Сопутствующие симптомы

Уилсон оставляет Хаусу возможность самому справляться с тем, чтобы сообщить всем в больнице новость об их помолвке. Он знает, что Хаус просто умирает от нетерпения это сделать; к тому же это идеальная возможность для него посеять хаос, смутить Уилсона, сделать непристойные намёки и вывести из себя Кадди одновременно. Уилсон также понимает, что его не остановить, поэтому просто старается держаться в стороне, когда Хаус приходит в больницу, потому что совсем не хочет быть свидетелем того, что Хаус собирается устроить. Даже если бы там был мариачи-бэнд или выступление тигра из Лас-Вегаса, Уилсон бы не удивился. И ему не нужно присутствовать лично, потому что он знает, что получит все подробности так или иначе. Сначала в его кабинет приходят три новых стажёра, все слегка ошарашены и немного смущены, но их улыбки кажутся искренними. Катнер хлопает его по спине и поздравляет, улыбаясь от уха до уха, Тауб жмёт ему руку и говорит, что знает раввина, который не будет против провести свадьбу для однополой пары. Тринадцатая обнимает его, торжественно бормоча, что она всегда чувствовала, что они подходят друг другу, и как она рада за них обоих, потому что они действительно заслуживают друг друга. Чувство странности не покидает Уилсона: ему приходится играть роль влюблённого мужчины, которым он якобы является — но Уилсон много раз уже это отрабатывал, и вежливые улыбки и жесты расположения даются ему легко. Его слегка раздражает, как просто стажёры принимают факт того, что Хаус и он встречаются, не говоря уже о помолвке. Насколько им известно и насколько знает Уилсон — они всего лишь друзья. Так почему же им так легко поверить, что между ними что-то происходило всё это время? Чёрт, они даже не согласовали свои версии. Сколько они якобы встречаются? Только после смерти Эмбер, или история должна быть длиннее — якобы они всегда были геями и любили друг друга? Уилсону нужно выбирать более обтекаемые формулировки, прежде чем он сможет найти Хауса. Следующей его встречает Кэмерон, которая настигла его крепким объятием и искренней улыбкой. — Я всегда верила в вас двоих, — шепчет она, прижимая его ближе. Подождите, что? — Я так рада, что у вас наконец всё получилось. Теперь я могу меньше волноваться за вас обоих. — Тебе никогда не нужно было за нас волноваться, — бормочет Уилсон, поглаживая её спину, прежде чем разорвать объятие. — Мне так жаль, что ты так себя чувствовала. Кэмерон всегда была для него хорошим другом. Иметь кого-то, с кем можно разделить свою боль утраты, значило для него гораздо больше, чем выглядело со стороны. Кого-то, кто понимал, что значит потерять Эмбер. Но у Кэмерон та же проблема, что и у него — она слишком заботливая, патологически, поэтому она всегда заботилась и о Хаусе. Её нос и глаза мило сморщены, когда она улыбается ему. — Вы двое идеально подходите друг другу, — говорит она. — Мы всегда сплетничали о вас, знаешь, когда работали с Хаусом. Но это были просто шутки и догадки. Я слышала, что он назвал тебя своей второй половинкой, когда объявил о помолвке этим утром. Уилсон морщится, а Кэмерон смеётся от души. — Могло быть и хуже, — говорит она, похлопывая его по рукам. — Физических травм не было, хотя некоторые пожилые дамы, кажется, обиделись на его выражения. Это не сильно утешает Уилсона. Когда Уилсон приходит в клинику, чтобы отработать свои часы на неделю, он сталкивается с Кадди. Что-то в её осанке у стойки медсестёр говорит ему, что она ждала именно его. Он следует за ней без слов в её кабинет, слегка нервничая. Если кто и разглядит их ложь насквозь, так это Кадди. Она не