Три шага до объятий

      Вхожу в дом. Отрезаю морозный шумный город щелчком замка и из сырого, серого Лондона попадаю совсем в другой мир. Полумрак прихожей уютно жмётся по углам и, стоит закрыть дверь, тут же ластится со всех сторон. Окутывает домашнее тепло, приятно тревожат ароматы, доносящиеся с кухни. Справа висит длинное серое пальто Гарри — вешаю рядом с ним своё, чуть влажное от ледяного дождя, обрушившегося на город. Свою строгую обувь ставлю возле его кроссовок. Провожу рукой по волосам и смотрю в зеркало: чёрные волосы, взгляд как из преисподней. Не пойму, что Гарри находит во мне. Немолодой, непривлекательный, бледный, с вечно недовольным выражением лица.       «Волосы словно шёлковые, такие мягкие, блестящие. Обожаю их. Посмотри, какие! А руки? Руки! Это же произведение искусства! Если бы ты жил в шестнадцатом веке, все скульпторы лепили бы только их».       «Ты ещё мне оду сочини».       «Твоя кожа белая, как молоко, нежная, словно бархат…»       «Я что, девица на выданье?»        «Глаза твои — полночные озёра, в них отражается луна…»       «Ничего себе. У меня там бельмо?»       «В них будто скрыты обсидианы…»       «Какой кошмар, камни вместо глаз. Фильм ужасов».        «Орлиный, гордый профиль! Римский нос!»       «Слышал бы ты, что про этот нос говорят мои студенты…»       «И красноречивые брови. Ты можешь вообще ничего не говорить, только бровями жонглировать».       «Я, конечно, многое в жизни повидал, но чтобы брови вдруг заговорили…»       «Северус! Ты портишь красоту момента и мои творческие порывы. Я же пытаюсь сделать тебе витиеватый комплимент!»       «Итак, что мы имеем: бледный тип, с огромным носом, страшными глазами, у которого ещё и брови разговаривают. Поттер, как ты со мной живёшь?»       «С большим удовольствием».       На подставке рядом с моим чёрным зонтом стоит ярко-зелёный в жёлтую полоску. Когда Гарри раскрывает его, у меня начинает рябить в глазах. На полках, тянущихся вдоль стены, рядом с моими книгами — его комиксы. Он может часами рассказывать о каких-нибудь супергероях, показывать картинки, а я сижу, слушаю, мне даже интересно. Интересно смотреть на него в этот момент. На щеках румянец, глаза сияют. Он забавно жестикулирует, размахивает руками, становится подвижным и неугомонным, как фонтанчик, весело гоняющий воду по кругу. В шкафу мои рубашки вперемешку с его футболками, мы вечно ругаемся из-за бардака на полках. В ванной — огромное, исполинских размеров, ужасающе розовое полотенце. Отвратительного, поросячьего оттенка! Гарри обматывается им на манер тоги и выходит из душа, волоча за собой длинный шлейф, как у мантии.       «На колени, презренный! Падай ниц перед своим королём!»       «Носки наденьте, Вашество, полы холодные, пятки простудите».       Его зубная щётка с весёлой мордочкой льва — «Что за детский сад!», клубничная зубная паста — «Надеюсь, ты её хотя бы не ешь, Поттер?», ужасающий молодёжный сленг в его речи — я иногда понимаю только предлоги.       Никаких точек соприкосновения, двадцать лет разницы в возрасте, абсолютно разное восприятие жизни, мировоззрение, воспитание — а люблю его до безумия. Как посмотрел однажды в аквамариновые глаза, так и пропал…       С кухни доносится тихое пение: у Гарри неплохой слух и голос. Он любит слушать музыку и подпевать. Останавливаюсь в дверях и наблюдаю, как он, надев наушники, пританцовывает у плиты. Движения его плавные и ритмичные, меня он не видит: стоит спиной, помешивает что-то в глубокой сковороде лопаткой и мурлычет себе под нос незатейливый мотивчик.       В кастрюле, расположившейся по соседству со сковородой, варится золотистый бульон. Гарри ловко управляется с двумя блюдами, успевает танцевать, подпевать, нарезать овощи на доске. Вдруг, держа половник на манер микрофона, он громко выдаёт:       — Галилео! Галилео! Галилео Фигаро!       А потом срывается с места, с закрытыми глазами делает какое-то совершенно невероятное па и пускается в пляс по всей кухне. В одной руке у него крышка от сковороды, в другой — половник. Он прыгает легко и озорно, как мячик, останавливается, два раза ударяет половником о крышку и отплясывает в другую сторону.       Чувствую, как губы разъезжаются в улыбке, из груди рвётся смех. Прислоняюсь плечом к дверному косяку, с нежностью наблюдаю, как мой Гарри самозабвенно скачет по кухне.       Он издаёт какой-то маломузыкальный, но прочувствованный клич, барабанит половником о крышку. Больше всего его танец напоминает ритуальные пляски папуасов в период длительной засухи. Глаз он не открывает, вертится волчком, чуть не сносит кувшин со стола, чудом не налетает на стулья. А потом останавливается прямо передо мной, не дойдя всего трёх шагов, и ресницы его поднимаются.       Вижу, как мгновенно разливается горячий румянец по щекам, в глазах медленно гаснет озорство и восторг, разгорается радость. Неизменная радость. Когда я рядом, она в этих зелёных глубинах плещется всегда, как неуёмная, вечно живая волна.       Гарри снимает наушники. Фредди Меркьюри тихо допевает «Богемскую рапсодию».       — Ты давно тут стоишь? — спрашивает он, чуть запыхавшись.       — Достаточно, чтобы убедиться: танцор из тебя отменный.       Он тихо смеётся. На плите кипит бульон. Я протягиваю руки.       И мой Гарри делает три шага…