Её замысел

Джинни не знала, почему он оставил её в живых, и не хотела знать. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она слышала хоть что-то о других, чуть больше года с момента её порабощения и пленения. Драко часто приходил в подземелье похвастаться — именно от него она и знала, сколько времени минуло. Сегодня он явился, чтобы сообщить, что Гарри пойман. И грязнокровка тоже, как он выразился. Она поняла, что речь о Гермионе, но старалась не думать об этом, потому что, по словам Драко, бедная, храбрая Гермиона попыталась покончить с собой, лишь бы не попасть в плен, но не преуспела. Теперь, по его словам, она — пленница в поместье Малфоев и… Это было слишком ужасно, чтобы думать об этом, но Драко продолжал говорить и говорить, перечисляя, что случилось с друзьями, родными, незнакомцами — просто хвастался, стараясь заставить её заплакать, закричать или прийти в ярость. Она боролась изо всех сил, чтобы не выдать ни звука, ни выражения лица, потому что любое проявление боли или ужаса стало бы для него победой, а меньше всего она могла себе позволить дать ему это. Это было всё, что она ещё могла сделать. Многое из того, что он говорил, наверняка было ложью. Не могло быть, чтобы он знал подробности жуткой смерти Дамблдора от руки Снейпа — он не мог там присутствовать, никто не мог, если его рассказ хоть немного соответствовал действительности. Это ложь. Он лгал, чтобы ранить её, чтобы сломать. Но она отказывалась ломаться. Не от Драко. Она могла оставаться непокорной. Она выживет. Она сможет сбежать. Могла бы с таким же успехом воображать, что решётки исчезают и она проходит сквозь стены старого замка, раз уж придумывает подобные фантазии. Побега не было. Не тогда, когда она была пленницей самого Волан-де-Морта. Он утверждал, что держит её как награду — позволяет жить, несмотря на предательскую семью, потому что именно она сыграла ключевую роль в его возвращении. Именно она открыла Тайную комнату, выпустила василиска и направила его на путь к восстановлению тела. Все эти события были приведены в движение ею. Это была вина, с которой ей приходилось жить — и Драко о ней не знал и знать не мог. Именно поэтому все ужасные вещи, которые он говорил, не могли заставить её умолять его прекратить: они были теми же самыми вещами, которые она говорила себе сама, только добавляла ещё и то, что во всём виновата она. Она была собственным дементором, отравляющим каждое счастливое воспоминание, каждую мысль о друзьях и семье тем фактом, что именно она убила их всех. Драко не знал, потому что Волан-де-Морт никогда никому этого не рассказал бы — даже самым доверенным слугам, а Драко таковым не был и вряд ли когда-нибудь станет. Она сказала ему это в лицо. Он ударил её по щеке. Связанная, как она была, он решил, что она не сможет ответить. Он ошибся. Она плюнула ему в лицо и смотрела, как он из бледного становится мертвенно-бледным, а потом заливается краской, когда до него дошло, что она сделала, и в нём вспыхнула ярость. — Ах ты мелкая… Он выхватил палочку, поднял её. — Круцио! Всё стало болью. Она закричала. И кричала. И кричала. Это никогда не кончится. Сквозь всё она слышала смех Драко, его насмешки. И всё, что она могла, — это кричать. Может, это и был конец: боль сведёт её с ума, наконец сломает и унесёт туда, где даже Волан-де-Морт не сможет её достать. Она не станет переживать эту боль, как переживала более обыденные страдания, — она позволит ей унести себя. Прочь от страданий. Прочь от рассудка. К несчастью, спасение пришло с самой неожиданной стороны. После всего этого времени, после всех его издевательств Драко наконец перешёл черту. Панический вопль. Драко