только очень умна, но и знает их лучше всех, и будет самой подозрительной в этой ситуации. Им действительно следовало бы тщательнее продумать прикрытие, прежде чем так публично объявлять о помолвке. Кадди намеренно смотрит на его левую руку, когда он закрывает за ними дверь. — Так это действительно так, — говорит она задумчиво. — Сначала я была абсолютно уверена, что это просто какой-то замысловатый план для достижения бог знает чего, даже если Хаус уверял меня, что он настроен серьёзно. Но я знаю, что это точно не похоже на тебя, чтобы шутить о чём-то подобном. Разве что ты помолвлен с кем-то ещё, и Хаус просто использует шанс создать путаницу. Очевидно, она не так хорошо его знает — или, возможно, имеет к его честности больше доверия, чем следовало бы. Уилсон улыбается ей так, чтобы это выглядело искренне. — Нет, помолвка настоящая, я действительно помолвлен с Хаусом, — говорит он. — Я знаю, что это, вероятно, произошло внезапно, учитывая то, что Эмбер… Она приподнимает бровь, скрестив руки. — Можно и так сказать, — отвечает она, оценивая его взглядом сверху вниз. — Я не полностью удивлена этим, но ты прав — это немного внезапно. Уилсон пожимает плечами. Он знает, что чем больше он говорит, тем выше риск, что что-то прорвётся. Его слегка задело её признание, что это не совсем неожиданно, но он понимает, что говорить об этом сейчас нельзя. — Просто как-то получилось, — говорит он, прекрасно понимая, насколько это звучит нелепо. С другой стороны, он всегда имел привычку слишком быстро влюбляться. Может, это не так уж невероятно. — Ну, если только это не какой-то отчаянный способ отвлечь вас обоих от того, что вы потеряли, — говорит Кадди, и, когда она формулирует это так, это звучит почти правдоподобно; падение в объятия его лучшего друга впервые за пятнадцать лет, когда оба чувствуют себя уязвимыми и потерянными. Оттенок саморазрушения в этом определённо соответствует фирменным механизмам копинга Хауса. — Обещаю, что это не только ради отвлечения, — говорит Уилсон, улыбаясь ей так, чтобы это выглядело ободряюще. — Но ты знаешь, Хаус и я всегда были… близки. Мы всегда были очень похожи на пару, даже как друзья. — О, я нисколько в этом не сомневаюсь, — быстро отвечает Кадди. — Я верю, что вы двое созданы друг для друга, абсолютно. Просто момент с помолвкой кажется немного внезапным, я даже не знала, что вы официально встречались. Но, наверное, вы знаете друг друга достаточно давно, чтобы доказать, что вы неразлучны, так что брак — это, возможно, не такой уж большой шаг. Хм. Странно, как логично всё, что она говорит — почти как будто она всё продумала заранее. Неужели все, кого они знают, тоже думали об этом? Догадывались о настоящей природе их "отношений" все эти годы? Это немного тревожно, нет смысла отрицать. Он продолжает улыбаться, несмотря ни на что. — Да, ну, Хаус хотел держать это в тайне, пока мы не были бы оба готовы, — говорит он. — Знаешь ведь, чего хочет Хаус, того он и добивается. — И никто не понимает, зачем он хочет того, что хочет, — заканчивает мысль за него Кадди, качая головой. — Ладно, ну что ж. Мазель тов! — Спасибо, — отвечает Уилсон и покидает её кабинет, пока не наболтал лишнего. Возвращаясь из клиники, он натыкается на Формана и Чейза. Они оба обнимают его, как братские товарищи из футбольной команды, что не слишком естественно для Уилсона, но он подыгрывает им. — Жаль, что вы не подали нам никаких намёков, я бы хотя бы ставки сделал, — комментирует Чейз с ухмылкой. — Мальчишники будут эпичными, дружище. На лице Уилсона явно отражается тревога, и Форман быстро пытается его успокоить: — Или