«Прости... Я тебя обманул»

Пик, окутанный холодным предрассветным туманом, был надёжно скрыт от посторонних глаз. В черных, чуждых ей одеждах и широкополой вэймао с очень плотной вуалью «Бессмертная Баошань Саньжэнь» провела потерянного, сломленного Цзян Чэна к хижине. Её движения были совершенны, голос — спокойным, и он поверил! Поверил, что, наконец, получил свой шанс! Единственное лекарство от его горя — возможность отомстить. Когда дым благовоний усыпил юношу, а путы закрепились на его запястьях, в дверном проеме возникла тень. Вэй Ин прислонился к косяку, и на его лице расползлась кривая, безжизненная усмешка. Глаза, когда-то сверкавшие азартом, теперь были блёклыми и пустыми: — Я готов, госпожа бессмертная. Можешь вырвать моё сердце. — Вэй Ин, хватит шутить, — отрезала Вэнь Цин, даже не обернувшись. Она проверяла остроту лезвий: но ее голос не был таким же острым, и она отчаянно пыталась это скрыть. Вэй Ин, тем временем, не шутил. С того самого дня, как его, уличного щенка, взяли в Пристань Лотоса и научили быть благодарным за каждую миску риса, за каждый угол для сна, он был яркой вспышкой в тени клана Цзян — слишком громкой, слишком дерзкой, слишком талантливой. Вспышкой, которую отчаянно пытались потушить. С каждым выговором мадам Юй, с каждым укоризненным взглядом Цзян Фэнмяня его внутренний свет тускнел, пока не осталась лишь оболочка — верный слуга, что безропотно следует за хозяином. И вот, после всех трагичных событий, Цзян Чэн потерял ядро, защищая его: и это стало последним, невыносимым долгом в длинной цепи обязательств, жить с тяжестью которой было для него хуже смерти. А смерть... Смерть была самым чистым способом рассчитаться. Возвращением долга, и... Освобождением. Вэй Усянь неделями изучал древние свитки, что нашел в руинах библиотеки Вэнь. Отчаяние съедало его по кускам, но вот, наконец-то: гениальный, «тёмный» ум Вэй Ина нашел способ! В свитке говорилось, что можно передать свое золотое ядро другому, если добровольно того захочешь. Метод требовал, чтобы донор сам, в полном сознании и по собственной воле, отдал своё золотое ядро: любое сопротивление, потеря сознания или нежелание делали операцию невозможной. Это был невероятно болезненный и опасный процесс, практически равносильный самоубийству для донора, и... Там не говорилось, что донор может выжить. После операции, если все же она удастся, он будет слаб, беспомощен... И очень скоро умрет. — Нужно лишь... Кое-что немного подправить. Ха-ха-ха... Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — от напряжения и усталости Вэй Ин казался немного безумным. Если бы в этот момент Вэнь Цин увидела его, она бы решила, что он и вовсе сошел с ума. — Как хорошо! Я нашел, как все исправить! Всё, всё... Его взгляд в один миг потух, а улыбка навсегда исчезла с его юного, но уже испещренного следами тяжелых невзгод, лица. Он произнес совсем тихо: — Всё закончится. И меня больше... Это была ложь, аккуратно вплетенная между строк истины, а потому — казалась достоверной. Вэй Ин подправил иероглифы, создав красивую, благородную легенду о жертве — но не со смертельным исходом. Ведь Вэнь Цин, с ее врачебной честью, никогда бы не согласилась на убийство, не нужно ее расстраивать! А вот на риск ради спасения двоих — она сможет решиться. Он сказал ей, хотя хотел только лишний раз повторить это для самого себя: — Я верну свой долг клану несмотря ни на что.