рухнул на каменный пол с глухим ударом. Огромная ядовитая змея, Нагайна, явилась — возможно, по зову своего хозяина. Она обвила мускулистыми кольцами ноги Драко, стянула их вместе и прижала его к полу своей извивающейся, ядовито-зелёной массой. Она смотрела на него пустыми чёрными глазами — холодными безднами. Змея разинула пасть, обнажив ряды мелких загнутых клыков, сочащихся ядом, но шире всего растянутого рта были именно глаза — будто они могли поглотить всё на свете. Отец Джинни собирал магловские книги, и одной из её любимых была книга какого-то магловского арифтоманта по имени Стивен Хокинг. Она понимала в ней мало, но её завораживало, как маглы могли постигать такие вещи без магии. Вместо этого они использовали другие, странные и экзотические термины. Это было похоже на чтение о заклинаниях, которые она никогда не сможет произнести. Магловская магия — так она это называла. Хокинг писал о чёрных дырах — о том, как они пожирают всё, даже свет не может от них убежать, даже время. Они пугали и завораживали её. Именно такими были глаза Нагайны. Бездонный голод. Драко кричал, умолял, плакал. Просил пощады, будто говорил с самим Волан-де-Мортом. И, хотя он этого не знал, в каком-то смысле так оно и было. Она пользовалась дневником, принадлежавшим Волан-де-Морту, поверяла ему свои самые сокровенные тайны, а он отвечал взаимностью — рассказывал ей вещи слишком ужасные, чтобы их осознать, просто чтобы посмотреть, как она отреагирует. Его крестражи. Дневник был одним из них — он предназначался в подарок Драко, и как же она жалела, что не он его получил. Но вместо этого Волан-де-Морт позаботился, чтобы этот маленький паразитический кусочек его души достался именно ей. Нагайна тоже была крестражем. Поэтому змея всегда была при нём. Поэтому она была так предана ему. Поэтому она была так полна знания и зла. Чёрный раздвоенный язык коснулся лица Драко, клыки всё ближе и ближе к горлу… Нагайна отпустила его, поднялась во весь рост и смотрела, как он отползает назад, не смея отвести от неё взгляд. Эти ужасные, голодные глаза. Змея не погналась за ним — просто продолжала смотреть, пока он не скрылся из виду. Медленно, лениво она опустилась на пол. Джинни в немом ужасе смотрела, как Нагайна ползёт к ней. Змея обычно предпочитала тёплые места и избегала холода подземелья, но даже здесь она могла найти тепло. Не удостоив Джинни взглядом своих пустых глаз, Нагайна обвила её ногу, медленно поднимаясь выше, пока не оплела всё тело: ледяные кольца тяжко легли на ноги, свободно обхватили живот, прошли между грудей, легли на плечи, обвили шею. Нагайна приняла своё привычное любимое положение: голова прижалась к изгибу шеи Джинни, язык то и дело касался её волос, а иногда и кожи. Змея была зачарована её волосами — вплеталась в них, греясь о тело. Волан-де-Морт всегда говорил о Нагайне в женском роде, хотя поначалу Джинни не могла в это поверить — думала, что это потому, что змея была его питомцем, и он пытался дистанцироваться от той части себя, что оказалась заперта в животном. Но она слышала, как он говорил с ней на парселтанге — и слышала, как Нагайна отвечала. Змея могла быть частью его, абсолютно преданной ему, но у неё был собственный разум и собственная воля. Бывали моменты, когда она не отвечала. Бывали, когда говорила не в очередь. Она была единственной из его слуг, от которой он терпел неподчинение. У него не было выбора — она была им самим. От этой мысли у Джинни сводило живот — так же, как от ледяного прикосновения змеи. Когда Нагайна касалась её, грелась о её тело — это было то же самое, что прикосновение Волан-де-Морта. Которого никогда не было. Все его мучения он причинял