Пытаясь выйти замуж за генерала

Казалось, не было ни дня без войны. Сотни и сотни лет безымянная далёкая страна постоянно находилась зажата меж зубами двух, а то и трёх волков — фракции, восстания и сепаратисты рвали её так часто, что за жизнь некоторые успевали проснуться в трёх, а то и пяти разных странах, при этом не покидая того дома, где родились. Она то рассыпалась на тысячу кусочков, и следующий век пожиралась одним из них, самым сильным, то стояла нерушимая несколько десятков лет, будто гора. Как правило, до конца жизни очередного захватившего и так шаткий престол монарха, после чего всё повторялось вновь. Постоянно холодная, где погода даже на самой южной границе становилась сносной лишь летом, со смутным представлением о хоть каком-то наследовании, с постоянными столкновениями между даже не графствами, а баронствами — не было ни шанса, что хоть когда-то север материка, будучи абсолютно непривлекательным для прочих стран местом обретёт стабильность дольше, чем на пятьдесят лет. И тем не менее, третий отпрыск небольшого графства на зимних берегах ледовитого океана родился в относительно мирное время. Страна, царю которой его родители присягнули на верность из соображений собственной безопасности, не кипела распрями, но нет-нет да взрывалась то крестьянскими восстаниями, то мятежами, то попытками отравить или попросту заколоть царя в коридорах его недавно построенного дворца. Такие «взрывы» приедались столь же быстро, сколько и последующие после них казни. Только вот все эти дворцовые интриги не касались графства Чайлд, и маленький Аякс рос среди снегов, рыбалки и стычек со старшими братьями, пока постепенно их всё такая же безымянная родина становилась… спокойнее. Не до конца, разумеется, просто на мятежных землях насаждались свои правила ставленниками Царя, и было проще смириться с его властью, нежели возмутиться и обнаружить собственную голову в корзине с парой-тройкой таких же возмущённых. Для графа и графини Чайлд же Царь был не тираном — благословением. Пригретые под его патронажем они чувствовали себя защищёнными и не нуждающимися ни в чём. Потихоньку торговали, отстраивали собственные скудные прибрежные земли, служили при дворе по надобности и вежливой «просьбе». Но то и не удивительно — за любую защиту надо было платить. Рассказы о геройствах Царя на поле боя Аякс ловил слухом всё равно что рыбу — сетью. А геройств было предостаточно, ведь тот едва ли не самолично рубил головы направо и налево неверным и несогласным с его силой. Вряд ли граф с графиней делали то нарочно, и всё же именно их рассказы и неприкрытое восхищение в голосах заронило в ещё детскую голову Аякса некоторую… несвойственную обычным детям идею. Он хотел такого же. Поскольку Царь был весьма щедр с верными ему подданными, то ни у одного из детей, коих родилось к тому моменту аж пятеро, не было проблем с образованием. Отправленная из самого царского дворца наставница взялась за их обучение, да с такой яростью, что от учебного меча у вспыхнувшего идеей дуэлей Аякса все тело болело с головы до пят. Она беспощадно гоняла что его, что старших братьев по всей тренировочной площадке, как пытаясь воспитать в них цепных псов, по команде дерущих глотки противникам. Все валились с ног, и только у Аякса глаза поистине горели. То были волшебные годы, полные мира для всех жителей графства, радостного детства и какой-никакой определённости. Однако, как обычно это и происходило, всё даже очень сомнительное хорошее имело свойство быстро заканчиваться. За год до поступления Аякса на службу во дворец, в год рождения самого младшего из сыновей графства, Тевкра, в момент, когда казалось, что впереди только лучшие годы правления, за считанные дни Царь зачах. И умер. Смерть Царя в его цветущие сорок пять лет поразила графа и графиню настолько, что они слегли с недугом на добрые полмесяца. Аякс, которому только-только стукнуло пятнадцать, смотрел на то, как паника холодной изморозью покрывала всё графство — ожидание конца былым дням. Наставница стремительно исчезла, попросту испарившись и не попрощавшись. То ли сбежала, опасаясь расправы со стороны противников почившего Царя, то ли вернулась в ещё стоящий дворец. Но дни шли за днями, а небо не сыпало огнём, земля не разверзалась трещинами, и не появлялись у графского особняка желающие окропить снег кровью верных предыдущему тирану. Вместо этого, спустя полтора месяца мучительного затишья, прибыл посол с требованием явиться графу и графине со своим наследником в лице первенца на поклон новому монарху. Единственному ребёнку и единственной дочери Царя, по написанному его же рукой закону — каким, обычно, была грош цена после смерти их автора, — унаследовавшей трон. Новая государыня желала увидеть союзников своего отца. Потянулись медленные дни непонимания и душащего ожидания. Настолько воздух казался бесцветным и бессмысленным, каким попросту нельзя дышать, что Аякс впервые за юношество не нашел в себе желания браться за учебное оружие. Тем временем его второй старший, приглядывающий за поместьем и пока ещё не развалившимися землями, морально готовился к плохим новостям. Мало ли что взбрело в голову юной царице, вдруг послала за их родителями ради их назидательного убийства? Не она ли поспособствовала ранней смерти своего отца, тем самым и придя к власти? Аякс, заплетая волосы ещё маленькой и не осознающей проблемы семьи Тоне, старался не думать о том, как голова его отца может катиться по мостовой дороге столицы. А после было письмо. На десяток страниц мелким почерком, какое второй старший брат вслух читал им всем перед камином. Вначале его голос дрожал — за каждой строкой могла прятаться весть о смерти родного кровью и сердцу человека, — а после всё крепчал, разгораясь кострищем непонимания, удивления и восхищения. А вскоре подробности не скупящейся на красочность пишущей им матери оказались столь впечатляющими, что Аяксу пришлось закрывать уши младшим. Рано ещё, такие рассказы слышать в их первородном виде. Пока графство у северного моря тихо ждало своего конца, залы и коридоры царского дворца заливало кровью. Взошедшая на престол девушка унаследовала от своего отца всё самое лучшее — упорство, беспощадность и силу характера. Её рука прошлась косой смерти по шеям всех скрытых претендентов на престол. Те ложились в свои кровати и более не вставали — тяжело сделать это с клинком в груди. Кашляли кровью за чаем, покрывались волдырями от украденного из казны золота, попросту бесследно исчезали — в момент дворец опустел, оставив после себя лишь наследницу престола. И столь же быстро в нём появились новые люди. Её личная гвардия, её министры, те, кому она доверяла. Столица не успела как следует содрогнуться, как всё уже было кончено — на троне сидела новая Царица, и теперь эта страна принадлежала ей. Спустя ещё неделю в графство вернулись мать и старший брат. Отец же остался во дворце, помогая с тем, с чем помогал предыдущему Царю — с бухгалтерией. Обещал вернуться через несколько месяцев, когда всё вернётся на круги своя. В каком-то смысле это и произошло — потому что и без бывшей знати вспыхнули восстания. В свои шестнадцать Аякс уже сражался на стороне своей государыни. Несколько месяцев превратились в несколько лет. И вот так, железом и кровью, была выкована Снежная.

***

Перед вступлением в армию выяснился несколько нелицеприятный факт — Аякс был омегой. Как любой омеге, пусть даже мужского пола, ему было суждено оказаться выданным замуж ради союза. Но время было не то — отец пропадал на государственной службе при Царице, мать заботилась о графстве и воспитывала младших, самый старший брат готовился стать наследником их земель, а Аякс… Как и было сказано, ушел в армию. К его удивлению, факт его недавно проявившейся сущности никого не смутил. На него лишь кинул взгляд чем-то недовольный и явно скучающий мужчина с огромными шрамами на щеках и дал какую-то настойку. Как он выразился: «По глотку раз в неделю, если не хочешь принести своей матушке внука». Это была первая встреча Аякса с Дотторе, кто, как оказалось, отпаивал такой настойкой в армии всех — что омег, что бет, что альф, как попросту игнорируя любые различия. Но Аяксу то было лишь на руку, и без раздумий он последовал совету. Время же понеслось с такой скоростью, что в какой-то момент — Аякс даже не понял в какой именно, — восстания закончились. После четырёх лет бесконечной бойни в каждом уголке строящейся Снежной нервное возбуждение преследовало его ещё долгие месяцы, и ему пришлось признать — всё закончилось. Царица взошла на престол и высадила во всех землях тех, кто был или верен ей, или же был по её мнению недостаточно силён, дабы бросить ей вызов. Рисовались карты, шла торговля. Истощённая бескрайними войнами страна с радостью окунулась в мирное время, где каждый занимался своими делами. В поместья вернулись званые ужины, балы, чаепития, во дворце дебютировали молодые дворяне, а в церквях Крио Архонта игрались как скромные, так и пышные свадьбы. Аякс смог вернуться в родное графство и потрепать по головам выросших младших, обнять матушку, почувствовать себя человеком. При этом ни на миг не переставая отстукивать ногой неровный ритм, готовый сорваться с места в любое мгновение и броситься в очередную кровавую Бездну. Любая вещь, какую он сжимал, будь то перо, вилка или игрушка Тевкра — всё казалось недостаточно тяжёлым, неправильным, готовым сломаться в его пальцах. Он скучал по оружию, по своему мечу и луку, по струящемуся в жилах чувству вседозволенности и силы. Ему только-только исполнилось двадцать, он не успел дебютировать во вновь формирующемся высшем обществе, и подозревал, что то охотно вцепится в него. Прапорщик, как-никак, да и с приходом Царицы военные обрели в глазах знати неплохую власть. Конечно, ведь именно военные по итогу позволяли этой новой знати существовать в принципе. Так что прозвучавший от матушки вопрос о будущем замужестве заставил Аякса едва ли не исчезнуть в тот же момент. Ненадолго, переждать месяц, побыть в более привычном окружении и, наконец, как следует потренироваться с сослуживцами. А затем над всей Снежной пронёсся морской бриз, в каком он без труда почуял то самое — кровь. Царица объявила войну за промозглые земли Нод-Края. Краем уха Аякс слышал причину — что-то вновь о дворцовых интригах, о том, что Царица слегла от болезни, о том, что вновь кого-то казнили. Ещё и слухи шли, что на самом деле Нод-Край был маленьким королевством, чью беглую наследницу неожиданно пригрела именно Царица… Или же всё то было не более, чем проявлением силы. Аякса не волновало. Аякс воевал. Долгие семь лет.