***

Операция длилась, казалось, целую вечность. Два дня и одну ночь Вэй Ин, привязанный и с кляпом во рту, проживал ад наяву. Он не кричал. Лишь смотрел в потолок, и его взгляд медленно угасал, словно вместе с золотым ядром из его груди выкачивали жизнь напрямую. Когда Вэнь Цин, бледная от напряжения, наконец совершила последнее движение и золотое ядро, сияющее теплым светом, покинуло тело Вэй Ина и обрело новый дом в груди Цзян Чэна, она вздохнула с облегчением и повернулась к нему. Но облегчение... Быстро сменилось леденящим душу ужасом. Цвет жизни не возвращался к Вэй Ину. Наоборот: его дыхание становилось все тише, а холод кожи — все глубже. Он заломил брови от боли, и взгляд его перестал выглядеть безумным, а скорее... Стал очень несчастным, переполненный сожалениями, открывая миру раненного мальчика — того, кто мог сиять ярче всех, но теперь вынужден будет прозябать в сырой земле в одиночестве. Он мучался своим чувством вины так сильно! Перед кланом, перед Цзян Чэном, теперь и перед Вэнь Цин... Он заслужил такой исход. Он сам навлек это на себя... Вэй Ин с трудом перевел взгляд, уже почти невидящий, на Вэнь Цин: — Прости... Я тебя обманул... — Что..? Вэнь Цин застыла. Ее взгляд метнулся от его угасающего лица к исправленным записям, потом снова к нему. В голове, с чудовищной ясностью, сложились воедино все странности, его необычная покорность, его слова о «возвращении долга». Глаза её в ужасе расширились и наполнились таким осознанием, что, казалось, мир рухнул: — Вэй Усянь! Как ты... Да как ты посмел?! Она закричала полушёпотом, пытаясь излить весь ужас в гнев, но предательские слезы уже текли по ее щекам, оставляя чистые дорожки на запекшейся крови. Она бросилась к нему: — Я что-нибудь придумаю... Сейчас, я только... Энергией, лекарством... Он её перебил: — Вэнь Цин. Спасибо. Вэй Ин попытался перехватить её руки, однако сил уже не хватило даже на это. Его голос стал совсем тихим: — Ни в чем... Себя не вини. Его губы едва шевельнулись. Он хотел сказать что-то еще — может, «береги А-Нина», может, «не говори Цзян Чэну» — но голос стих навсегда. Всё его отчаяние и боль, все его стремления и безудержный запал к жизни — всё исчезло, навсегда растворилось в суете бренного мира. Взгляд стал пустым и остекленевшим. Девушка взревела: — Вэй Ин!!! Он прожил хорошую жизнь? Хоть раз... Был ли он кому-то по-настоящему нужен? Дорог? Или после его смерти, никто даже не вспомнит его имени? Он так отчаянно хотел свободы, однако... В конечном счете, смог стать только тенью своего нереализованного потенциала. В этот миг, дверь распахнулась. Вэнь Нин замер на пороге, и глиняный таз с чистой водой выскользнул из его онемевших пальцев, разбившись о пол с душераздирающим звоном. — Господин Вэй... Господин Вэй! Но «господин Вэй» больше не отвечал. Вэнь Цин, забыв всю науку, с рыданием принялась зашивать огромную, рваную рану на его животе, будто могла таким образом вернуть его к жизни. Достаточно хорошо сшить куклу, и с ней снова можно будет играть? Но он устал от этих игр. Он больше не хочет выполнять чужие приказы и быть