словами и палочкой — никогда руками. Пощёчина Драко была первым человеческим прикосновением с момента её пленения. Нагайна вздрогнула — чешуя зашуршала, как предсмертный хрип. Она делала это, чтобы быстрее согреться, и вскоре Джинни почувствовала, как тяжесть вокруг неё теплеет, как змея слегка расслабляется. Шипение, похожее на вздох. Язык скользнул по щеке, пробуя соль её слёз. Змея приподняла голову, уставившись на Джинни немигающими глазами — сквозь неё. В змее была частица Волан-де-Морта, а Волан-де-Морт когда-то овладел ею через дневник. Искала ли змея эту частицу? Пробовала ли её на вкус языком? Оставил ли Волан-де-Морт на ней какой-то след, видимый только змее? Не Тёмную метку, что клеймила Пожирателей Смерти, а что-то глубже, уродливее? Её слёзы завораживали змею — так же, как волосы. Кольца между грудей и на груди шевельнулись, обхватили плотнее и сжали — воздух с хрипом вырвался из лёгких в испуганном вздохе. Потом они ослабили хватку, снова сдвинулись и сжали — уже мягче, прижимаясь к податливой плоти. Чешуя скользила по груди: гладкая в одну сторону, шершавая и цепляющая — в другую. Змея исследовала тело Джинни своим телом — особенно её привлекали грудь, живот, бёдра. На этот раз Нагайна казалась полностью поглощённой изучением лёгкого расширения бёдер, изгибов, ведущих к животу и вниз, к мягкости бёдер. Она больше не была нескладным подростком — тело это отражало. Несмотря на плен, несмотря на заклинания, державшие её беспомощной, Волан-де-Морт не давал ей чахнуть. Он следил, чтобы её кормили, мыли, не позволял телу истощиться. Волосы отросли длинными — потому что Нагайне так нравилось; заклинания, а не руки, заплетали их в каскад кос, чьи кольца напоминали тело змеи. Грудь налилась, болела и ныла, со временем выросла настолько, что Нагайна могла зажать себя между ними, как сейчас — прижимаясь, сдавливая. Это просто поиск тепла, убеждала себя Джинни, когда кольца на ногах сдвинулись выше, заставляя раздвинуть бёдра. Чешуя тёрлась о неё — гладкая и твёрдая. Она прикусила губу, готовясь к тому моменту, когда движение в обратную сторону принесёт болезненную шершавость. Ожидаемая боль так и не пришла. Вместо этого кольцо ослабло, и другое поднялось на его место, двигаясь в том же направлении. Это продолжалось неизвестно сколько времени — Джинни почти не дышала, пока случайное смещение не заставило следующее кольцо пройти под таким углом, что она почувствовала мелкие бугорки чешуи. Она ахнула и невольно задрожала. Голова змеи резко поднялась — чёрные глаза встретились с её глазами, разбивая всякую надежду, что это было случайно. В бездне мелькнуло что-то — понимание, от которого становилось ещё хуже. Нагайна видела её. Видела насквозь — так, что в животе разверзлась пустота. Змея знала, что делает. Кольца сжались, сдавили грудь почти до боли. Почти. Другие кольца напряглись — бугорки чешуи прижимались всё сильнее, становясь скользкими от её собственной влаги. — Пожалуйста, — прошептала она, — не надо. Потому что змея знала и, может быть… Нагайна обвила её горло, язык скользнул по ключицам, пробуя пот, пробуя, как её собственное тело предаёт её. — Нет, нет, — задыхалась она, слёзы жгли глаза. Она никогда не просила пощады у Волан-де-Морта, но он никогда и не делал ничего подобного. Но в Нагайне была частица его. Это та частица заставляла её так поступать? Тоска Волан-де-Морта, воплощённая через отрезанную часть души, помещённую в чудовищное животное? Животное, сделанное чудовищным им самим? Тонкий кончик хвоста Нагайны чертил круги на животе, щекотал, заставлял извиваться, раздвигать ноги ещё шире. Язык продолжал скользить по ней, слизистое прикосновение