***

Каждая весна в Снежной была дождливой, промозглой и холодной. Если зимой снег был хоть сколько-то приятным и порой заставлял душу Тартальи тянуться к прекрасному, то дождь… Дождь напоминал ему о том, насколько скользкой и мерзкой может быть земля под ногами и копытами лошадей. Она или вязала каждый шаг, или заставляла скользить по себе. В любом случае всё обязательно должно было закончиться бесславным падением в лужу. Таковы были неприятности весны. Какая, всё же, не касалась севера. Там шёл снег едва ли не круглый год, с небольшими перерывами на солнце и лёгкую, не впечатляющую морось. Пережить было можно, да и не могла та осилить постоянные сугробы лежащие по бокам от кем только не протоптанных дорог. Когда война кончилась, Тарталье пришлось ещё около месяца жить в столице. Конечно, он удивлялся тому, как стремительно та успела отстроиться — семь лет минули будто бы за какие-то считанные дни, а город разросся что вширь, что ввысь, и даже дороги проложили крепкие, какие не размывало теми самыми дождями и снегом в том числе. Конечно же, Пульчинелла, как самый сведущий во всех бюджетных делах, по секрету рассказал о найденных в горах рудниках. Самоцветы, металлы, какие-то очень полезные ископаемые — Тарталья не особо вникал, лишь понял, что пока он там на фронте резал врагов, Её Величество Царица, долгих ей лет жизни, пустила целый поток откопанного добра за заново нарисовавшуюся границу. Причём пустила настолько хорошо, что в столицу хлынули и деньги, и новые горожане, и даже иностранцы. То-то же Тарталья с непониманием на улицах косился на совсем уж непривычные его глазу лица — люди в раз поделились в его голове на «своих», родных снежнян, и на «других», какие непонятно что тут забыли. Даже жители Нод-Края как-то особо не выделялись, а теперь в столице шастали с разными разрезами глаз, носами, волосами, и первые дни Тарталья всерьёз испытывал если не тревогу, то напряжение. К тому же, к этому примешивалось ещё и противное понимание — его знаний не хватало. Оттого понятия не имел, как стоило общаться со всем этим новым людом. Благо, что всё тот же Пульчинелла как можно деликатнее попытался обучить его. Некогда запомненный им этикет уже давно растворился в военной выучке, так что любые потуги Тартальи быть хоть сколько-то вежливым и не прерываться на смех во время различных словесных «па» терпели откровенный крах. Впрочем, не он один страдал подобным. С войны вернулся не только он, и сослуживцы, а особенно Скарамуш, разделяли его отношение ко всему этому. Хотя, конечно, выучить немного пришлось — не могли они опозорить свою Царицу на награждении перед всеми. Шла бы речь только о жителях Снежной, но нет. Как и столицу, новый, светлый, сияющий в лучах солнца дворец заполонили какие-то постоянно мёрзнущие дипломаты из-за границы, говорящие так, что половину слов Тарталья искренне не понимал. Само собой у него было хорошее образование. Или оно таким считалось, пока на престол не взошла Царица. Естественно не было ничего удивительного в том, что лишь своим существованием она уже задрала планку до небес — у неё было на то и право, и сила, — однако… для самого Тартальи эта планка показалась недосягаемой. На поле боя ему равных определённо не было. Чего не скажешь о бальных залах, банкетах, этом высшем светском обществе. Это всё так утомляло его. Единственной отдушиной были новости от семьи, разве что с отцом и старшими братьями свидеться не удалось. Отца с государственной службы сбили годы, и уже как пару лет тот лечился от сильных мигреней, уйдя на хоть и раннюю, но достаточно щедрую пенсию. Братья же разъехались кто куда по всей Снежной, по долгу службы у Царицы в чиновниках и из-за подготовок к свадьбам. Правда с кем стоило играть те свадьбы — ещё предстояло найти. Потому из собеседников у Тартальи остались только Пульчинелла, язва в виде Скарамуша и письма из дома. А как только все несомненно важные светские дела были закончены, награды вручены, балы посещены, документы подписаны — Тарталья мгновенно собрал самое необходимое, закинул сумку на спину шерстистого коня и дал галопом на север. Забывая разом о яркой, будто северное сияние столице, на скорости топча не держащие оборону перед стихией дороги. Всего спустя пару дней мерзкий дождь сменился более приятным, хоть и колючим снежным крошевом, вновь появились сугробы, а весна осталась где-то там, за спиной и почти что неправдой. В графстве Чайлд всё также царила зима, и издевательское тепло обещало прийти сюда ещё ой как нескоро. За время его отсутствия бумаги на письма было потрачено достаточно, и тем не менее не ожидал он увидеть старые земли, где вырос, обновлёнными. Стремительное богатство Царицы успело добраться и до сюда — а может, именно сюда оно добралось первее всех, учитывая, как Её Величество благоволила извечно преданной что ей, что её покойному отцу семье. Там, где раньше были леса да снежные пустоши, стояли пока ещё мелкие, но деревни, а по разбитым пастбищам бегали группы пушистых, тяжелорогих оленей. От домов слышался лай больших псов, и сквозь холодный воздух пробивались запахи шерсти и мяса, а от моря безошибочно тянуло солью и рыбой. Тарталья скакал по снежным тропам, вдыхая аромат родных земель и попеременно проваливаясь в картины из детства — о деревянных мечах, об игре в снежки с братьями, о камине и голосе рассказывающей о подвигах предыдущего царя матери. Всё было так одновременно и давно, и будто бы лишь позавчера. Всё изменилось, оставшись узнаваемым, но вот что породило в нём прилив горячей ностальгии, так это ворота — простенькие, кованые, где меж уже помятых временем прутьев застыли скачущие железные рыбки. Кривоватые, но какими тогда удалось украсить. За воротами же — практически не изменившийся дом. Потускневший от погоды, но всё ещё отдающий красным, с чешуйчатой серой крышей, прячущейся под шапкой снега. С окнами, разрисованными морозом, за стёклами которых висели вязаные рукой матери старенькие занавески. Резные ставни, протоптанная к дверям погреба тропинка, где однажды он с братьями случайно заперся и чуть не замёрз до смерти. Из нового разве что выросло неподалёку стойло, откуда немного противно тянуло лошадьми. Ещё только подъезжая он успел увидеть, как бредущая от дверей того самого подвала служанка заметила его. На миг замерла, после же побежав в сторону дома. Когда же Тарталья спешивался у закрытых ворот, по расчищенной от парадных дверей тропинке уже бежала она. Чёрно-белой бабочкой неслась прямо к нему, едва ли не спотыкаясь на ровном месте, и вслед ей доносилось паническое: — Молодая госпожа! Наспех надетую шапку стащило ветром, и та полетела в ближайший сугроб. Рыжая коса огненной рекой взмыла в воздух, и Тоня оказалась рядом, вцепляясь в чёрные прутья ворот. Тарталья, щурясь от белизны, от счастья, улыбнулся. — Пальцы заморозишь, — указал он, не видя на её нежных руках перчаток. — После согрею, — сбивчиво ответила Тоня, дыша рвано и успев запыхаться от небольшой пробежки. Неудивительно — отделанные мехом платья никогда не были лёгкими. Она дёрнула ворота, но те лишь слегка скрипнули, сопротивляясь замком. Обернувшись на ищущую в сугробе шапку служанку, она крикнула. — Ворота! Сначала ворота открой, Бездна с этой шапкой! Несколько быстрых шагов, лязг замка, и Тарталья сам толкнул ворота. Чтобы в следующий же миг поймать сестру и стиснуть в объятиях. Душу его омыло настолько горячее и светлое чувство, совершенно уже позабывшееся и практически непривычное, что он не сумел устоять — закружился на месте, отрывая Тоню от земли и слыша её вскрик прямо над ухом. Такой родной, возродившийся в его покрытой кровью и смертью памяти ярчайшим светом. — Упадём, упадём же! — закричала она, цепляясь за него изо всех сил, и он захохотал, кружась лишь сильнее. Однако вскоре и правда понял — заносить начинает и скоро уронит он их обоих под копыта своему коню. С тяжёлым выдохом остановился, и поставил дрожащую Тоню обратно на землю, после глядя в её лицо. И фыркая: — Потяжелела ты чего-то. Раньше на локте у меня умещалась! — Ещё чего! — она возмущённо хлопнула его по руке. — Никогда ты не мог меня на локоть усадить, не лги! — Не лгу, просто ты была слишком маленькой, — смешливо сморщил нос Тарталья, и стёр побежавшие по её щекам горячие слёзы. Такие кажущиеся кристально-чистыми, чище снега и дождя. — Ну, не на холоде же, точно замёрзнешь. — Не замёрзну-у-у, — протянула Тоня, плача всё сильнее и стискивая начинающими неметь от мороза пальцами мех на его шубе. Её только-только повзрослевшее лицо вернуло те детские черты, какие он успел запомнить перед войной. С тихим вздохом он прижал её к себе, пряча её покрасневшее лицо в меху и слыша несдержанные всхлипы в морозном воздухе. У края ворот стояла служанка, молча наблюдая и сминая в руках покрытую снегом шапку. Дверь дома опять открылась, и на порог выбежали родители. Тоже одетые наспех, настолько, что шарф матери едва ли не тащился по снегу за ней, пока она спешила к нему. — Вернулся, вернулся! — повторяла она громко, всплёскивая руками. За ней же спешил отец, и как никогда запомнившийся Тарталье огонь его волос посеребрило время, да и усы поредеть успели. Морщины углубились, ярко-синие глаза — потускнели. На миг Тарталья подумал, что ему попросту чудится, ведь не могло пройти на самом деле так много времени. Всего лишь ведь семь лет, так отчего же все так выросли и постарели? — Ты раненый вернулся?! — открыто испуганный окрик матери вернул его в настоящий момент, и он криво улыбнулся. На миг вопросительно стиснув переставшую выть ему в грудь Тоню. Он же писал об этом ей. Отчего-то думал, что она расскажет им. Но нет — его лицо уже ощупывали дрожащие руки матери. Провела ими по его щекам, со страху не касаясь вполне неприглядной повязки на глазу. Да и, на самом деле, ту повязку назвать именно повязкой нельзя было — он использовал завалявшийся в сумке платок, поскольку Пульчинелла с чего-то решил, что показывать шрам и не видящий глаз на светских приёмах неприлично. На взгляд единственного уцелевшего глаза Тартальи — шрамы украшают воинов. Очевидно, с ним не были согласны. И даже скрытым он успел напугать родителей. — Ты приехал сюда, не подлечившись? — осуждение в голосе отца было чрезмерно очевидным. Тоня уже окончательно успокоилась, хотя отказывалась отпускать своими цепкими пальцами шубу. — Да нет же, — ответил Тарталья, не пытаясь стряхнуть касания матери. Кончики пальцев её успели похолодеть, но трогали мягко. Опять практически непривычно, однако так по родному знакомо. — Это уж давнее. — Как же это… — опешила мать, моргая и вдруг совершенно бесстрашно практически срывая с него платок. Тарталья чуть поморщился, но не более. Пожал плечами. — Не так уж и страшно, матушка, — это они ещё не знали о том, что он прятал под одеждой. Там оружие противника его пропахивало не раз и не два. С глазом не повезло — единственное на лице и самом заметном месте. В каком-то смысле он был невероятно удачлив. — Давно? Не видишь уже давно? — она тронула кривой росчерк шрама нежно и печально, дрожа ресницами. Отец нахмурился, и в его взгляде смешались гордость и оттенок лёгкого напряжения. Дальше он, как обычно то бывало, провалился в собственные неизвестные думы. — Да уже как года три почти, — ответил Тарталья как можно мягче и забрал платок обратно. Скрыв глаз, подбадривающе улыбнулся. — Не пугайся, уже привычное