όπως πάντα

— Мне нужно идти. — прямой факт прорезал мертвую подземную тишь, шепотливое эхо напомнило об этом еще пару раз,прежде чем глумливо разнестись вдаль. Руки сжали сырую ткань,перебирая накидку между пальцами. —Так скоро?— положив голову на чужую грудь отрезал смертный, не имея в голосе прежней уверенности, с коей несколько минут назад отвечал на тихие басни божества, пока чужой голос прорезал тихую грань подземных казаний, но не забывчиво заботился о деталях, поэтому чаще для умершего звучал гораздо нежнее , чем накалённый обычной остротой слепости. —Ра-бо-та...— с комком сожаления и безысходного отчаяния пересказал бог, с каждым произнесенным слогом все сильней поддевая где-то внутри угол напряжения. Задевая остро натянутую, как струна лиры, нить, чтт еще немного и с секундным треском она вовсе разлетиться по разным сторонам. Гермес уставился в природный потолок, иногда жаждя разглядеть там что-то, помимо свисающих сталактитов и грубых очертаний скал. — Надолго? — сохраняя в голосе безразличное спокойствие, присущее ему, скорее всего после пережитого в человеческой шкуре. —Как всегда. — Гермес пожал плечами. — Я принесу тебе самые цельные обсуждения с Олимпа. Если ты, конечно, не узнаешь о них заранее, дорогой. — для некоторых невидимо, подмигнул бог, схватив холодные жемчуга соседних рук. Тиресий всегда любил слушать, больше чем говорить, и бог знал это. В компании остальных божеств, тварей земных и подвоных, что встречал Гермес когда-либо, пророк не выделялся красноречием, но каждое слово, которые он изредко роняет, тихо встрянув во время диалога, грубо отпечатывается и крутится в голове Эрмия целыми днями. От ощущения присутствия рядом незнакомых силуэтов каждый раз вздох умершей души становится еще тяжелей, чем прошлый, и с видимой неохотой он отвечает на приевшиеся вопросы о чужом будущем. Однако эта неприязнь к разговорам была далеко не всеядна. Провидей мог часами рассказывать о собственных похождениях, с противоречущей улыбкой воссоздавать успетое повидать при жизни, пропитанной нелегкой судьбоносной игрой божеств, метавшись им, как диском. В компании остальных божеств и тварей Тиресий не слишком красноречив, но каждое слово, которые он изредко роняет, тихо встрянув во время диалога, грубо отпечатывается и крутится в голове Эрмия целыми днями. И он искренне радуется этой открытостью наедине, внимает каждое слово, жадно глотает, возгласив где-то внутри эти речи самым деликатным вином, что когда-либо смело касаться божественных уст. Но захлебнётся ли бог в опьяняющем соку— лишь вопрос времени. Сам бог и не спешит разлить истину, куда важнее тяжесть на его груди, уже сопящее, за время раздумий, тело, что вновь останется одно , уже обычаем перенесенное в место заботливее и удобней. Часто конец редких визитов своей жизни у оракула рассыпался зыбучими днями чаяний. Самое нелюбимое— ожидать, вслушиваясь в каждый шорох, вновь не оправдавший надежд услышать знакомый зов за спиной, почувствовать ородневшие касания и тепло груди, щедро омытой юдолью. Хотя зов голосов пророк слышит довольно часто, встречая рьяно бегущих за приключениями, ну или от них, героев. Но все тона—как один, а того самого нет, и еще долго не будет. И Тиресий нередко опасается вовсе забыть, как он звучит. Отчего в голове чаще струится память о крайних диалогах, приимущественно пошлостях — самое первое, чего нужно ожидать от рода божеств, для коих извращенство — настоящий комплимент. Но заметить, как ловко оно варьируется с нежностью и заботой в правильных руках, стало не трудным. Со дня их отношений он начал понимать, почему у бога столько связей, большинство из которых были взяты по их воле, под очаровательным влиянием вестника. Вертеть в голове огрызки памяти целыми днями — так себе развлечение, затягивающее вспоминать дальше и глубже. Впомнить, как блекнет вся напыщенность мира, напитанная живым блеском в еще не иссоших от темени глазницах. И остается лишь верить в заслугу, будучи бездыханным удобрением для цветов, что когда-то тоже имели свою, смертную судьбу, пока боги не отравили и их. Тиресий готов был поклясться, что если бы он мог видеть, в глазах бы темнело от подобных грезовых атак на его голову.