пробовало предательские ответы тела. Муражки побежали по коже, когда Нагайна задрожала, прижавшись к ней — чешуя завибрировала в самых чувствительных местах, а извивающийся кончик хвоста спускался всё ниже, пока не занял место кольца между ног. Он двигался туда-сюда, пробуя влажность её щели — пухлой, ноющей от потребности. Потребности, которую Нагайна чувствовала. Медленно, осторожно кончик раздвинул мягкие складки, начал входить — сантиметр за сантиметром. Несмотря на то что змея согрелась о её тело, она всё ещё была холодной — и это вторжение, это заполнение холодом заставило Джинни вскрикнуть. Она сжала ноги — отчего стало только хуже: змея прижалась к ней ещё плотнее. Глубже и глубже, пока Нагайна не нашла точку, где ужас превратился в боль, — и Джинни закричала. Змея на мгновение замерла, задумчиво остановилась — не продвигаясь дальше и не отступая. Когда первый шок боли прошёл, Джинни почувствовала, как расслабляется — но напряжение осталось, росло по мере того, как она привыкала к дискомфорту глубоко внутри. Нагайна шевельнулась внутри неё — кончик хвоста загнулся назад, одно кольцо осталось прижатым к той нежной границе между удовольствием и болью, а змея продолжала втискиваться, растягивая Джинни кольцо за кольцом. Она посмотрела вниз — мимо груди, мимо чешуйчатых колец, на свой живот — и видела, как он вздувается и подрагивает от движений Нагайны. Она чувствовала всё: путь, который прокладывал кончик хвоста, как он выходит наружу и прижимается к щели снаружи, сдавливая клитор. Нагайна стянула кольца вокруг живота — давление изнутри и снаружи — и Джинни беспомощно извивалась, чувствуя, как напряжение нарастает, заполняя её так же, как змея. Её тело предавало её, молило об освобождении — даже когда она сама умоляла Нагайну остановиться. Игнорируя слова, змея отвечала на мольбы тела — на нарастающий жар и влагу между ног, на ноющую боль в клиторе. Нагайна напряглась — мощные мышцы приготовились к действию. Змея задрожала — чешуя завибрировала между ног, снаружи и внутри, заполняя её движением, пока тело не ответило тем же: мышцы болезненно сжались вокруг колец, вокруг этой невероятно мускулистой длины, растягивающей её. Она кричала, плакала, умоляла об освобождении — и Нагайна дала его, хоть и не так, как она хотела. Оргазм сотряс её тело так сильно, что удовольствие и агония стали неотличимы. Всё это время она в ужасе смотрела на своё тело, пока слёзы не затуманили зрение и дышать стало тяжело. Медленно всё ушло, оставив её онемевшей и грязной от того, что произошло. Нагайна медленно вытаскивала кольца — сантиметр за сантиметром, — оставляя её растянутой, пустой и полной стыда. Удовлетворённая каким-то неописуемым образом, Нагайна уползла прочь, будто ничего необычного не случилось. Джинни смотрела ей вслед. Нагайна была змеёй. И чудовищем. И женщиной. Она знала вещи, которых Волан-де-Морт никогда не знал и не мог знать. И она могла использовать эти знания, чтобы изобретать пытки, о которых Волан-де-Морт и не мечтал. Потому что иначе означало бы немыслимое: что она действовала по воле Волан-де-Морта, что он смотрел через неё, направлял её действия. Нет, гораздо легче было думать, что змея действовала сама — потому что иначе приходилось думать о новых ужасах. О том, что у Волан-де-Морта могли быть скрытые мотивы держать её в живых. Ведь он доверял ей — рассказывал, как утомляет его пресмыкающаяся Беллатриса Лестрейндж. Зачем он говорил ей такое о женщине, которую она не знала и, скорее всего, никогда не встретит, — она тогда не понимала. Но теперь она задумалась. И от этих размышлений сердце наполнилось ужасом — так же, как тело было наполнено Нагайной.