дело. Да и как это — с войны да без боевых шрамов? Я же не в палатках всё время сидел. — Он всё равно всё такой же красавец, чего тут пугающего! — подхватила Тоня, вытирая покрасневшие глаза и улыбаясь. — Матушка, ну, давай уже в дом, чего стоим у ворот всей семьёй, смех один. Аякс уж, замёрз, наверное. Из них всех он был единственным не замёрзшим. Он скосил на неё взгляд, но она даже не посмотрела в ответ. Только за руку потянула, когда мать и правда подумала, что странно всё это — разговаривать на улице, когда есть тёплый дом. Отец покачал головой со вздохом, пойдя первым. Теперь же, когда волна возбуждения от встречи схлынула, походка родителей стала более заметной — чуть скованной и медленной, лишённой запомнившейся ему прыти. В прошлом отец мог пробежать по всему дому в поисках необходимой ему бумажки, а сейчас чудилось, будто он задохнётся в бегу на первом же повороте коридора. Прижав сестру к боку и краем глаза увидев, как от стойла через снег бежит незнакомый ему конюх, прошептал ей на ухо: — Чего ещё скрыла от них? — Ну умолчала, чтоб отца не тревожить лишний раз, — мгновенно зашипела она в ответ оборонительно. — Когда ты его потерял, он как раз с лёгкой лихорадкой слёг, не хотела пугать! А потом… забылось как-то. И ты не напоминал. — Лукавишь, — протянул Тарталья с сомнением, разглядывая её покрасневшее уже не от мороза, а от попытки в ложь лицо. Она взбрыкнулась, пытаясь стряхнуть его руку, и закряхтела, когда он сжал её лишь сильнее. Какая тут конкуренция — она с хрупким девичьим телом, и он, только-только с поля боя. — Ты бы лучше подумал о том, во что одеваться будешь, — всё пыталась спастись от его хватки Тоня, из-за чего они, шедшие по тропинке, начали неуклонно идти не в дом, а в ближайший сугроб. — Или ты с собой мундир взял? — А зачем тебе мой мундир? — фыркнул Тарталья, всё же слегка ослабляя объятия и позволив Тоне только одной ногой утонуть в снегу. Да и то — сапог у неё оказался незастёгнутым. — Так как же, — она, запыхавшаяся, подняла к нему голову. — Родители в честь твоего приезда хотели приём устроить. А на нём ты должен быть красивым! Так мундир с собой? Под шубой носишь? — Что за глупости, парадное — и под шубой, на коне, — проворчал Тарталья, немного тушуясь от новости. Думалось ведь, что от всяких этих балов удалось сбежать, что остались они в столице. Что не доберутся до сюда ровно как и весна. А вот какая ловушка оказалась… — Вы чего там, боретесь? — окликнул их с порога отец, и Тарталья нехотя отпустил улучившую момент и вывернувшуюся сестру. Опустив руки, он посмотрел на ожидающих его родителей и с намёком на обвинение крикнул в ответ: — Что за приём ещё? — Всё разболтала, — коснулась лба мать. Как будто если бы Тарталья узнал о готовящемся позже, уже в доме, то это бы немного да уменьшило его недовольство. Побежавшая под их защиту Тоня изобразила виноватый вид. — Он меня удушить пытался! — попробовала она оправдаться, но мать лишь рукой махнула, затем толкая в сторону дома. — Полные сапоги снега, иди сними и отогрей ноги, а то заболеешь, — недовольно сказала она. Отвернувшаяся и незаметно закатившая глаза Тоня послушно ушла вместе со служанкой. — Так что о приёме? — повторил Тарталья, подходя ближе. Мать хотела было уже ответить, как отец покачал головой и сделал такой же жест — махнул рукой в сторону дома. — Иди, отогрей Тоню, а то она слуг замучает, — беззлобно попросил он, доставая из кармана шубы трубку. То ли курил до приезда Тартальи и просто схватил по привычке, то ли всегда таскал с собой. Тарталья поморщился, поняв, что не знает правильного ответа. В письмах писалось, что отцу посоветовали от мигреней курить какие-то травы — как раз часть из-за границы и привозили, — но он никогда особо не задумывался об этом. А теперь же смотрел на совершенно незнакомую ему картину того, как отец набивает трубку какой-то сухой, неприятно пахнущей смесью. — Познакомить тебя надо со всеми, — сказал отец, как только мать скрылась за дверьми. — Земли разрослись, развелось помещиков, и все знать тебя в лицо не знают. — Будто бы пусть и дальше не знают, — повёл плечами Тарталья и по старой привычке вжал голову в плечи, когда отец бросил на него недовольный взгляд. — Не наследник я, семью не мне потом возглавлять, пусть вон, со старшим знакомятся, я-то причём… — А притом, мой дорогой сын, — отец прикурил и сделал первый вдох, затем выпуская пахнущий незнакомыми травами сизый дым. — Что ты мало того, что в войне участвовал, так ещё и вот… генералом стал. — Генерал-майором, — поправил его Тарталья, на что отец только вздохнул и с нажимом добавил: — Одним из пяти генералов во всей армии. Это… хорошо. Отлично. Многого стоит. — Не статуя я, чтоб мною просто хвастаться и любоваться, — поморщился Тарталья. Каждый раз на подобных «приёмах» всё так и было. Слишком видным он получался — молодой, со званием, да и к тому же омега. Последнее скрыть не получилось в принципе — отчего-то все всё про него знали, словно кто трепался нарочно. Ненароком он грешил на Скарамуша, распускавшего свой злой язык по причинам и без, но в итоге оказалось, что тот если и сплетничал, то только не в стенах дворца. — Ворчишь ты посерьёзней меня, — усмехнулся отец и похлопал его по плечу. — Дай нам отпраздновать твоё возвращение, Аякс. Не видели тебя семь лет уж, можно и позволить нам тобой полюбоваться. Каким вырос, вон. Тарталья отвернулся, глядя на снежный двор, на цепочку следов своего коня, какого увели в стойло, и тяжело вздохнул. — Ладно, — нехотя согласился он, после пытаясь изобразить немного энтузиазма. — Но мундира у меня с собой нет. В столице оставил. — Да что ж ты, с чем приехал тогда? На тебя, небось, ещё и одежды в доме не осталось, только старое, от старших, — возмутился отец, затем немного нервно затягиваясь. — А отправить кто из столицы может? — Да… — он бы хотел солгать, но то было бы уже совсем бессовестно. — Тогда напиши, чтоб выслали все твои вещи, — хмуро и немного даже наставительно сказал отец. Тарталье не оставалось ничего, кроме как покорно кивнуть. И всё равно — даже по таким вот моментам он скучал всей душой.

***

Был ли у него выбор? Конечно, но цену за него он платить был не готов. Впервые дома за семь лет, может и потерпеть ради радости родителей. Становиться причиной новой волны мигреней у отца очень не хотелось — сам бы изъел себя виной, произойди так. Однако был ли он рад толпе незнакомцев, заполонивших его дом? Определённо нет. Будь здесь младшие братья, то они бы точно смогли разворошить происходящее унылое действо. На их счастье и на несчастье Тартальи, они уже как полгода учились в открытой близ столицы академии. Судя по стопке писем оттуда, Тевкр с Антоном занимались там чем-то совершенно увлекательным. Конкретнее — конструированием. Возможно, кто-то из них смог бы смастерить что-нибудь эдакое, какое заставило бы гостей разбежаться обратно по своим домам. Желательно в ужасе и без желания вернуться. Опять же, отец был бы такому не рад. Ему больше нравилось, когда Тарталья улыбался и кивал подходящим знакомиться новым мелким дворянам. В столице то имело больше смысла. Выше титул — лучше выгода, всё логично. Тут же всё в самом деле носило исключительно какой-то светский характер. Бесполезный, скучный, и Тарталья едва давил в себе зевки, пряча их в глотках вина. К ещё одной причине его неудовольствия — с каких-то пор, по словам матери, распивать огненную воду на таких мероприятиях перестало считаться делом обыкновенным. Он мог понять: во дворце, всё же, место так и кричащее о величии, где даже лёгкое опьянение могло испортить общее впечатлении от происходящего. Но тут? В родном доме? В месте, где подобное было одним из способов согреться, и чем не брезговали сами родители ранее? Абсурд. Так что не в силах хоть немного скрасить собственное пребывание в шумном от незнакомцев зале, он печально пил совершенно некрепкое ягодное вино, стараясь улыбаться не так кисло, как ему бы того хотелось. Хотя бы череда знакомств закончилась, и у него появился благоприятный предлог постоять в одиночестве, близко к глухой стене. Или он лишь хотел так думать, даже под мундиром ощущая скользящие по нему взгляды молодых гостей. Это Тоня могла беззастенчиво порхать по всему залу и танцевать с которым по счёту кавалером. Сначала Тарталья глядел косо, но после заметил успокоившую его деталь — Тоня протягивала руку без какого-либо трепета, и смотрела так же, ровно и без смущения. Не потому что привыкла ко вниманию. Ей просто больше нравилось танцевать, нежели и вправду держать кого-то за руку. К тому же, косыми взглядами кавалеров награждал не только Тарталья, но и отец. — Лицо попроще, Тарталья, ты слишком очевиден. Он бы узнал этот голос из тысячи. Скрыв пробравшую его дрожь, он обернулся и постарался улыбнуться как можно вежливее. Одно хорошо — мигом позабыл о тоске. — Госпожа генерал, — он склонил голову, с удовлетворением видя, как Арлекино слегка скривила губы. — Опять за своё, — с холодной нотой недовольства ответила она, впрочем, вставая рядом. Тарталья подхватил бокал с подноса удачно проходившего мимо слуги и предложил ей. Она покосилась на него так, словно он мог каким-то чудом добавить туда яду, и приняла его. — У себя дома могу и подурачиться, — улыбка Тартальи невольно обратилась оскалом. — Неужели Вы нашли время ответить на приглашение моего отца? Слышал, у Вас множество дел в столице. — О, меня не приглашали, — легко ответила она, после делая глоток. — И дел в самом деле много. К сожалению, не успела даже взглянуть на твоё награждение. К слову, поздравляю, генерал-майор, — и её чёрные глаза сверкнули чем-то недобрым. Подозрительным. — Вы ничего не пропустили, — дёрнул плечом Тарталья и скрипнул зубами, услышав следующее: — Мне тоже так подумалось, — она отвернулась, обводя взглядом зал и задерживаясь им на Тоне, опять без устали кружившую очередного кавалера. Тарталья сощурился, нутром чуя — что-то не так. Некая тень мысли скользнула по лицу Арлекино, и она ему совершенно не нравилась. Как и не нравилась сама Арлекино. Слуга, как её отчего-то прозвали. Если бы Тарталью спросили напрямую, отчего ему не нравится одна из генералов, одна из приближённых самой Царицы, то он бы не сумел ответить. По крайней мере, точно. Все его чувства были лишены конкретики и основывались лишь на смутных подозрениях. Видел ли он в Арлекино соперницу? Не то чтобы, в каком-то смысле, он у неё учился. Она была свидетельницей его продвижения по службе, видела его вернувшегося из плена и видела, как затем он мстит за это. Раны ему, конечно, не перевязывала, но спину прикрыть могла. И тем не менее, чувство доверия к ней у него так и не появилось. Впрочем, каждый из приближённых Царицы был по своему… странным. Разве что их странность была достаточно заметна, даже очевидна. Тот же Дотторе был откровенно пугающим со своим взглядом бездушного мясника, и в том не было ничего таинственного. Что делало его по-своему «безопасным». Про Арлекино сказать подобное было нельзя. Да и ни про кого из остальных. Пожалуй, только Пульчинелла не вызывал в Тарталье этого потаённого опасения. Возможно потому, что тот от кончика своего орлиного носа до самой глубинной части его души был «бумажным человеком». Если выражаться языком отца, то бюрократом. Его место было не на войне, а в кабинетах, и, конечно, Тарталья подозревал, что и там происходит та ещё грязь. Но