то, что ищу, мои обязательства предельно ясны. — Она сглотнула. — Я сама проходила эти испытания. Это будет больно. Очень. — Я сгорала заживо, Катаринья. Меня разрывали на части. Грейфакс уставилась на неё. — Я лишь имею в виду, что сталкивалась с худшим. — Хм.

***

Камера была явно построена с расчетом на допросы. Стул и крепления; подносы для инструментов; решетка в полу для стока крови и жидкостей. Селестина вздрогнула от тяжелого запаха хлорки и железа. Грейфакс смотрела на неё бесстрастно. — Сядь. — Она указала на стул. Когда Селестина села, Грейфакс начала связывать её запястья. — Я не собираюсь убегать, Катаринья. Стальной взгляд метнулся к её глазам. — Таков протокол. Наручники из холодного железа, прикрепленные к толстым цепям. Приложив достаточно усилий, Селестина догадалась, что могла бы разорвать их. Она не намеревалась этого делать. — Пойми: с тобой будут обращаться так же, как с любой душой, попавшей на допрос Святой Инквизиции, — сказала Катаринья. — И что я не требовала этого от тебя. Ты пришла по собственной воле, но после этого ты уйдешь лишь по моей. Подтверди, прежде чем мы продолжим. У Селестины возникло чувство, что это была самая откровенная попытка Катариньи попросить её передумать, на какую та была способна. Она не пошевелилась. — Хорошо, — вздохнула Грейфакс. — Мы начнем с вопросов. Простых. Без вмешательства. Можешь расслабиться. Селестина не расслабилась. — Назови себя официально. — Сестра Селестина из Ордена Пресвятой Девы-Мученицы. Если у меня и было другое имя прежде, оно забыто. Если я была кем-то иным до этого, она тоже забыта. — Сестра… — Селестина. — Ты действительно полагаешь, что находишься в том положении, чтобы выдвигать требования? — Это прозвучало холодно, словно пощечина, хотя голос Грейфакс оставался мягким. — Нет, Инквизитор. Катаринья прищурилась. — Очень хорошо, — произнесла она снова. — Селестина, ты утверждаешь, что была наделена необычными способностями дланью Бога-Императора. — Да. — Он воскресил тебя из мертвых. Не единожды, но несколько раз. — Да. — Тишина. — Впервые это случилось, когда я была убита вместе с другими сестрами-репентиями из Ордена Пресвятой Девы-Мученицы. В меня выстрелили шестнадцать раз, и я очнулась невредимой. — Когда ты… просыпаешься, как ты выразилась, — Грейфакс почесала крыло носа. — Что ты помнишь? Помнишь ли ты свою предыдущую жизнь? Что ты видишь в смерти? — Поначалу я помню немного. Имена, лица. Со временем вспоминается больше. Я вижу… иногда видения, пронизанные светом. Я преклоняю колени перед Троном рядом со Святой Катериной. В других случаях… — В других случаях? — В других случаях я просыпаюсь на вершине горы черепов. Я нага и залита кровью. Взгляд Селестины прошелся по лицу Катариньи в поисках реакции. Та сидела с каменным лицом, лишь губы слегка побледнели. — И? — И меня преследуют демоны. Мерзости. Глаза, светящиеся как угли. Я должна сражаться с ними. Убивать их. И все это время я скольжу на черепах. Скользких от крови. Грейфакс склонила голову набок. — Для кого эта кровь, Селестина? Селестина с отвращением отвернула голову. Грейфакс чиркнула заметку. — Сражая их, я вспоминаю, кто я есть. Праведность поет во мне. Я — священный инструмент. Хоть я и истекаю кровью, я не боюсь. Хоть я и убиваю, я — сама длань мира. Селестина, казалось, впала в полутранс, пока говорила, произнося слова медленно и мягко, словно в молитве. — Твои соратники говорят мне, что в моменты полнейшей безнадежности они видели тебя крылатой и с горящими глазами, несущейся на врага. — Голос Грейфакс был лишен интонаций, звучал почти скучающе. Это заставило Селестину захотеть втянуть голову в плечи, словно её отчитывала аббатиса. — Обычно такие характеристики считаются просто мутациями. Подвергала ли ты себя