нет, если вы хотите, чтобы всё оставалось разумным, — говорит он дружелюбно. — И всё равно рано об этом думать. Я просто рад, что вы двигаетесь дальше, делаете то, что делает вас счастливыми. Даже если жениться на Хаусе не было самым очевидным выбором, это не имеет значения. — Ну, знаешь, — неловко смеётся Уилсон, хотя у него болит грудь. Любые разговоры о том, чтобы двигаться дальше, вызывают такую боль. Он знает, что люди хотят как лучше, но они не понимают, о чём говорят. Не так уж просто, когда в некоторые дни продолжать жизнь кажется предательством. Когда горе — это единственный способ сохранить Эмбер рядом с собой. Даже если он скажет им это, они всё равно не поймут. Он просто надеется, что такие комментарии больше не повторятся. Чейз сжимает его плечо. — Мы счастливы за тебя, — искренне говорит он. — Серьёзно, мы все счастливы. Он прищуривается и наклоняется ближе: — Если это просто шутка — моргни дважды. Уилсон смеётся. — Обещаю, нет, — отвечает он обоим. — Если бы мы хотели разыграть вас, мы бы остановились только на том, что встречаемся. Если бы они знали правду… Дальнейшее обсуждение прерывается, когда Чейза вызывают на экстренную операцию, что даёт Уилсону естественный повод попрощаться и уйти. Какое странное утро, думает он, идя к своему кабинету. Он ожидал больше открытого недоверия и меньше искренних поздравлений. С другой стороны, возможно, все просто вели себя вежливо и играли роль. Возможно, они все считают, что один или оба сошли с ума, или что-то ещё затевается, и просто ждут, когда всё прояснится. Или же они просто ожидали, что он опровергнет всё это, ведь обычно он тот, кто рушит безумные планы Хауса. Он решает больше об этом не думать. Не важно, что думают другие в больнице — мнение матери Хауса единственное, что имеет значение. Он открывает дверь в свой кабинет и с умеренным удивлением видит, что Хаус сидит в его кресле и что-то кликает на компьютере. — Последний раз я проверял, у тебя тоже есть один из этих, — говорит Уилсон, указывая на монитор. Закрывая за собой дверь, он засовывает руки в карманы халата. — Почему ты здесь, а не по другую сторону стены? — Практикуюсь для брака, когда мы будем делить всё, — отвечает Хаус, поворачивая экран так, чтобы Уилсон видел, что он делает. — И ищу свадебные торты. Знаешь, есть ли способ сделать торт алкогольным? — Во-первых, мы не будем делить всё, особенно рабочие офисные пространства, — говорит Уилсон, прекрасно понимая, что этот аргумент тщетен. Он никогда не выигрывал в этом споре. Хаус никогда не понимал настоящего значения границ. — И нет, такого способа нет. — Ну, тогда желе-шоты подойдут, — пробормотал Хаус. — А что насчёт замороженных маргарит? Думаешь, получится? — Похоже, ты больше планируешь мальчишник, чем свадьбу, — отвечает Уилсон, садясь в кресло напротив стола. — По моему опыту, существует такое понятие, как слишком много алкоголя. Лучше, чтобы все были только слегка пьяны. Хаус улыбается с наглой насмешкой. — Ты прав — не хочется, чтобы свадебная ночь пострадала из-за этанола. Ну знаешь, расширенные сосуды, вялость в мышцах, и не только в мышцах... — говорит он с раздражающим подмигиванием. — Тебе повезёт, если я вообще поцелую тебя в рот, — бурчит Уилсон, хотя затылок у него слегка пылает. — Так, теперь весь госпиталь знает о нас. Ты, должно быть, очень убедителен, ведь Чейз был единственным, кто прямо выразил сомнения насчёт нас. И Кадди — хотя она делала это более скрытно. — Кольцо было отличной деталью, — говорит Хаус. — Думаю, твои отношения с Эмбер очень помогли нашему делу. Если ты мог встречаться с женской проекцией