она не пахла кровью. — Вам идёт, — Арлекино вдруг проявила совершенно несвойственную светскость в разговоре. В недоумении Тарталья оглянулся на неё и едва подавил желание коснуться покрывающей его раненый глаз повязки. То была уже не безликая тряпка, а исшитая хоть и незамысловатым, но узором алая ткань. Как оказалось, Тоня к его возвращению подготовила особый подарок. — Так, какова цель Вашего пребывания тут? — сумел он вернуться к теме, прогоняя прочь размышления о подарках и о ненадёжности людей Царицы. Она им доверяла, значит, есть причины. Не ему, недавно ставшему одним из них, сомневаться в её суждениях. Вслух то и вовсе может прозвучать оскорблением и обвинением в невменяемости. За такое даже ему голову снесут. — Сложно поверить, что ради праздности? — слегка улыбнулась Арлекино, и Тарталья предпочёл промолчать. За него сказал сделанный им мрачный глоток вина. Арлекино едва заметно покачала головой, после говоря. — Будь ты меньше занят собственным разочарованием от этого вечера, то заметил бы больше. Например то, как я представлялась твоему отцу. — Думаю, он был очень польщён, — покачал бокал в руке Тарталья. Почему-то вино в этот раз показалось кислее. Он поднял взгляд и внимательнее скользнул им по залу. Начищенные пиджаки, прилизанные волосы, завитые кудри и усыпанные драгоценными камнями перчатки — что за мода? — как не вызывали в нём никакого отклика, так и продолжили это делать. Не впечатляло, не внушало, даже не тревожило. Облачённые в столь неудобную, излишне красивую одежду люди выглядели как разбрёдшиеся по снежному полю откормленные олени, успевшие сбросить рога. Единственная, кто выглядела волком среди них, так это Арлекино, отказавшаяся от платья и, как и Тарталья, выбравшая мундир. Не слишком торжественный, не тот, в каком получала от Царицы награды, но тем не менее. Кому как не Тарталье знать, что в нём можно спрятать. Пару раз за этот вечер он неумышленно поглаживал лежащий в рукаве нож. В том не было нужды, просто успокаивало — знать, что из оружия у него есть что-то лучше того, чем на хлеб мазали икру у банкетного стола. Будь мундир исключительно ради красоты, то Тарталья бы в жизни его не надел. В этом не было никакого смысла. Едва он вновь не утонул в размышлении о необходимых вещах, как заметил это. Ещё одного волка. Точнее, волчонка. Юного гения стратегии, в свои девятнадцать дорвавшегося до звания подпрапорщика. Воспитанного под рукой самой Арлекино и провёдшего последние три года минувшей войны близ поля боя. Лицом всё ещё слишком юный, а взглядом льстиво-опасный, Лини в приглашающем жесте протягивал руку Тоне. — Попрошу не смотреть так на моего сына, он лишь пригласил её на танец, — Арлекино попробовала оборвать развернувшиеся в голове Тартальи мрачные и лишённые какой-либо человечности фантазии. Тарталья моргнул, когда Тоня, конечно же, приняла протянутую ей руку. Именно так выглядит прыгающий прямо в удушающие силки заяц — неразумно и без понимания происходящего. — Не знал, что к моим родителям на поклон возят наследников, — с трудом справился с собственным голосом Тарталья и постарался ослабить хватку. А то бокал в руке показался подозрительно тонким. Холодное выражение лица Арлекино дрогнуло, но не более. Проигнорировав выпад, она молча посмотрела на закружившихся в немногочисленной толпе юных наследников прочих помещиков Лини и Тоню. Тарталья допустил недостойную мысль о том, чтобы подпрапорщику ненароком отдавили ноги, но тогда бы это выставило Тоню как не умеющую держать ритм. А ему она следовала безукоризненно. — Лини мог бы стоять рядом с тобой на награждении, — вдруг сказала Арлекино. Тарталья поморщился. — Но не стоял. — Нет, — она сдержанно вдохнула и понизила голос так, что тот едва не утонул в яркой мелодии. — Война кончилась раньше, чем он успел проявить себя как следует. — Вряд ли в этом виновата война, — фыркнул Тарталья, на что Арлекино едва не перешла на шипение. Тем не менее, самообладания не потеряла. — Тебе понадобилось для этого почти одиннадцать лет. И то, только потому что война с Нод-Краем затянулась. С уже неприкрытым раздражением Тарталья взглянул на неё. В ответ его встретили полные непоколебимой уверенности глаза Арлекино. Она слегка приподняла подбородок, прищурила глаза и спросила: — Будешь спорить, что это не так? Раздражение с оттенком горячего стыда опалило ему шею. Шумно выдохнув, он отвернулся, мигом позже тут же опять натыкаясь на Лини. Тот старательно улыбался Тоне, ведя её в танце, и на самом деле… Тарталья прикрыл глаз, пытаясь взять себя в руки. Портить устроенный родителями приём дуэлью из-за задетого самолюбия — его же не простят за такую выходку. Тем более, что недостойно. И попросту глупо. Ведь Арлекино — к его глубокому недовольству, — была права. У Лини хватало ума и способностей и, возможно, в самом деле продлись война ещё лет так пять, то он бы тоже преклонил колено перед Царицей. — У него ещё будут возможности, — Тарталья допустил в голос толику тонкого миролюбия. — Её Величество не желает больше воевать. По крайней мере, следующие пару десятков лет, — проговорила Арлекино ещё тише, как делясь тайной. — При всём желании не могу разделить оптимизма Её Величества, — Тарталья постарался сказать это осторожно, без лишнего скепсиса. Пара десятков лет мира в Снежной? Звучало слишком фантастически. А ещё вызвало глухую дрожь тревоги, отдавшуюся ему в живот. — И тем не менее, сейчас всё… налаживается, — ему почудилось, будто во взгляде Арлекино отразились его собственные чувства. Или то было лишь видением. Она тоже посмотрела в сторону танцующих и обронила. — Если грядёт мир, то придётся приспосабливаться. Тарталья невольно кивнул, соглашаясь, а потом нахмурился. Ещё раз, чуть внимательнее, посмотрел на то, как Лини улыбается какой-то отпущенной в танце Тоней шутке, и гнев полыхнул в груди. — Так Вы свататься своего сына притащили, — прошипел он обличающе. Арлекино даже не дрогнула, лишь этим подтверждая его слова. — Да будет тебе известно, что твоя сестра — одна из самых завидных невест во всей Снежной. Умна, образована, а за два года, проведённых в столице под покровительством леди Розалины стала любимицей всего светского общества. К тому же, — она сделала паузу и как бы нехотя добавила, — своим героизмом ты обеспечил ей ещё более высокий статус. Сестра героя войны всегда в почёте. — Ещё и братья у неё советники да генерал, в самом деле, — усмехнулся Тарталья. Он знал, помнил. Пожалуй, те два года были самыми насыщенными во всей жизни Тони, тогда же состоялся её дебют. И, если честно, удивительно, как она ещё не обзавелась женихом. Он обвёл взглядом зал, находя отца за разговором с каким-то предельно старого вида помещиком. Отпив вина, бросил. — Мой отец не горит желанием соглашаться на предложение, не так ли? Арлекино промолчала. Он добавил: — И решили, что я захочу помочь сосватать мою сестру за Вашего подпрапорщика? С чего бы? — Я должна позаботиться о судьбе своего сына. Используя все возможности, — она посмотрела на опустевший бокал в своей руке. Тарталья задумался, опять находя взглядом Лини. При всём своём подозрении, он не мог не понять. Арлекино оказалась в Снежной только когда Царица взошла на престол. Кем была до этого и откуда вообще взялась — никто, вероятно, понятия не имел. Кроме Её Величества, разумеется. Следственно, была одна. Ничейная, без мужа или жены, без детей. Лини — вместе с ним ещё двое, — оказались под её опекой практически случайно, насколько слышал Тарталья. Только вот ничего у них, кроме титула их названной матери да её фамилии по итогу не было. Война могла создать из них новое поколение знати, но вот же беда — они оказались слишком юны для её начала и не успели достаточно вырасти к её окончанию. Звание подпрапорщика — неплохо. Но недостаточно. — Я не буду помогать, — сказал Тарталья и помедлил, наслаждаясь едва заметной тенью отчаяния на лице Арлекино. После, всё же, смилостивился. — Но и мешать не собираюсь. — Прости? — на него слегка непонимающе взглянули и он качнул бокалом в сторону окончивших танец Лини и Тони. Та улыбалась на удивление искренне, довольно, и вот тут дело было уже не только в том, что ей пришелся по душе очередной танец. — Как Вы и сказали: моя сестра — завидная невеста. И раз мой отец не спешит соглашаться, то у него есть возможность отказать даже Вам, госпожа генерал-лейтенант, — он посмотрел на подозрительно сощурившуюся Арлекино. — И, судя по всему, он отказывается от помолвки не в первый раз. Так что пусть моя сестра сама выбирает. И, кто знает, может Ваш сын обладает достаточным обаянием, чтобы она сочла его за подходящего ей жениха. Арлекино моргнула, осознавая, и вдруг улыбнулась — не ярко, не чересчур отчётливо, но заметно для него. Он-то знал, насколько её лицо способно сохранять одно-единственное выражение даже в самых кровавых ситуациях. — Это что же, ратуете за брак по любви? — Если у неё есть такая возможность, то пусть ею пользуется, — пожал плечами Тарталья, затем фыркая. — Не зря же я стал генералом. Хоть счастливую жизнь сестре обеспечу. Но это всё, конечно, определённо сложнее, чем вывалить перед ней регалии Вашего отпрыска и сказать, что он лучше всех прочих. — Я хорошо воспитала Лини, он умеет обращаться с девушками, — ответила с нотой гордости Арлекино, и на миг Тарталья всерьёз подумал о том, чтобы дать если не совет, то мимолётную подсказку. Например о том, как Тоня обожает пряничных человечков и всегда начинает есть их с головы. То был лишь миг, какой разбила Арлекино, даже не подозревая об этом. — Не знала, что ты склонен к романтике. — Это секрет, — он сказал это так неожиданно смешливо для самого себя, что после попросту неловко замер. И спрятал смущение в кашле. С каких это пор он может так со Слугой общаться? Рассказала она ему о своём желании сыну помочь брак устроить и всё, он сразу же оттаял? — Знала бы, то сосватала бы тебе свою дочь, — вздохнула несерьёзно Арлекино, но Тарталья отмахнулся и позволил себе поддаться этому совершенно непривычному настроению. Он всё ещё понятия не имел, какие именно мысли могли посещать светлую голову Арлекино, но хотя бы малая часть из них стала ему понятной. Оттого и отпустило слегка. — А что же, у Линетт уже есть жених? — он попытался вспомнить, кем именно являлась дочь Арлекино и, кажется, она была омегой? Чисто из любопытства он задался немым вопросом, а одобрила бы Царица брак двух омег, если бы об этом попросили двое из её генералов. — Нет, ещё нет, — Арлекино на миг замялась, как не понимая. Тарталья тем временем успел подозвать слугу с новыми напитками и забрал у Арлекино пустой бокал. Она молча кивнула, благодаря, едва заметно нахмурилась, и сказала. — Кстати, поздравляю. — Вы уже меня поздравляли, нет? — хмыкнул Тарталья, отдавая пустые бокалы и забирая полные с подноса. Один протянул Арлекино. Та взяла и покачала головой. — Нет, я не про награду и звание, — она улыбнулась, как ему показалось, вполне искренне. — С помолвкой. Он застыл, а потом наклонил голову вбок, не обнаруживая в ней ни единой связной мысли. Там образовалась абсолютная, бескрайняя пустота. — Отец же не согласился на помолвку Тони и Лини, или я неправильно понял, — с трудом собрался он. Теперь уже Арлекино замерла, поднеся бокал к губам. Отпив — скорее из попытки сохранить спокойствие, — она чуть кашлянула и кивнула. — Да, но… Я не про них. Я про тебя, — её