освидетельствованию в Адептус Астра Телепатика? — Нет, — сказала Селестина. — Потому что тебе есть что скрывать? — Потому что у меня нет… этого дара. — Какого дара? — Я не псайкер. Я не такая, как ты. Она хотела проверить, сможет ли она по-настоящему задеть Грейфакс, и на один лишь миг это сработало. Нечто горячее, как молния, и оборонительное мелькнуло на лице другой женщины. Затем она рефлекторно прокрутила перо в пальцах, и все исчезло прежде, чем Селестина успела моргнуть. — Для меня этот дар означает, что я могу слышать мысли другого человека, даже направлять его волю. Говорят, что подвергнуться телепатическому допросу — это как наблюдать за хирургом, вскрывающим твою кожу. Итак, Селестина. Под всем этим, — она оглядела Селестину с ног до головы, словно представляя её освежеванной, — найду ли я, что ты лжешь мне? — Нет. Ты видела мой разумом. — Не совсем так; это другое. Я лишь чувствовала твою силу. — У меня нет силы. Ты чувствовала свет Святой Терры. — Посмотрим. Чиркнув еще одну заметку, Грейфакс повернулась к Селестине спиной. С тех пор как Селестина впервые встретила её, Грейфакс носила на бедре небольшой футляр. Он не содержал ни боеприпасов, ни ядов, но у Селестины были свои подозрения. И действительно, инструменты, которые она извлекла, напоминали инструменты сестры-госпитальерки больше, чем что-либо иное. Скальпель, чисто поблескивающий, и прижигающее железо. Резкий запах антисептика разрезал сухой воздух. — У тебя остаются шрамы, Селестина? Селестина сглотнула. — Отвечай мне. — Нет. То есть, остаются, часто, но после моей смерти все шрамы стираются. Когда я возрождаюсь, ничего не остается. — Это, должно быть, странно. — Да, — сказала Селестина. — Иногда мне бы хотелось увидеть их снова. — Поверни ладони вверх. Селестина повиновалась, и к её удивлению, Катаринья взяла её правую руку в свою левую: сухую, огрубевшую от мозолей и полос шрамов, неестественно холодную. Она сбалансировала скальпель на внутренней стороне подушечки большого пальца Селестины. Селестина почувствовала щекотку его крошечного холодного лезвия, достаточно острого, чтобы прорезать до кости при малейшем неосторожном движении. — Великий Демон Тзинча говорил через тебя. — Впервые Селестина услышала в голосе Катариньи что-то помимо стоицизма. Это была ненависть, ярость, густая и горячая, как кровь. — Ему было что мне сказать. А что он сказал тебе? Селестина покачала головой. Одно лишь воспоминание вызывало тошноту. Ей было больно признавать, что даже мысли об этом испытании порой было достаточно, чтобы ввергнуть её в приступы дрожащего ужаса, который могли унять лишь тихие молитвы её сестер или транквилизаторы Госпитальер. — Селестина. — Голос Катариньи вернул её в комнату, к самой себе. И тут же короткая, яркая вспышка боли — скорее дискомфорта — пронзила плоть её большого пальца. Это ранило так, как шепот прорезает орудийную канонаду. — Что он сказал? — Бывали времена, когда меня призывали действовать, и я не знала почему. Я следовала за копьем Императора в битву и отдавала всю свою волю. С демоном все было иначе. Не чисто. Боль раскрылась на кончике её указательного пальца, затем безымянного. Порезы были быстрыми, экспертными. Скальпель Катариньи был настолько острым, что поначалу каждый раз она чувствовала лишь холод металла, уютно устроившийся между двумя краями горячей плоти. Затем он отступал, прежде чем она успевала подумать, и это жалило, как укус крысы. Она теряла руки, голову, и все же её тело реагировало на эти маленькие порезы так, словно они подвергали её реальной опасности. Ощущение скачка сердцебиения почти вызвало у неё смех. — На мгновение он пообещал покой. Знаешь, я так устала. Иногда мне хочется отдохнуть. Селестина слегка поморщилась, когда Катаринья медленно, почти нежно