Лаборатория номер 7. (Психоз)

Прошло три дня. Три дня, за которые ужас стал обыденностью, а обыденность — пыткой. Я ПЕРЕСТАЛ ДУМАТЬ. 902-й научился не смотреть. Он сидел, свернувшись в своём углу, лицом к стене, и притворялся мёртвым. Это была единственная работающая тактика. Есть ему приносил я — ставил тарелку с пастой на пол и отходил, не глядя. Его дрожь я ощущал всегда. КАК МЕНЯ БЕСИТ ЭТА СВОЛОЧЬ. А ещё эти три дня 423-й держал слово. Не было ударов. Не было щупалец, сдавливающих рёбра до хруста. Не было принуждения лизать пол от крови. Была тишина. Странная тишина. Он ласкал меня. Но чаще всего просто существовал рядом. Спал, повернувшись ко мне лицом. Ел, предлагая мне лучший кусок (что было его извращённой формой заботы). Молча смотрел на мои крылья, и в его взгляде не было желания вырвать перо — только холодное, отстранённое изучение. Как будто я стал ему неинтересен. И это пугало больше любого насилия. Я привык быть его фокусом, центром его ярости и... чего-то ещё. Теперь я был фоном. На четвертый день я не выдержал этого. Вечером, после того как погас свет (формальный, для протокола), я подполз к его кровати. Он лежал, уставившись в потолок, щупальца неподвижно лежали за спиной, как спящие змеи. —Ты меня ненавидишь? спросил я, и мой голос прозвучал хрипло и по-детски глупо. НЕНАВИЖУ. Он медленно перевёл на меня взгляд. В полумраке его глаза светились тусклым блеском — побочный эффект мутации. —Ненавижу ответил он ровно, без эмоций. —Каждый день. Каждый час. Ненавижу твою глупую морду, бесполезный кусок плоти. И не думай, что я люблю тебя, если хорошо к тебе отношусь. Я кивнул. Это было честно. Привычно. Но сейчас это резало иначе. —Тогда почему...ты не бьёшь меня? Он на мгновение замер, затем приподнялся на локте. Его лицо было так близко, что я чувствовал его дыхание — нейтральное, без запаха той самой пасты. —Потому что сломанную игрушку неинтересно ломать снова Тихо произнёс он. —Ты сломался, 132-й. Ты перестал бояться по-настоящему. Ты просто ждёшь. Как оно. Он кивнул в сторону дрожащего комка в углу. —А я не хочу сторожить трупы. Это было не просто жестоко. Это была констатация. Диагноз. Он видел во мне то, чего я сам боялся признать: я смирился. Моя ненависть к Джеймсу, мои животные инстинкты — всё это было лишь формой существования в его тени. Без его ярости я терял форму. Расплывался. Я СНОВА ДРОЖУ. Я не нашёл, что ответить. Просто опустил голову. Перья на моих крыльях безвольно поникли. И тогда он это сделал. Движение было неожиданным, но не резким. Он не схватил меня. Его рука, холодная, просто коснулась моего подбородка и приподняла его. Я встретился с его взглядом. В нём не было ни той притворной нежности, ни ярости. Была усталость. Бесконечная, космическая усталость существа, запертого в клетке из плоти и ненависти. Он наклонился. Медленно, давая мне время отпрянуть, зашипеть, ударить. Но я замер. Его губы коснулись моих. Это не было похоже ни на что. Не на удар. Не на облизывание раны. Не на поцелуй в щёку, который можно было счесть случайностью. Это был контакт. Простой, даже...родной? лишённый страсти, но и лишённый насилия. Его губы были такими же гладкими, как и мои, не обветренными, как у плачущего от ужаса в углу 902-го. В них не было жизни уличного ветра. Только стерильная сухость лабораторного воздуха. Я отстранился первым. Нет. Это противно. Я привык к насилию. Я не привык к нежности. МЕНЯ ТОШНИТ. 423-й заметил моё состояние и встал с кровати, став волочь по полу к ванной. Он вышел из маленькой комнаты, дав мне прийти в себя. До меня дошло только сейчас. МЕНЯ СТОШНИЛО ЧЬИМИ-ТО ОРГАНАМИ. Я затрясся. Зрение начало размываться от ужаса. Я вспомнил события позапрошлого дня. Я СЪЕЛ САНИТАРА. В ушах начало звенеть, зрачки сужались. Я кое как нашёл силы, чтобы отвернуться от того, что было внутри меня. 902-й в это время подвергся насилию от 423-го за то, что снова стал ему перечить. Но он не стал церемониться, как со мной, просто грубо ударил ногой по колену и отошёл. Моя рука прижалась ко рту. Мне плохо. Мне ужасно плохо. Я не привык видеть, чтобы 423-й бил кого-то кроме меня. Это было странно. Я вышел из ванной, закрыв за собой дверь и сразу же пошёл вымывать руки, даже не поняв, зачем. Раны на руках щиплели под струёй воды. Он снова подошёл ко мне. Я почти вскрикнул от страха, но удара не последовало. —что с тобой, 132-й? —ничего. Мне просто стало плохо. Я закрыл кран и посмотрел на свои руки с ужасом. мне показалось, что они всё ещё были в крови и ОРГАНАХ. Это были галлюцинации.. Я вскрикнул и ударился головой об пол. Чёрно-алая жидкость начала расползаться по белому полу. 423-й с ужасом смотрел на меня и на лужу крови. —902-й. Даже не зови Джеймса. НЕ СМЕЙ. Но было уже поздно.