спокойствие дрогнуло лишь сильнее, когда он попросту уставился на неё, не моргая. Помедлив, тихо, с едва заметным оттенком неуверенности сказала. — Ты же помолвлен. До этого молчаливая пустота в его голове начала звенеть, хороня только было всколыхнувшуюся надежду на то, что он просто не так расслышал. Или неправильно понял. Или это Арлекино что-то напутала? — Прошу прощения? Я? Помолвлен? — на всякий случай, вдруг его за музыкой не слышно, он ткнул самого себя пальцем в грудь. Арлекино очень медленно кивнула, хотя в её глазах скользнуло сомнение. В чём именно — в собственной уверенности или в его вменяемости, — было не совсем ясно. Тогда Тарталья уточнил, чувствуя себя максимально глупо. — На ком? Впервые за все годы знакомства с этой женщиной он увидел, как она потеряла дар речи. Совершенно непривычно и даже как-то карикатурно Арлекино застыла каменным изваянием. Да настолько хорошо, что не шелохнулась, когда в мелодии неожиданно пронзительно завыла труба. Тарталья же глядел в ответ, ожидая услышать… хоть что-нибудь. Никогда Арлекино не была склонна к глупым шуткам. Почётную роль неуместного шута, отпускающего ядовитые подколки по поводу и без, занимал Скарамуш — и делал это, надо сказать, с честью, — но никак не она. И тем не менее, Тарталья отчего-то понадеялся, что в моменте она заразилась от сослуживца этой глупостью. Просто так, такое же могло случиться? Она же могла сейчас сказать ему, что просто неуместно пошутила? Но этого не происходило. Они продолжали смотреть друг на друга как-то уже непозволительно долго, и в отливающих алым глазах Арлекино скользнуло осознание. Неприятное такое осознание, и Тарталья не понял бы его, не вглядывайся он в её лицо чересчур уж пристально. — Брат! — он едва двинулся, когда Тоня, раззадоренная чередой танцев, практически врезалась в него и обвила его держащую бокал руку. — Я тебя ждала-ждала, а на танец так и не пригласил меня! Ах, госпожа генерал… Она попыталась неловко присесть в приветствии, по итогу почти повиснув на локте Тартальи. Арлекино моргнула и поспешно увела взгляд, пользуясь моментом. — Да, мы уже приветствовали друг друга, — напомнила она, и для всех её голос звучал привычно-спокойно, даже немного прохладно. Но Тарталья услышал эту тонкую вибрацию дрожи от ещё не испарившегося удивления. — Я не прервала вас? — поздно спохватилась Тоня, покраснев не только от раздрая, но и от лёгкого смущения. Тарталья моргнул, тоже сумев оторвать взгляд от лица Арлекино, и скользнул им в сторону. По растрепавшейся причёске Тони — заплетённой в пучок рыжей косы, — по центру зала, где собирались те, кто ещё не устал от танцев, по ряду более старых гостей. Под щебетание Тони, мигом утянувшей Арлекино в светскую беседу о новостях столицы, он смотрел, как мать рассекала зал всё равно, что ледоход — лёд на реке. Перед ней расступались, кивали в приветствии, успевали обменяться какими-то фразами, а она ярко-ярко улыбалась им в ответ. Счастливая оттого, что один из сыновей вернулся живым с войны. Ведь именно поэтому они устроили этот приём, не так ли? Отпраздновать его возвращение, как выразился отец. Тарталья чуть повернул голову и нашёл его. Он стоял в окружении знакомых по мимолётному приветствию в начале приёма помещиков и с лёгким нетерпением сжимал в ладони трубку. Как ожидая конца разговора, чтобы удалиться и раскурить эти противные на запах травы. Снять боль. В какой-то момент его, видимо, так утомило, что он, дабы окончательно не заскучать, отвернулся от собеседника, играя заинтересованность в праздной суетливости зала. Тут же и встречаясь взглядом с Тартальей. Чуть удивившись, улыбнулся. Подбадривающе. Будто всё было хорошо. Было ли? Могла ли Арлекино ошибиться? Ведь они бы не поступили с ним так, верно? Не было же причин. Никаких, он же только-только вернулся с войны, какая к Бездне помолвка? Разве его могут женить, если он генерал? Если он… Если он омега, у которого нет дворянского титула. Лишь воинское звание. А значит его судьба всегда была в руках отца. — Аякс! Он моргнул, вздрагивая скорее от окрика почти в самое ухо, нежели от разлившейся по ладони боли. Взмахнув ей бездушно, не до конца даже понимая, он взглянул на заалевшую перчатку. Ягодное вино и его кровь. Стекло разбитого бокала осыпалось, лишь пара осколков впилась в ладонь, порвав ткань. — О… — Арлекино чуть отступила, сберегая от разлившейся по полу лужи туфли. Музыка чуть дрогнула из-за окрика Тони, прерываясь лишь на мгновение, чтобы затем тут же набрать темп, скрывая за собой возможную лёгкую панику. Но она была не в силах перекрыть тот глубокий, похожий на вой самой яростной вьюги гул внутри головы Тартальи. В висках запульсировало от прилившей крови, пока он слепо глядел на поблёскивающие в свету осколки бокала, лежащие в алой луже. — Что случилось? — удивительно быстро рядом оказалась мать, загораживая собой образовавшийся хаос. Не такой уж и серьёзный, если вдуматься. Мало ли бокалов по неосторожности бьётся во время таких вечеров? Необычности разве что придавала раненая рука, да и то, вино скрывало собой кровь. — Сжал слишком сильно, — ровно ответил Тарталья, не чувствуя своего лица. Кажется, ему стоило улыбнуться и попытаться придать всему этому чуть больше простоты. Но у него не получилось, и выражение его лица, судя по всему, оказалось слишком тревожным. Теперь уже придерживающая его руку Тоня лихорадочно забормотала: — Матушка, у него стекло тут, в ладони… — Пойдём-ка, — тихо сказала мать в ответ, и Тарталья не сопротивлялся, когда его аккуратно, по стенке, принялись вести прочь из зала. Лишь спиной чувствовал провожающий взгляд Арлекино. Весь гомон не понявших и, вероятно, даже не заметивших произошедшего гостей остался позади. Их голоса, как и музыка, становились всё тише по мере того, как Тарталью уводили по коридору. А он смотрел под ноги, не до конца понимая — точно ли он шагает вместе с ними или всё ещё стоит в том зале. Суматоха в мыслях улеглась тяжким, уродливым и тревожным слоем, сквозь который едва-едва начинало пробиваться понимание. — Надо за лекарем, — сказала мать, когда они, наконец, добрались до гостиной. Тоня позвонила в колокольчик у стены, и вздохнула, пытаясь усадить Тарталью в кресло. — Да как же так, что-то случилось? — спросила она и умолкла, когда он отступил от неё, решив остаться стоять. Посмотрел в сторону закрытого, ещё пышущего теплом камина, у которого мать спешно зажигала свечи. Облизал губы, подумал о ноже в рукаве и спросил: — Где он? — Что? Кто? — озадачилась искренне Тоня, и он ответил: — Мой жених. С которым у меня помолвка. Или это женщина-альфа? — он уставился прямо на Тоню. Это выражение он видел много раз. Во время войны в Нод-Крае, когда с поставками провизии было паршиво, выходили на охоту. Именно так водящиеся в тех лесах непуганные олени застывали на мгновение, когда на них направляли стрелы арбалетов. Они не понимали исходящей от прицела опасности. Просто чувствовали её, впитывая всем своим воспитанным в дикой природе существом. Вот и Тоня сейчас ещё не понимала его взгляда, не знала его, видела впервые. Однако же сердцем ощутила совершенно непривычный, почти что неправильный страх. Чувство было настолько невероятным, что стоило секунде кончиться, как она неловко сжалась и отвернулась. Во вспышке искреннего, читаемого стыда. Они правда это сделали. — Аякс… — мать забыла о незажённых свечах, из-за чего половина гостиной до сих пор была погружена в глубочайший полумрак. За толстыми стёклами закрытых окон едва слышалось завывание ледяного ветра. — Послушай… — Вы правда меня замуж успели выдать? — он обернулся к ней, невольно стискивая ладонь и проглатывая шипение, когда стекло вонзилось глубже. Заставив себя расслабиться, он сделал глубокий вдох и, видит Царица, это совершенно не помогло. Пульсация в висках нарастала так, словно его голова должна была взорваться в любой момент. — Свадьбы ещё не было, так что… — как пытаясь обратить всё в шутку пробормотала Тоня и послушно, словно на каком-то инстинкте, замолчала, стоило Тарталье дёрнуть в её сторону головой. Взгляда же от матери так и не отвёл. Она искренне старалась держать голову прямо. Как статная, привыкшая к власти женщина, как та, кто воспитал пятерых сыновей и одну дочь, как жена влиятельного графа, как управляющая этим домом. Но её плечи дрожали, и то было заметно даже в тенях. Она не избегала его взгляда, держась за привычку. Ведь он был её сыном, и она не могла его бояться. — Где он? — повторил Тарталья, мысленно гадая, не успели ли его с ним познакомить тайно. Так, между делом, подведя его в числе прочих гостей к нему. Почему тогда утаили? Думали, он его прирежет на месте? Не то, чтобы они прогадали, но он, вроде как, не давал поводов думать, что он настолько безумен. Или же до них во всех красках дошли его военные заслуги? Пульчинелла рассказывал, что в народе попытались опустить подробности, и убийство одного из генералов Нод-Края описали лаконичным «обезглавил». Жестоко, но ведь не чересчур. Вполне обычно и понятно. Что было на самом деле — не так важно. Лишь результат имеет значение — он ведь был мёртв. — Где же этот лекарь, — проговорила со вздохом мать, отворачиваясь, но не так, будто пряталась. А попросту не удостаивая гнев Тартальи вниманием, не придавая ему такой уж важности. Она отошла в сторону кресла и подманила к себе Тоню. Та поспешила юркнуть мимо Тартальи, как тот остановил её. Хотел бы нежно, да пальцы здоровой руки впились ей в плечо с привычной сталью. Какой он обычно сжимал оружие. Не издав ни звука, она замерла. — Расскажи, — попросил Тарталья, насильно добавляя хоть немного мягкости в голос. Но его игра не смогла бы убедить даже ребёнка. Только всё равно подействовала. — Он хороший! — выпалила Тоня резко, оборачиваясь к нему то ли из страха, то ли в чистом желании убедить в своих словах и немного да смягчить его ярость. Мать было дёрнулась к ним, но Тоня заговорила с той частотой, с какой и так весь вечер общалась. Разве что отличалась оттенком голоса — тот дрожал. — Правда, очень хороший! Вежливый, воспитанный, из хорошего рода, богатый… — Антонина! — вскрикнула мать, заметив, как у Тартальи сощурился глаз на последнем слове. Тоня же не остановилась, как вовсе ослепнув и оглохнув ко всему. И начав чуть-чуть заикаться. — И-и я думаю, что он бы тебе понравился, если т-ты дашь ему шанс, — она сглотнула, однако это было не всё. — Он немного необычный, но, знаешь, э-это нормально, он издалека и… — Что? Она мигом притихла. Тарталья медленно моргнул, осознавая, а после обернулся к матери, не отпустив сестру. Та побледнела, и неясно отчего — от его взгляда, или от того, что Тоня сболтнула лишнего. Тарталья прошипел: — Вы меня продали не просто альфе, — он вгляделся ей в лицо, пытаясь просто понять. — Вы продали меня альфе-иностранцу? — Аякс… — она честно попыталась, и этот тихий голос отозвался оглушительным взрывом у него в висках, а тяжёлая пульсация, наконец, стихла, когда он заорал: — ИНОСТРАНЦУ?! — Аякс, послушай… — невольно она отступила, а он не успел заметить, как разжал руку и сделал шаг вперёд. Собственное дыхание начинало жечь горло, когда он свистяще проговорил: — Послушать? Матушка, да Вы, верно, шутите?! — он попытался обуять ту огненную бурю, что прокатилась не только по мыслям, но и по коже, глуша боль и разум. Оставляя его один на один с тем, кто сотней голодных глоток рычал