рассекла кончик её мизинца. Твердое давление руки Катариньи поддерживало её собственную, теперь липкую от скромных струек крови. — Но потом он сказал, что ты преклонишь передо мной колени. Тогда я пришла в себя. Пауза; Катаринья сделала пометку. — Почему? — Потому что это было слишком нелепо, чтобы представить. Это была правда. Она видела Грейфакс коленопреклоненной лишь перед вернувшимся Примархом, и то лишь из чувства долга. Была ли это крошечная улыбка в уголке рта Катариньи? Возможно, просто натянулся шрам. — Тебе снится это? Катаринья перешла к другой руке. Скальпель впился в плоть левого большого пальца Селестины, и она невольно дернулась. Ожидание, стойкое жжение в правой руке, страх между надрезами — это было эффективно; она должна была отдать должное Инквизитору. — О чем… — О демоне. — ...Да. — Что тебе снится? — Мне снится, что я в ловушке. Что я больше не слышу пения моих сестер. Маленький блеск в глазу Катариньи. — Говори правду, — мягко произнесла она. — Ты обмениваешь эти вещи на силу за гранью твоего воображения, возможно? Великую мощь? Варп-колдовство, что принесет горе твоим врагам? Селестина заколебалась. Грейфакс вонзила скальпель в её указательный палец, на этот раз близко к ногтю. — Селестина, — произнесла она предостерегающим тоном. — Мне снится, что он… что я убила тебя там, в тот день. Что ты сгорела в варп-огне передо мной и никогда не возродишься. — Хм. — Я бы этого не сделала, — быстро добавила Селестина. — Вот как я понимаю, что это сон. Потому что я… я бы не стала. — Очаровательно с твоей стороны, — холодно заметила Катаринья. — Расскажи мне об Изменяющем Пути. — Мерзость. Мастер обмана. Восьмиконечная звезда. Мать богов ведьм. — Селестина поморщилась. — Я с трудом могу произнести это, ты понимаешь? — Нет. Объясни. Селестине пришлось сильно сосредоточиться, чтобы не отдернуть оставшиеся невредимыми пальцы от ножа. — Мой язык горит, когда я говорю так. Я не была создана, чтобы рассказывать легенды о Губительных Силах. — Ты бы назвала себя сосудом? Порез. — В некотором роде. — Чего? Порез. Селестина почти ощущала, как скальпель рассекает кожу на её последнем пальце. — Воли Императора. — Воля Императора может быть так быстро захвачена Повелителем Перемен? Тогда мне жаль нас всех. Кровь горячим румянцем прилила к щекам Селестины. — Я такой же человек, как и ты. Он лишь повел меня другим путем. Не будет ошибкой сказать, что я подвержена слабостям. Что я способна оступиться. — Чисто ли тогда твое сердце, сосуд? Или ты всё ещё жаждешь покоя? Рука Катариньи, удерживающая её ладонь, была тверда как лед. Прижигающее железо гудело в другой. Селестина почувствовала, как её ладони начинают потеть. — Я буду сражаться столько, сколько должна. — Не отвечай уклончиво, — предостерегла Катаринья. Она посмотрела на Селестину — вопросительно, почти так, словно хотела спросить разрешения, — но этот взгляд исчез в тот миг, когда она поняла, что Селестина заметила его. Она провела прижигающим железом по первому пальцу, который порезала. Это было иначе; гораздо хуже. Боль была не только в месте пореза; она распространялась вниз по пальцу пронзающим, долгим жаром. Запах жженой крови тяжело навис над запахом спирта. Селестина издала невольный короткий выдох. — Пока последний из врагов Империума не ляжет мертвым передо мной, или я перед ним. — Тяжкое существование. — Да, — признала Селестина и сильно поморщилась, когда Катаринья взялась за второй палец. — Но кто-то должен. Я должна. — Я продолжу прижигать эти раны… — сказала Катаринья. — …Лучше бы ты этого не делала… Она не рассмеялась, но Селестина могла поклясться, что её брови слегка приподнялись. — …Но теперь я хочу, чтобы ты открыла свой разум. Думай о боли, если это помогает. Я нахожу, что это так. — Ты странный