смертельно кому-то обязанным. Кукла сломалась — и больше не починить. Руки Вэнь Цин, всегда такие твердые и умелые, дрожали и скользили в крови. — Как ты мог... Как ты можешь... Я... Мы ведь... Её слова потерялись в истерическом шёпоте: — Мы ведь спасли тебя тогда. Мы рискуем всем, а ты... Ты просто ушел вот так? Ты использовал меня, мое искусство, мою благодарность, чтобы совершить это? Заставил меня... Нет. Я сама. Нерушимая годами твердость врача и старшей сестры — вмиг рассыпалась. Что-то в ее душе, вместе с Вэй Ином, разлетелось вдребезги, будто несущая колонна пошатнулась, и теперь всё здание будет обречено совсем скоро обрушиться. Девушка осела на окровавленный пол, съежившись в комок, и тихо, безутешно заплакала, пока её слезы смешивались с кровью Вэй Ина. Это был плач не только по нему, но из-за глубокой обиды, вскоре перерастущей в вину: на собственную глупость, доверчивость, слабость, отсутствие должных навыков. Она могла его спасти? Она должна была! Найти способ, придумать, научиться! Но было слишком поздно. Вэнь Нин, поборов шок, осторожно подошел. Он взял безвольную руку Вэй Ина в свои, сжал ее в последнем, немом прощании. Слезы текли по его лицу беззвучным потоком, но все ещё... Нужно было убедиться, что процесс завершён, чтобы не умножить произошедшую трагедию. Юноша едва слышно спросил, боясь нарушить тягостную тишину: — А... Г-господин Цзян..? Вэнь Цин вздрогнула, и, наконец, пришла в себя. Она в последний раз всхлипнула, вытерла лицо окровавленным рукавом, оставив на коже багровый след. Когда она вновь заговорила, её голос был тихим, монотонным, лишённым всяких эмоций голосом призрака: — Он будет в порядке. Я уберусь здесь, а ты... Вырой могилу для господина Вэя. — Господину Цзяну мы... — Ничего не скажем. Ступай. Вэнь Нин внутренне содрогнулся. Это была тайна, которая сожжет их изнутри, но... Он бы не посмел возразить сестре, чьи глаза теперь смотрели сквозь него. Он вышел, взял лопату и начал копать. Каждый удар железа о сухую землю отдавался в его сердце пустотой, движения выходили неточными, и получалось из рук вон плохо. Он копал, пока мышцы горели огнем, копал, чтобы похоронить в этой могиле не только тело, но и часть себя. Война принесла им всем так много боли — и Вэнь Нин чувствовал, что это никогда не закончится. Тем временем, внутри хижины Вэнь Цин механически стирала следы операции. Она — врач, видевшая десятки смертей. Но эта... Эта смерть была иной. Её обманули. Её использовали как орудие, этот человек, с которым их связала война и чувство долга... Она осела на пол, замерев, и уставилась в пространство пустым, остекленевшим взглядом. Мир потерял цвета и звуки. И именно тогда... — Что... Происходит? Ты... Вэй Ин! Голос был хриплым, полным боли и наркозного бреда, но абсолютно узнаваемым: Цзян Чэн. Боль, адреналин или проклятое упрямство заставили его очнуться на несколько часов раньше. Его затуманенный взгляд выхватил из полумрака две человеческие фигуры: сидевшую на полу девушку в окровавленных одеждах клана Вэнь. И... Бледное, безжизненное лицо брата с распоротым животом.