у него в голове на поле боя. И он вторил этому рыку. — Неужели в землях отца всё стало настоль плохо, что понадобились деньги? Фермы икры опустели? Акулы рыбу пожрали? Крестьяне восстали и сети все порвали?! Что произошло, матушка, раз вы продали меня?! — Мы не продавали… — мать сделала ещё один шаг назад и схватилась ладонью за спинку кресла, какое вдруг оказалось слишком близко. — ТАК ОБЪЯСНИТЕСЬ! — крикнул Тарталья, склонив к ней голову. Чувствуя, как напряжение, то самое, что ядом копилось в его крови со дня приезда с фронта, рвётся наружу, струится по крови, искрит в мышцах. И наконец, — наконец, — он не чувствовал себя в запертой клети. Дверь скрипнула, и это едва не порвало ту тонкую нить, что удерживала его от окончательного срыва. Он мотнул головой, ловя единственным видящим глазом застывшую в дверях фигуру какого-то незнакомца с сумкой в руках. Не успел ничего сказать — его руку, отчего-то дёрнувшуюся к поясу, перехватила мать, сдержанно сказав: — Уходите, не время сейчас. — Но меня же вызывали… — пробормотал мужчина, и мать настойчивее повторила: — Уходите! Вон! Дверь закрылась, и комната погрузилась в оглушительную, давящую тишину. Втянув воздух, Тарталья ощутил крупную дрожь пальцев, всё ещё держащих его за запястье. Он повернул голову обратно к матери и молча посмотрел на неё. Изголодавшийся по пьянящему ощущению скрежет в мыслях и не собирался утихать, и тем не менее, сквозь него удалось пробиться чувству вины. Поскольку напускное спокойствие матери сгинуло без следа, сменившись настоящим, непривычным страхом. Это же заставило его выдохнуть в попытке успокоения, пусть и ничтожно слабого против всё ещё кипящего внутри него гнева. — Что же с тобой случилось… — дрожаще прошептала мать, в порыве смелости касаясь его щеки и ведя пальцами выше, к повязке на глазу. Как только сейчас осознав, что минувшие семь лет были до дикости долгими. — А с вами? — парировал Тарталья, дёрнув головой и прогоняя её касание. Освободив руку из её ослабшей хватки отступил, затем оборачиваясь к Тоне. Та, не дыша и стоя неподвижно настолько, насколько могла, будто бы пыталась обратиться тенью и исчезнуть в полумраке. Он повёл плечами и сжал пальцы в попытке ощутить хотя бы намёк на тяжесть рукояти в них. — Как так вышло? И как давно вы… — Не продавали! — упорно повторила мать, и он с очередной вспышкой раздражения повернулся к ней. Однако она и сама уже забыла о собственном испуге, как если бы момент якобы успокоения Тартальи придал ей лишней уверенности. Она обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя, и беспокойство совместно с тенями лишь углубило морщины на её лице. — Не продавали, Аякс, сыночек, выслушай только… Помедлив, всё равно отстранился, обхватив её ладонь своей, чистой. С тихом вздохом опять глянул на Тоню — она хотя б дышать начала, но всё ещё с некой опаской цеплялась за спинку одного из кресел, как готовая юркнуть туда испуганной мышью в любой миг. Пришлось чуть повести плечами, как пытаясь стряхнуть особо явную злобу. — Хорошо, — медленно проговорил он, стараясь одно это единственное слово наполнить всей той любовью, которая удивительно легко успела позабыться за кровавой вспышкой в его сознании. Он плавно развернулся и сел туда, куда его пытались усадить ещё в самом начале этого неприятного разговора. — Хорошо, слушаю. Мать покосилась на него — то ли с тайной опаской, то ли с подозрением, то ли с благодарностью. Понять ему не удалось, мешали всё те же тени, какие, вероятно, и его в их глазах сделали особо опасным. В наступившем молчании были слышны лишь напоминающие волчьи завывания ветра снаружи и шелест юбок, когда мать села в кресло напротив. Тоня, всё же, отпустила спинку уже своего кресла и тоже села, сжав руки в замок на коленях. Момент всеобщего замешательства и кратких взглядов, как проверяя, точно ли он не обратиться каким зверем, позволил ему собраться с мыслями. И чем дольше он думал обо всём этом, чем дольше пытался проникнуться их идеей, тем более абсурдной она ему казалась. Об этом его спрашивали лишь один раз — в те самые постные, скудные на события месяцы между заглохшими бунтами и грядущей войной с Нод-Краем. Тогда матери показалось это прекрасной возможностью. А ему, в свою очередь, думалось, что его исчезновение после такого предложения кричит красноречивее прочего. Конечно, его везение было ничем иным, как едва ли не божественным провидением — будучи омегой родиться в тот период, когда под военное крыло гребли всех без разбора и оглядки на положение, пол и порой даже здоровье, так как Дотторе мог поставить на ноги и того, у кого этих самых ног не было и в помине. Не без помощи госпожи Сандроне с её механическим гением, разумеется, но тем не менее. Суть Тартальи не имела никакого значения и практически потеряла смысл — пилюли Дотторе, коробочку каких Тарталья получал от него раз в месяц, отбивали не только всякое плотское желание, но ещё и обоняние к Бездне. Тарталья не мог назвать никаких запахов, кроме стали и крови, какие, вероятно, притащил с собой на одежде. И после всего этого, когда его сущность была раздавлена во славу Царицы, дабы он был в состоянии, наравне с прочими, принести ей лично головы командиров и генерала армии Нод-Края — его собираются отдать замуж? За кого-то приезжего, породистого и несомненно очень, видимо, богатого альфу? Просто потому что самое время? Мир наступил и пора бы заняться личной жизнью? Пусть столица пляшет под музыкальные виражи на своих бесконечно светлых и искристых балах, пусть все стягивают корсеты и полируют пуговицы, дабы блистать ярко, но не ярче Её Величества, разумеется, а место ему — в тени, приставляя клинок к горлу тех, кто пытается яду бросить в царский бокал. Не рядом с мужем, какой и увезти его отсюда право заимеет, лишь того пожелав, не ходя, как утка, переваливаясь под собственным весом, вынашивая этому самому мужу потомков не под своим именем рода. Потому у родителей должна быть особая причина, по которой они согласились на помолвку. Ведь не могли они сделать это из праздности, из желания простой, не необходимой выгоды? Страшная мысль вдруг кольнула его в висок — что если всё то разросшееся соцветие домов, полей и оленей не добродетель Царицы, а результат безразмерной «щедрости» его неизвестного жениха? Выкуп, а следственно — и долг самого графства перед ним? — Аякс… Он сморгнул накатившее на него смятение и поднял взгляд на мать. Та тихо вздохнула, смотря на него в ответ и сжала пальцами ткань юбки. И только она была уже собралась в духом, как дверь вдруг опять распахнулась. — Что здесь творится? — отец зашёл хмурый и явно недовольный. За его спиной мелькнула тень уже знакомого лекаря. — Болтливых слуг вы наняли, — обронил Тарталья, и отец грозно глянул на него, услышав. — Слуги они мне, а не тебе, чтобы прикрывать твою спину за неподобающее общение с матерью! Тарталья чуть отвернул голову, давая гневливому лицу отца пропасть в слепой зоне, и поморщился уже и от укола вины. Пошевелил рукой на подлокотнике, вспоминая, что та, между прочем, ранена, и попросту стянул перчатку. Мать ахнула, всполошившись, и попыталась подозвать лекаря. Тот очень неохотно приблизился — видимо, чрезмерно впечатлился увиденной ранее картиной. — Я сам, — Тарталья протянул к его сумке здоровую руку. — Ты так трясёшься, что только сильнее меня изувечишь. — Аякс! — прошипел отец, но лекарь и сам был рад исчезнуть отсюда как можно быстрее. — Ничего-ничего, молодой господин только из армии, а там, я слышал, охотно обучают медицинской помощи, да и отсюда я вижу — рана несерьёзная, пустяк… — болтал и попутно отступал в сторону ещё открытой двери. Отец скривил губы, недовольный, а затем махнул рукой. Лекаря как ветром сдуло. Ещё и дверь за собой прикрыл, с отдающим облегчением хлопком. Отец потёр переносицу пальцами и нахмурился, словно его опять атаковала мигрень. Из-за суматохи, видимо, не успел покурить. Качнув головой, Тарталья покопался в сумке, спустя пару секунд вдруг выуживая оттуда знакомую бутылочку с не менее знакомым названием. Этим раны на войне ему обрабатывали не раз, что оно забыло тут, вдали от фронта? — Что произошло? — справился отец с болью. Притихшая мать вздохнула и покачала головой, за неё ответила Тоня: — Аякс о помолвке узнал, — сказала она это как-то удивительно несчастно для той, кто пытался словами разукрасить неизвестного жениха. Отец помолчал несколько секунд, за какие Тарталья выдернул зубами пробку из бутылочки и смочил содержимым найденный в той же сумке бинт. — Вот как, — отец хмуро прошёлся до камина, после развернулся. — И что же? — А то, что я против, — ответил Тарталья, вставая и подходя к зажжённым свечам. Отец издал звук, пропитанный чистым раздражением, будто речь шла о чём-то неважном. Как если бы Тарталья всё ещё был ребёнком, воротящим нос от супа. — Аякс, и что тебе не нравится? — отец не заметил то, как у Тартальи дёрнулась бровь. Тот обернулся к матери. — Он знает о нём хоть что-то? — Я всё ещё здесь, говори со мной, — напомнил Тарталья, осматривая под светом царапины и не находя в них стекла. Остались в перчатке, судя по всему, да и в самом деле, как выразился лекарь — пустяк. — Это богатый, приезжий откуда-то альфа из хорошего рода. Он должен мне за это понравиться? — Лучше партии не найти, — отрезал отец с таким видом, как если бы это в самом деле имело хоть какое-то значение. Тарталья сжал губы, обматывая ладонь пропитанным лекарством бинтом и повторил: — Я против. — Аякс, — ещё немного и его имя станет не иначе, как заклинанием. Слишком уж часто его повторили за этот вечер, пытаясь успокоить, намекнуть вести себя вдумчивее, рациональнее, правильнее. Что мать, что вот сейчас, опять, отец. И невдомёк, что это имя он слышал лет так пять лишь внутри собственной головы — читая письма из дома, — но никак не вслух. Ведь променял его по итогу на кодовое, стоило приблизиться к генералитету. — Что? — спросил он, затягивая бинты крепче, и небольшая боль чуть отрезвила. Однако точно не прогнала вновь начавший сгущаться внутри его головы туман гнева. — Мне всё равно, насколько он хорошая партия и сколько он заплатил за то, чтобы вы отдали меня ему. — Ты всегда был склонен к драме, — вздохнул уже устало отец, и в его голосе скользнул отголосок бури. — Подобная щедрость при заключении помолвки — обычное дело, тебе ли не знать… — Что-то не припомню, чтобы я на этом заключении был! — Тарталья резко повернул голову и поймал взгляд отца. Потяжелевший от недовольства, но не злой. Практически спокойный, и от этого снисхождения, едва ли несерьёзности мурашки пробежались вдоль спины Тартальи. — Твоё присутствие не было обязательным, — качнул головой отец и упал в кресло рядом с матерью. Та, с видимым облегчением, чуть сжала его запястье, и Тарталья неожиданно ощутил потребность скривиться. Чувства между родителями никогда не вызывали у него вопросов, отвращения или чего-то подобного, но сейчас это всё выглядело как их руками обращённый ему в грудь клинок. — Разумеется, зачем я там был нужен, всего лишь на меня сделку заключают, — он провёл рукой по волосам, нарочно разрушая укладку. Разочарование отразилось неприятной вялостью в пальцах, и Тарталья тряхнул ладонью, пытаясь вернуть контроль. А был ли он у него вообще? Сглотнув, он повторил, заранее чувствуя бесполезность своих слов. — Нет, я не согласен. — Подумай об этом, ещё есть