человек. Катаринья пожала плечами. — Дыши сейчас, или тебе будет больно. Селестина вздохнула, и воля Катариньи опустилась на неё, словно железный гроб, словно погребальный саван. В ушах зазвенело. Временами она взмывала на крыльях так быстро, что перепад давления затуманивал края зрения чернотой. Это было похоже: своего рода стремительное ускорение. Воздух выбило из легких, и она обнаружила, что перестала дышать. — Сосредоточься, Селестина, — произнесла Катаринья и провела прижигающим железом по еще одному её пальцу. На этот раз Селестина издала тихий стон боли; это тут же смутило её. Легкая дрожь пробежала сквозь холодные тиски, подползающие от основания черепа. Все в ней жаждало поднять защиту, обрушить золотой свет Трона вокруг себя, словно пылающий щит. Затем она представила Катаринью, отброшенную назад, выгоревшую и дымящуюся, и заставила себя держать врата открытыми. — Дерзко. Ты действительно думаешь, что могла бы одолеть меня, не так ли? — Нет. — Не лги. — Тепло утюга над ладонью Селестины. Утешительное, как оголенный провод над водой. — Да. — Ты… стихия. Я вижу это. Но я сталкивалась с более сильными врагами, и они никогда не колебали мою волю. — Они не были такими, как я. Боль пронзила средний палец Селестины. Она почувствовала её в костяшках, в запястьях. — Ах! — Не беспокойся обо мне, — криво усмехнулась Катаринья. — Беспокойся о себе. Селестина кивнула, задыхаясь. — Как ты сбежала от Повелителя Перемен, Селестина? — Я слышала пение моих сестер. Тех, что умерли, и тех, что еще жили. Правда. Психическая связь издала короткое одобрительное гудение; странное, покалывающее удовольствие пробежало по позвоночнику Селестины. — Пришел свет, золотой свет, раскаленный добела и яркий, и выжег твари глаза, чтобы я могла видеть. — И что ты увидела? — Там была ты. — Хм. — Долгая пауза. — Осознавала ли ты, когда он использовал тебя как проводник? Боль пронзила следующий палец Селестины, скапливаясь в ладони и отдаваясь дрожью в запястье, и эта странная неврологическая награда за её честность была на вкус как холодная чистая вода. Она тяжело подалась навстречу чужеродному присутствию вдоль затылка, своего черепа. А затем, в размытом мареве их разумов, она смогла увидеть Катаринью так, как та видела саму себя — немного моложе, её тронутый варпом глаз жемчужный и открытый — и внезапно она услышала шепот мыслей Катариньи. Эта мерзость говорила твоим ртом, — думала сказать Катаринья. Этим ртом, — Катаринья представляла, как проводит одним из этих холодных, ледяных пальцев по нижней губе Селестины, внутрь её рта, вдоль по языку, — который принадлежит мне. Селестина тихо ахнула и закрыла глаза от толчка… чего-то, что туго натянулось внизу её живота. Скальпель со звоном упал на пол. — Катаринья, — выдохнула она. На впалых щеках Катариньи расцветали розы. Она не встретилась взглядом с Селестиной. Вместо этого она жестко ворвалась в разум Селестины, так сильно, что присутствие ощущалось почти физически. От этого натиска Селестина вздрогнула. Комната снова поплыла перед глазами; она хватала ртом воздух и неосознанно сжала свободную руку в кулак на подлокотнике кресла, затем снова вздрогнула от боли. Тонкая струйка крови выползла из носа и упала, соленая, ей в рот. На этот раз воля Катариньи была жестокой, ищущей. Впервые Селестина по-настоящему осознала серьезность ситуации, пугающую степень своего бессилия перед телепатической атакой. Она сразу поняла, что если бы на поверхности её разума не было выжжено сияющего маяка, она была бы содрана заживо под взглядом Катариньи, растворена, словно в кислоте. Селестина сделала единственное, что могла. Так же, как она умела сознательно расслабить мышцу, она опустила свои собственные барьеры. Между жжением в руках и безжалостными волнами