***

‎Вэнь Нин упрямо и усердно рыл землю, когда услышал шум, раздавшийся из хижины. Он не мог разобрать слова, но по телу пробежала дрожь: это был голос господина Цзяна. Вэнь Нин бросил лопату и помчался внутрь — и, как только он переступил порог, лезвие для кровопускания со свистом пролетело у него над головой, вонзившись в дверной косяк. Цзян Чэн, бледный как смерть, с тщательно зашитой раной на животе, пылал такой первобытной яростью, что, казалось, воздух вокруг него искрил: — Что ты с ним сделала?! Что. Ты. С ним. Сделала!!! — Господин Цзян, п-пожалуйста, успокойтесь... — Вы, мерзкие псы клана Вэнь, да как вы посмели!? — Я убила его. ‎Вэнь Цин не кричала, ни капли не повышала голос, своим спокойствием оглушая, но и на Цзян Чэна она все это время не смотрела. Только спокойно сидела там, как ствол тонкой высокой сосны, что не склоняется ни под напором ветра, ни шторма. Разве она не только что решила, что сохранит этот секрет? Но сильные эмоции вынудили её нарушить слово. Она повернулась, лишь когда произносила эти слова: — Я убила его, потому что он попросил пересадить вам его золотое ядро. Чтобы вернуть свой долг клану. Чтобы спасти вас. Она пошатнулась, но поднялась, снова выпрямив спину, и встала ровно, оправив окровавленную одежду: — Операция удалась. Теперь у вас снова есть золотое ядро, молодой господин. Не потеряйте его дважды. Второго человека, готового умереть за вас также просто, не будет. Цзян Чэн задохнулся от ее слов, и на лице постепенно отразились паника и ужас. Он машинально запустил ци по меридианам — и ощутил это. Теплую, такую знакомую, но чужую пульсацию в своем опустошенном прежде даньтяне. Это был не сон. Это был самый отвратительный кошмар наяву. Он посмотрел на Вэй Ина, такого неподвижного, такого... — Нет... Нет! Не так... Не такой ценой... Мне это не нужно... Мне это больше не нужно! Он свалился с кушетки и пополз, волоча за собой ослабевшее тело, к столу. Вэнь Цин не стала его останавливать, а Вэнь Нин не решался двинуться. — Вэй Ин! Пожалуйста, очнись... Это шутка, да? Твоя дурацкая шутка... Скажи, что это все плохой сон! И я просто в бреду... Очнись! Вэй Ин!!! Он вцепился в его остывающую ладонь, и в отчаянии пытался почувствовать на запястье пульс, но осталось лишь безжизненное ничто. От рыданий швы на животе так сильно болели, но ему было наплевать. Вэнь Цин, не глядя на него, вышла. Она подошла к недорытой могиле, взяла лопату, которую брат в спешке бросил рядом, и продолжила копать. Механически, без каких-либо мыслей. А когда яма стала достаточно глубокой, она просто легла на ее дно, на сырую землю, и провалилась в беспамятство от истощения. Вэнь Нин же, в хижине, скрепя сердце, оттащил обессилевшего, рыдающего Цзян Чэна обратно на постель, опасаясь, что его рана откроется. На господина Вэя он больше не смел смотреть. Потом вернулся к сестре, и лег рядом, не в силах даже поднять её и перенести на кровать. Они заснули прямо там — в скромной могиле, где и будет он, Вэй Усянь, похоронен.

***

Без Вэй Ина война с кланом Вэнь была проиграна. Никто так никогда и не овладел темной энергией, не создал стигийную печать и не стал воскрешать толпы мертвецов, которые бы разрывали врагов на части, выигрывая битвы даже со значительно превосходящим по численности и силе противником. Не было устрашающего мастера демонического пути, не было человека, которого весь мир заклеймил бы после чудовищем. Его — больше не было. Цзян Ваньин, получив обратно ядро ценой жизни брата, под давящим чувством сожаления стал его жалкой пародией. Он восстановил Лотосовый Причал, но это была пустая оболочка — мавзолей его вины. Он правил с беспощадной жестокостью, пытаясь заглушить внутренний вопль. Он ненавидел всех Вэнь до последнего младенца, но больше всего — себя, ведь прогнулся под новую власть и склонил голову, чтобы выжить. Лань Чжань не разрушил свою дисциплину. Он стал еще тише, еще холоднее. Но в библиотеке Гусу, среди запретных трактатов, появился личный, нигде неучтенный свиток. Стихи. Несовершенные, полные немой боли. Он не играл «Песню Успокоения» шестнадцать лет. Ему не для кого было играть. Он просто выполнял долг, став совершенным, ледяным памятником тому, что могло бы быть. Когда Вэнь Жохань потребовал сжечь Облачные Глубины, Лань Чжань сражался до последнего, пока не пал под десятками мечей, защищая то немногое, что осталось от его дома. Его тело так и не нашли в пепле. Цзинь Гуанъяо, лишившись мощнейшего союзника и «козла отпущения» в лице Вэй Ина, не смог удержать шаткое равновесие. Его коварные планы раскрылись слишком рано. Он был свергнут и казнен собственным кланом, так и не успев возвести Золотую Башню. События, что должны были произойти дальше, так и не смогли начаться. Выжившие под давлением новой власти сами облачились в багряные одежды и преклонили колени. Теперь все без исключения стали подданными Империи Вэнь. Лишь одно солнце погасло. И тогда — красное солнце взошло, поглощая всё на своем пути.