время, — подала голос мать, звуча мягко и обманчиво. — Время? — Тарталья непонимающе посмотрел на неё, и она закивала, как посчитав, что его злость ушла. — Да, сейчас свадьбу не сыграть, твой суженный весьма неудачно уехал к себе на родину за неделю до извещения об окончании войны, — говорила она это всё с неудовольствием, даже какой-то печалью. Действительно, вот беда — останься этот «суженный» здесь, то Тарталью можно было бы ему всучить через минуту после того, как тот бы переступил порог некогда родного дома. А теперь им приходится убеждать его подождать, а не надеяться на несвоевременную гибель жениха где-то среди рек и гор континента. — Как много он дал за меня? — спросил Тарталья, отмахиваясь от слов матери. На самом деле, попросту не в силах осмыслить их достойно — каждое из них, разбиваясь об его восприятие, отдавалось гулким колокольным звоном прямо в уши. Он махнул рукой в сторону окна. — На его деньги всё это построено было? Сколько домов и пастбищ стоит моя помолвка с ним? — С каких пор тебя так волнуют деньги? — с лёгким оттенком раздражения уточнил отец, глядя на трубку в своих руках. — С тех, с каких мне сказали о моей помолвке! — почти крикнул Тарталья, пытаясь вернуть к себе его взгляд. Разве он не важнее этой трубки? Он чего-то не понимает? — Отец, я не могу выйти замуж! У меня служба, у меня обязательства, я клятву три недели назад дал Её Величеству, какая свадьба… И чем дольше он говорил, тем отчётливее видел — не имеют значения его слова. Его голос, какому подчинялись на фронте, какой слушали, какой слышали всегда, когда он говорил здесь стал не более, чем детским, бессмысленным лепетанием. Стать немым и то было бы менее унизительно, чем сейчас стоять перед родителями и пытаться обратить их внимание на его право. Какого, конечно, никогда не было. Никто об этом просто не говорил так, бескомпромиссно и почти что жестоко. Разве он не мог рассчитывать на хотя бы предупреждение с их стороны? — Война закончилась, — вздохнул с ещё большей утомлённостью отец и откинулся на спинку кресла. — Сейчас самое время для свадеб, Аякс, ты не будешь единственным, не переживай. — Я генерал-майор, отец! — крик прорвался сквозь те несчастные десятки стен сдержанности, какие он наспех возводил в своей голове. К его ужасу, это прозвучало неубедительно. Жалко. Капризно, будто он в самом деле был лишь ребёнком, совершенно не выросшим за прошедшие годы. — Ты омега, — слова отца могли бы отрезать ему голову, настолько они показались острыми. Тарталья отшатнулся, как от удара, и до боли стиснул челюсти. Отец, наконец, оторвал взгляд от своей ненаглядной трубки и посмотрел на него. — Да, ты генерал-майор, и ты молодец, Аякс, мы очень тобой гордимся. Но это… Он в очередной раз вздохнул, и мать погладила его по плечу, успокаивая. Тогда отец тяжело поднялся и подошёл к Тарталье. — Ты должен понять, — проговорил уже тише, доверительнее отец. Его пальцы сжали предплечье Тартальи, словно пытались уверить в неотвратимости сделанного ими выбора. Но Тарталья мог лишь замереть, слушая эту чушь. — Её Величество… Несомненно, война была необходима. Но она так истощила нашу страну. — Не очень заметно, — пробормотал Тарталья, вспоминая отстроенные улицы столицы с реками людей. — Ты не знаешь, через что мы прошли в первые три года, — нахмурился отец. — Это было очень тяжело. Прежде, чем открылись границы для торговли, мы были в упадке. Мы платили за то, чтобы ты и остальные солдаты продолжали воевать, понимаешь? Не дождавшись кивка, он не позволил тишине затянуться. Тарталья же попросту уставился в сторону закрытой каминной заслонки, чувствуя, как бегущий от головы по спине холодок обращается лавиной и морозит ему живот. — Нам очень повезло с этой помолвкой, ты очень помог нашей семье. Да и подобный союз очень выгодно выделит нас для Её Величества. Ты наша гордость, — уже двумя руками он приобнял Тарталью за плечи, слабо улыбаясь. — Хорошо? А насчёт генералитета… Что ж, думаю это не будет проблемой. В каком-то смысле Тарталья был в шаге от того, чтобы кивнуть. Несильно, как-нибудь незаметно, но то всё равно стало бы его капитуляцией. Однако последние слова отца отчего-то остановили его и заставили спросить: — Что? — он моргнул и поднял взгляд на отца, повторяя. — «Не будет проблемой»? — после ещё раз моргнул, осознавая и прошептал, потому что иначе бы закричал. — Моя… Моя отставка из-за договорной свадьбы с каким-то иностранцем «не будет проблемой»? Осознание ошибки мелькнуло во взгляде отца, однако он не отступил, а лишь сильнее сжал плечи Тартальи. — Её Величество понимала, кто получает звание, — заговорил он чуть быстрее. — Ты омега, из нашего рода… Всё весьма очевидно, да и война уже кончилась, хватит с нас. — Какое значение имеет моё родовое имя? — всё же зацепился Тарталья. С каких пор вообще имя рода хоть какое-то значение имело? После того, как Царица лично привела с собой группу незнакомцев, какие и стали по итогу во главе всего? Тарталья был единственным уроженцем Снежной среди них, если уж на то пошло, о чём отец пытается говорить? А отец говорил о чём-то конкретном. Его взгляд изменился, лишился тени отеческого тепла, похолодел, стал более расчётливым. Тогда же Тарталья ощутил странное — прозрение. Медленно сделал шаг назад, отстраняясь. Его попытались задержать, но по итогу отпустили. — В генералитете одни альфы, — сказал отец спокойно, как объясняя глупому ребёнку. — Всё с самого начала было ясно. Её Величество щедра на благодарности верным ей. Тарталью хватило лишь на краткий смешок. В самом деле. Всё же так очевидно. Судя по всему, его награда, его звание, в принципе все его заслуги — так, звук не громче ветра. Прозвучал и исчез вдали, не имеющий более никакого значения. Поражённый, он отступил ещё на шаг и прикрыл рот рукой. Нечто ядовитое, свернувшееся змеёй в груди, тянуло губы то ли в нервную улыбку, то ли в гримасу. То ли и вовсе хотело вывернуть его наизнанку, чтоб прям выпитым вином да на расшитый ковёр под ногами. Сделав едва ли спасительный вдох, Тарталья чуть повернул голову. Ловя уцелевшим глазом сначала мать, смотрящую на него и с надеждой, и с вновь вернувшимся напряжением, после — Тоню. Она, не издавшая с тех пор ни звука, глядела в пол. Стыдливо и беспокойно, крепко сжимая спрятанные в тонкие перчатки руки. Ему хватило. Он развернулся и молча покинул гостиную, слыша себе в спину окрик отца, а затем поспешное материнское: «Дай ему время, всё обдумает и примет правильное решение». Естественно, что «правильное» решение это то, где он соглашается на свадьбу с незнакомцем. Закрыв за собой дверь даже без желания разломить её в щепки, он подхватил стоявший у входа маленький фонарик и двинулся прочь по мрачному коридору. Ноги сами несли его куда-то прочь, подальше от этой комнаты, от этих незнакомых лиц родных людей, от их слов, взглядов, участливых голосов, убеждающих его пойти на всё это… Ради денег? Влияния? Чего именно ради всё это затевалось, неужели отцу не хватило полученного от Царицы богатства? Или же предложение жениха было чересчур уж соблазнительным, ради которого не стыдно и сына продать? Что значит «с самого начала всё было ясно»? Царица настолько не ценит происходящего в её армии, что согласилась даровать генеральский титул ему, Тарталье, омеге, ради намёка всем прочим? Он лишь инструмент? Он лишь показательная благодарность за годы службы его отца? Выхваченный из рукава нож вонзился в стену. К неудаче, по пути встретив ещё и штору, с треском разрезав её. Хорошо хоть не попал в стекло окна — воткнул рядом с рамой. Помогло с трудом, но Тарталья хотя бы смог остановиться и прикрыть глаз. Тут же опять мысленно возвращаясь в ту комнату и чувствуя тяжесть отцовских ладоней на своих плечах. «Ты наша гордость» Полезный сын — и генерал, и омега, какого выгодно замуж отдать можно. Не имеет никакого значения, что у него есть право называться генералом. Есть право преклонить колено перед Царицей и дать ей клятву служить Снежной до последнего вздоха. То всё была лишь мишура, раз его могут выдать и отправить куда-то далеко отсюда? Свадебная клятва важнее, не так ли? Слабый свет ещё одного фонаря скользнул в глубине коридора, и Тарталья поднял глаза. Он ожидал увидеть мать или Тоню, однако в тенях появилось незнакомое лицо. Судя по простому чёрному платью, к поясу которого и крепился фонарь, — служанка. А вот за её спиной… — Молодой господин, всё хорошо? — спросила она с искренним беспокойством. Только после её лицо чуть дрогнуло, когда он увидела всё ещё воткнутый в стену нож. Выпрямившись, Тарталья спрятал его обратно в рукав. Будто ничего и не случилось. — Да, всё прекрасно. А почему ты сопровождаешь гостью? — спросил он и устремил взгляд на высившуюся за спиной девушки Арлекино. Та чуть склонила голову, и ему совершенно не понравился её прищур глаз. Обычно невыразительный её взгляд сейчас отчётливо отдавал лисьей хитростью. — Госпожа потерялась, я веду её обратно в зал, — поспешно сказала служанка и напрягалась. Робко обернувшись на Арлекино, она прошептала. — Я что-то сделала не так? — Нет, всё отлично, можешь идти, дальше я с гостьей сам разберусь, — отмахнулся Тарталья. Напряжённая служанка тут же отошла в сторону, поклонилась и боком поспешила прочь, затем резво исчезнув за углом. — Я вроде советовала тебе сделать лицо попроще, вон как бедного ребёнка напугал, — сказала Арлекино, когда в коридоре остались она, он и фонарик в его руках, неуверенно прогоняющий тени. — А я не знал, что уважаемые гости шпионят по домам принявших их господ, — буркнул Тарталья, цепляя фонарик к своему поясу и касаясь пальцами рукава с обратно спрятанным ножом. — Что Вы тут делали, госпожа генерал? — Тебя искала, — столь резкая искренность сбила с толку. Тарталья подозрительно сощурился, и Арлекино добавила. — Мне было любопытно, что такого случилось, что ты аж бокал разбил. — Вдруг я просто не совладал с хрупкой вещью? — предположил Тарталья, усмехнувшись. — Привык держать оружие, вот и сжал пальцы сильнее нужного. — Возможно, но ты тогда бы этому хоть немного внимания уделил, — она пожала плечами, слишком легко отвергая его попытку в отговорку. Помедлив, он всё же вздохнул. Кажется, разговор с отцом выел ему весь пыл. И душу заодно. Более опустошённым чем сейчас он не чувствовал себя примерно никогда. Настолько, что казалось неважным то, что Арлекино видит его таким. — Плохие новости? — спросила она с чем-то, подозрительно похожим на искреннее участие. Тарталья с подозрением посмотрел на неё, после вспомнил о Лини, вероятно, всё ещё танцующим где-то в общем зале под музыку, и ответил: — Я не готов говорить об этом без нормального алкоголя под рукой. С не изменившимся лицом Арлекино приподняла край мундира и отстегнула от пояса нечто, что оказалось флягой. Тарталья замер, молча глядя на это и боясь допустить слишком оптимистичную мысль. И всё-таки попробовал уточнить: — Это… — Огненная вода, — легко подтвердила Арлекино и вернула сокровище себе обратно на пояс. — Мне тоже не по душе ягодные вина. — Слишком лёгкие, — согласился Тарталья, встряхиваясь и чувствуя себя уже не так паршиво, как несколько мгновений раньше. Перспектива наконец выпить этим вечером что-то лучше той кислятины, какую он цедил пару часов, определённо гнала ветром прочь искрящие тучи раздражения. Он поманил за собой Арлекино, и вместе они минули пару поворотов, прежде чем