воли, сотрясавшими её нервную систему, она услышала высокий, чистый зов, нечто среднее между боевым рогом и гимном. Она почувствовала вкус лепестков роз, озона, крови. А затем… Её не столько рвали на части, сколько баюкали в психических объятиях. Селестина держала свой разум открытым, сосредотачиваясь на злобном жжении — теперь в мизинце левой руки — и присутствие в её разуме обернулось Катариньей: юной, худой, бледной, с завязанными глазами, со связанными конечностями, жмущейся к ободранной металлической стене. Так, поняла она, выглядит изнутри Черный Корабль; она никогда не задавалась вопросом, никогда не знала. Катаринья, молодая женщина, проходящая допрос седьмой ступени от рук своего наставника, кровоточащая из глаз, со сломанными запястьями и освежеванным разумом. Катаринья, вспоминающая тот первый допрос, пока Коул вычищал скарабеев разума из её крови, отказывающаяся от сна, отказывающаяся от беспамятства, с глазами, прикованными к Селестине. А затем Селестина увидела саму себя, увидела мышцы на своих плечах, напряженные, словно она держала клинок — свои бедра, дрожащие, совсем чуть-чуть — красноту своих губ, которые, если укусить, будут на вкус как чистый дождь, как ваниль — Катаринья прижалась к шершавости её крыльев… — Хватит! Видение оборвалось. Катаринья, нынешняя Катаринья, вся — каменная соль и злоба, тяжело дышала перед ней. Она уперлась руками в подлокотники кресла, так близко, что Селестина чувствовала, как её трясет от напряжения. Но она не подалась вперед, к телу Селестины, как Селестина — странно, дико — надеялась. Вместо этого она прижала холодную ладонь к виску Селестины, и комната исчезла. Селестина ничего не видела, ничего не чувствовала. Она зависла в бесцветной пустоте. В ушах снова зазвенело, на этот раз от отсутствия всего. Она попыталась нащупать якорь. Его не было. Внутри все оборвалось. Она остро осознавала каждое подергивание собственных мышц, сердце, колотящееся о ребра, как лихорадящий заложник. Порезы на кончиках пальцев, почти все уже затянувшиеся, горели. — В воспоминании, которое ты видела, меня держали здесь восемь дней, — прошептал голос Грейфакс. — Сделать ли мне то же самое с тобой? Она падала, но вокруг неё не было движения воздуха, никакого трения о крылья. Ничего. Она чувствовала, как дышит, но знала, что воздуха нет. Её легкие были пусты, хоть и наполнялись. Даже мягкое трение одежды о кожу исчезло. Её замутило. Боль она знала. Психическую атаку могла выдержать. Это было другое. — Что ты хочешь знать, Катаринья? — спросила она, хотя не была уверена, что её слышно за пределами её собственного разума. — Ты уже рассказала мне многое. Твоя невиновность, как говорится, ничего не доказывает. — В этом нет смысла. — Не дерзи мне сейчас. Селестина ничего не могла с собой поделать; в пустоте не было верха или низа, нечего коснуться, но резкий тон обрушился на неё, и она выгнула спину ему навстречу. — Чего ты на самом деле хочешь, Селестина? За что ты на самом деле сражаешься? — Мой долг — перед Императором и Пресвятой Девой-Мученицей. Едва ли я помышляю о желаниях. Снова грубая вспышка награды, шипящее удовольствие вниз по позвоночнику, заставившее её ахнуть посреди необъятного ничто. Затем мрачное, жесткое возвращение в абсолютную пустоту. Никакой физики, никакого чувства направления. — Обрати свой разум внутрь себя, Селестина, и скажи мне, что ты видишь. Селестина едва осознавала слова, срывающиеся с её губ. — Окровавленное золотое копье. Руки моих сестер. Столб огня, выжигающий все, к чему прикасается. Я вижу солнце, проливающее свет на Святую Терру. Я вижу… Катаринью… — Да? — Это была не совсем правда, признаю. Разум, прижавшийся к её разуму, был ледяным ожогом, сжатым кулаком, но также и оттепелью, протянутой рукой. Сотню раз этот разум видел и отмечал изящество кистей Селестины, разрез её зубов; тайно тянулся к её теплу, к мелодичности её движений, к тому, как её речь походила на песню. — Иногда я знаю, что значит хотеть. А затем отпечаток разума Грейфакс исчез, оставив Селестину одну в пустоте. Где-то должно было идти время. Её тело должно было дышать, ибо она была жива и мыслила. Она помнила комнату, стул, нож; она помнила ледяные руки Катариньи. Она попыталась пошевелить пальцами и призвала лишь призрак боли. — Катаринья, я сказала все, что знаю, — произнесла она, или ей показалось, что произнесла. — Отпусти меня. Мучительная тишина. Селестина могла слышать собственное сердцебиение. Она зашла слишком далеко. Она увидела нечто, чего ей не полагалось видеть, и прерогативой другой женщины было держать её вечно в этой тишине, где она могла умирать и возрождаться бесконечно без всякого толка. Это терзало её страхом. Это пронзало её ужасом. — Мне больше нечего тебе сказать. Ничего, снова и снова, вечно. Она даже не чувствовала жжения в пальцах. Вскоре даже движение собственной крови притупилось. Восьми дней, вспомнила она. Сколько времени прошло сейчас? Она вспомнила также: как её губы размыкаются; вкус железа, вкус крови, вкус кожи. — Поговори со мной, Катаринья. — Она выждала долгое мгновение. — Пожалуйста. Неврологическая награда, полученная за эту мольбу, была столь мощной, что она почувствовала себя потерянной в ней, обломком в сокрушительном приливе. Это было ошеломляющее удовольствие в отсутствие всего остального, и оно вливалось в неё, как мед заполняет пустой кувшин, как паводковые воды прорывают плотины. Она совершенно не осознавала своего тела, но знала, что сейчас беспомощно извивается, подавая все те странные сигналы, общие для удовольствия и боли. Комната выплыла обратно, расплываясь перед глазами, прежде чем обрести четкость. Катаринья стояла перед ней, скрестив руки на груди, слегка покачиваясь; на висках блестел пот, а лицо озарял странный свет. — Твоя воля очень сильна, — прохрипела она. — Ты хорошо справилась. И она опустилась на колени, чтобы развязать левую руку Селестины. Между эндорфинами, наводнившими мозг, и внезапным возвращением всех ощущений — её обожженные окровавленные руки, да, но также явное физическое доказательство того, что кто-то копался у неё в голове и искусственно стимулировал её системы вознаграждения; отчеты от теперь отзывчивых нервов возвращались сплошной влагой и жаром, пульсацией и твердостью, и она не могла даже заставить себя стесняться этого — похвала была слишком невыносимой для Селестины. Она яростно содрогнулась в своих оковах. Хотя интенсивность её воли ослабла, характерный отпечаток Катариньи все еще пел на задворках её сознания. Она видела, как видела Катаринья: своё напряженное и трясущееся тело, лицо, исчерченное следами крови и слез. Она видела, как видела Катаринья: как бессильно раздвинулись её ноги, как трепетали ресницы, горящие желанием, и красноту на зубах. — Гляди-ка, кто стоит на коленях, — сухо заметила Катаринья. Селестина издала короткий смешок, похожий на хрип. Кровь запузырилась в уголке её губ. Катаринья представила, как слизывает её; Селестина почувствовала этот вкус. — Не разрывай связь, — прошептала она. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты чувствовала то, что чувствую я. — Твои руки заживут через день или два. — Не это. Грейфакс подняла лицо, и на него легла мягкость, которой Селестина никогда не видела и едва ли позволяла себе вообразить. — Я давно приглядываю за тобой, — пробормотала она. — Я желала тебя с самой Кадии, — ответила Селестина. — Ты заставишь меня умолять снова? — Это не входит в типичный протокол допроса. — Не порти момент, — сказала Селестина. И Катаринья отложила свои записи в сторону.