оказаться в небольшой комнате, где пахло книжной пылью, чернилами и обилием знаний. Тарталья тут же схватил несколько свечей, затем открыв дверцу фонаря и зажигая их. — Учебная комната? — удивилась Арлекино, взяв одну из горящих свечей и осторожно пройдясь вдоль книжных полок. — Как мило, тут новейшие издания Сандроне по инженерии. — Тевкр увлекается, — бросил Тарталья и нахмурился. Обернувшись, переспросил. — Новейшие? — и когда Арлекино кивнула, заворчал себе под нос. Комнату наполнил скрип сдвигаемых им парт и ножек стульев. Соорудив некое подобие стола для переговоров, он поставил свечи. Стоило ему вновь оглянуться на Арлекино, как пришлось резко вскидывать руку. Прилетевшая в ладонь фляга тяжёло и приятно букльнула. — Твоя очередь, — сказала Арлекино, опускаясь на один из стульев. Рассевшийся напротив неё Тарталья, баюкая в ладонях флягу, глянул скептично на её привычную и сейчас излишне прямую осанку: — Расслабьтесь хоть немного, госпожа генерал, — он усмехнулся, когда она едва заметно свела брови вместе. — Мы не на совещании. И не замечал за Вами такого рвения к личным вопросам сослуживцев. — Ты теперь не просто сослуживец, — поправила его Арлекино. Её плечи медленно и слегка карикатурно опустились в очень плохой попытке расслабиться. Тарталья прекрасно знал, что такое выучка, но у Арлекино это было совсем по-другому. Её словно из камня высекли, оттого и казалась она если не вечно напряжённой, то попросту собранной. Ни секунды отдыха, ни мгновения сомнений. — О? — удивился Тарталья, склонив голову вбок. — Один из приближённых Её Величества, значит, союзник. К тому же, не теряю надежды на возможность породниться, — объяснила она просто, и он чуть скривился. — Значит, пытаемся подружиться? — он посмотрел на флягу и открутил крышку. Понюхав запах из горлышка, фыркнул удовлетворённо. — Хорошо, почему нет. — Так легко за алкоголь открываешься? — ему показалось, что удивилась она искренне. — За хороший — да, — он сделал первый глоток и шумно вдохнул сразу после, в безуспешной попытке остудить горло, по какому будто волна огня пробежалась. Пламя стекло в грудь, затем в живот и осело там приятным теплом. Пережив момент, он добавил. — А ещё мне паршиво. Простите, но Вы оказались в нужном месте в нужное время с нужной вещью. — Удача мне благоволит, — прохладно улыбнулась Арлекино, и на миг он задумался, а не было ли всё это её изощрённым планом. Разузнала о его помолвке, поняла, что он ни слухом ни духом, а затем на приёме между делом обмолвилась, зная, что скандала он решит не избегать. Он сощурился, всматриваясь в её непроницаемое лицо, ища в отсветах пламени в её глазах ответ на своё подозрение. Сделав ещё глоток, опаливший его не так сильно, он спросил: — О моём женихе что-нибудь знаете? Кроме того что он альфа-иностранец и богатый. — Служил при дворе Её Величества несколько лет, — легко ответила Арлекино, и его подозрение лишь окрепло. Однако от последующих её слов он едва сдержал ругательства. — Драгоценных дел мастером был. — Чего? — проглотил он более грубый вопрос и опёрся локтями о стол. — То есть, всякие побрякушки делал? — Ювелирные изделия, да, для Её Величества, — кивнула Арлекино, и Тарталья мысленно застонал. От этого так и сквозило пресным и унылым «светским человеком». Знакомство Тартальи с красивыми вещами закончилось в тот спешный год перед войной Нод-Края, когда ему прокололи ухо и он вставил туда серьгу. Какую до сих пор ни разу не менял и в принципе порой забывал напрочь об её существовании. Снял бы, да смысла не видел, она не мешала. На войне практичность в приоритете была, а здесь, где он порой видел громоздкие украшения на запястьях, в ушах, в волосах и даже там, где их будто бы быть не должно было вовсе, всё терялось за чувством неизвестного ему прекрасного. Какой драгоценных дел мастер у него в мужьях? Аккуратный, непонятный, из другой страны — Тарталья помрёт с тоски прежде, чем его силой под венец затащат. — И всё? — с неизвестной на что надеждой спросил он. На миг он воодушевился, когда Арлекино задумалась, вспоминая, и сник, стоило ей кивнуть. — Говорят, что он приехал из Ли Юэ, — когда Тарталья наморщил в озадаченности лоб, она уточнила. — Ты не знаешь, где это? — Не уверен, в какой стороне света, — уклонился он, в самом деле не до конца понимая. Он видел карту континента. Очень давно. Где-то лет восемь назад, и подозревал, что она могла поменяться, хотя ни о каких новостях из соседних стран не слышал во время войны. Впрочем, и не до соседских слухов было. Если не бродили по лагерю, значит отношения к Снежной или Нод-Краю не имели. А вот карты последних, к слову, он мог нарисовать с закрытыми глазами без необходимости перед этим вглядываться в них ещё раз. — На юго-западе, — проявила великодушие Арлекино. — Если точнее, то на другом конце Тейвата. — Далековато будет, — пробормотал Тарталья, в искреннем замешательстве отпивая из фляги. Арлекино молча уставилась на него, и он всё же заговорил. — На твой взгляд, зачем какому-то аристократу из этого… Ли Юэ нужно ехать сюда, где постоянно зима, холод и снег, а затем платить моему отцу так много денег, что хватает на неплохое такое развитие графства? Арлекино моргнула и пожала плечами. — Не могу оценить его действий, я никогда раньше с ним не встречалась. — Может он сумасшедший? — предположил почему-то шёпотом Тарталья. — С чего бы ему я? Омег в этом его Ли Юэ не водится что ли или как? Да и тут тоже не я же единственный, уверен, в ледяном дворце их полным-полно, и более статусом выше… — Так уж выше, — не согласилась Арлекино и кивнула в сторону его награды, мерцающей в свете огня. — Ты уже генерал, выше только я, Скарамуш, Капитано и генерал-фельдмаршал. — Но когда он приезжал сюда, я генералом ещё не был! — Тарталья не заметил, как успел сгорбиться под весом собственных размышлений. Резко выпрямившись, он нахмурился. — Зачем ему омега из военных? Это имеет какой-то смысл? Он посмотрел на открытую флягу в своих руках и отчасти пожалел об этом. Алкоголь точно мешал ему думать, а любые мысли невольно становились такими убедительными, что верить в них сразу же не хотелось. У его сумасшедшего жениха какие-то определённые предпочтения? Омеги, носящие военную форму? — Если в его глазах ты и правда стоишь, как парочка годовых бюджетов целого графства, то причина должна быть весомая, — вырвала его из полупьяных бредней Арлекино. Тарталья очень медленно кивнул. Мог ли знать этот незнакомец о том, что он станет генералом? Получить в мужья омегу со званием генерала — хорошо, конечно, но ведь то может обязать Тарталью уйти в отставку. И тогда какой прок? Связи в армии и дворце да и только. Как бы Тарталью внутренне не кривило, а признавать приходилось — его суть стоит перед званием, и для начала он омега, а уже после всё остальное. А омег замуж берут ради наследников и укрепления положения. Откуда ему, несведущему в политике далёкого Ли Юэ, понимать замысел альфы? Вдруг тот просто хотел в мужья какого-то уроженца Снежной? Он тряхнул головой, опять замечая шёпоток опьянённых огненной водой мыслей и закрыл флягу от греха подальше. Вернув её Арлекино, спросил: — А до Ли Юэ сколько добираться? — По земле — около полутора месяцев, морем — чуть меньше должно быть, — она внимательно взглянула на него. — А что? Уже планируешь ехать туда? — Да нет, — отмахнулся Тарталья и потёр горячий лоб. После выпитого даже стой он посреди бурана — всё равно бы не замёрз. Снег бы таял, чуть касаясь его кожи. — Это он туда уехал, оказывается. И вернётся видимо, через месяц. Под конец фразы его голос предательски потускнел. Жалко и печально, настолько, что он всерьёз подумал отобрать назад флягу и сделать ещё пару-тройку глотков. Или осушить уж полностью. Месяц до ненужной ему свадьбы, в самом деле? Это же так мало. И хуже было то, что он не мог ведь ничего сделать. Да, генерал, да толку что, раз уж отец право имеет отдать его первому попросившему? Теперь вместе с ядовитой жалостью к себе по языку расползлась горечь от понимания и предательства. — Месяц? Он поднял голову, глядя на озадаченную Арлекино, и кивнул. Она нахмурилась. — Я думала, что приём отчасти для объявления даты свадьбы. Что уже вот-вот. — Месяц это ничтожно мало, — проворчал Тарталья, кривясь. Что он успеет? А что он вообще должен успеть? Съездить во дворец Царицы, где и так все, видимо, об этом треплются, и сказать: «Простите, Ваше Величество, я клятву назад забираю, меня ждёт муж и я уезжаю на юго-запад»? Чушь же. — Так-то оно так, однако… — хмурость пропала с её лица внезапно, сменившись ещё большей неожиданностью — хоть и тенью, а тенью искренней забавы. Мимолётом, так, во взгляде мелькнуло. Можно было бы принять за игру света. Обычно Тарталья отнёсся к этому бы с подозрением. Сейчас же, после практически подаренного ему содержимого фляги в учебной комнате, где он проводил время ещё во время правления Царя, он увидел в этом нечто хорошее. Какую-то скрытую благостную весть. — Однако? — протянул он, подначивая продолжить. Арлекино молчала скорее потому, что подбирала слова, нежели для лишней интриги, и всё равно от его попытки ускорить ответ смешинка в её взгляде стала отчётливее. — Прежде, чем я отбыла из столицы, мне пришло извещение от генерала-фельдмаршала, — сказала она, позволяя себе улыбку. — А у вас тут уже как пару дней погода отвратительная, полагаю, почта задерживается. Извещение не столь срочное, но весьма важное. — Что за извещение? — Тарталья был уже готов откровенно царапать стол ногтями от нетерпения. Благо, что Арлекино проявила несвойственную ей милость. — Через три недели начинается победный тур по всей Снежной, включая завоёванные земли Нод-Края, — она усмехнулась, когда по лицу Тартальи скользнуло осознание. — За время войны развелось кое-где разбойников, нечистых на руку, ещё какие проблемы… Её Величество желает поправить ситуацию. — И я… участвую? — не до конца в силах поверить переспросил Тарталья, на что Арлекино почти разочарованно покачала головой. — Ты конечно омега, о чём помнят в армии, если честно, не все, — она прищурилась. — Но ещё ты генерал-майор. А также герой войны. Ты обязан там быть, как и весь генералитет. По приказу Её Величества. Впервые за этот длинный долгий вечер на его лице возникла искренняя, довольно усмешка. Едва ли не оскалившись, он откинулся на спинку стула, затем облегчённо и протяжно выдыхая. Будто все его тревоги разом испарились, без остатка. — А кто-нибудь говорил, как долго этот тур продлится? — спросил он, перед внутренним взором уже видя всю карту Снежной и пытаясь построить маршруты. Имеются в виду все земли, или только проблемные? Он успел пожалеть о том, что не мог быть уверен, где именно разбойничают и воруют, как Арлекино произнесла: — Около года, — помолчала, после добавив. — Может полтора? Он несдержанно и открыто весело фыркнул. Карта Снежной сменилась разгневанным лицом отца, какое теперь вызвало в нём ещё один приступ смеха, а не привычку в виде опаски. — Когда возвращаемся в столицу? — он взглянул на почему-то слишком довольную Арлекино. Её так забавляла ситуация или то, что они сумели «подружиться» за столь короткое время? То было не важно. Важность имело лишь то, что успеет случиться с женихом за эти год или полтора, пока Тарталья при исполнении будет путешествовать по родным землям. Мало ли… вдруг кому на голову рухнет сосулька не вовремя, правда же?