меня, то встречаться со мной в реале уже не так уж невероятно. Или как-то так, я ещё не успел это психоанализировать. Упоминание Эмбер задевает, но Уилсон решает не обращать внимания. — Да, может, именно это так убедительно сработало, — вздыхает он. — Или может, дело в том, что наша дружба всегда была… Он не может подобрать правильное слово. Хаус, кажется, чувствует его неловкость, наконец отворачивается от компьютера и устремляет на взгляд полный своего пристального изучения. — Тебя раздражает, что все поверили мне, поверили нам, — отмечает Хаус, и Уилсон ненавидит, как легко Хаус может разложить его на части. — Ты хотел, чтобы был отпор. Ты хотел, чтобы люди думали, что ты слишком хорош для меня, слишком прям для меня. — Это не так, — возражает Уилсон. — Мне не мешает, что люди могут принять, что я не на сто процентов гетеро. — Но тебе мешает, что они могут подумать, что тебе действительно могу нравиться я, — указывает Хаус, и Уилсон удивлён, увидев проблески настоящей уязвимости; напряжение вокруг глаз, сжатые губы. Это настолько человечно, что на мгновение Уилсон не знает, что сказать. Хаус встаёт и хватает трость, а Уилсон вскакивает, чтобы остановить его, преграждая путь за столом. Они внезапно оказываются очень близко, глядя друг другу в глаза, прежде чем Хаус опускает взгляд на кончики своих туфель. — Хаус, — начинает Уилсон и внезапно ощущает желание дотронуться до него. Обычно это не разрешено в рамках их дружбы, но ситуация этого требует. Он кладёт руку Хаусу на плечо, слегка сжимая. — Я имел в виду не это. — Так что же ты имел в виду? Хаус не звучит враждебно, просто неуверенно, и Уилсон не может вспомнить, видел ли он Хауса таким раньше. Это странно. — Мне просто неприятно думать о том, как долго люди ошибочно делали выводы о нас и наших отношениях, — говорит он осторожно, надеясь, что Хаус позволит ему объяснить мысль, которую он сам ещё не успел полностью осмыслить. — У меня нет проблем с тем, кто мы есть, Хаус, или с тем, кем мы притворяемся, я просто… мне не нравится думать, что всё это время люди делали выводы о нас, даже не имея на это права. Не знаю, это заставляет меня чувствовать себя грязным, словно за мной шпионили и разложили меня по кусочкам люди, у которых не было права на это. А вишенкой на торте стали их совершенно неверные выводы. Хаус кивает, наконец встречаясь с его взглядом, подглядывая снизу из-под бровей. — Ты всегда слишком заботился о том, что думают другие, — говорит он. — У тебя патологическая потребность контролировать свой имидж. Понимаю, почему тебя расстраивает осознание того, что ты не можешь помешать людям сплетничать и строить догадки. Наверное, это должно было быть едким замечанием, но Хаус раздаёт их словно на распродаже, поэтому Уилсона это особо не задевает. — Вероятно, — говорит он и опускает руку с плеча Хауса. — Но обещаю, это никак не связано с тобой. Мне не мешает, что люди могут подумать, что мы подходим друг другу как пара. Как ты сказал, ты очень похож на Эмбер — волосатее, более ограничен, более раздражающий, и менее красивый, но даже так… — Да, да, понял, — перебивает Хаус, закатывая глаза и с тростью давая знак Уилсону отойти в сторону. Напряжение рассосалось, и Уилсон решает, что безопасно отпустить Хауса. Он делает шаг в сторону, а Хаус направляется к двери. — Но нельзя притворяться, что мои поп-культурные отсылки хуже твоих, — говорит Хаус в ответ, пока тянет дверь на себя. Его раздражающая улыбка возвращается. — И я остроумнее и с меньшей вероятностью съем тебя после секса. — Какая-то вероятность всё же остаётся, — шутливо отвечает Уилсон, и смех Хауса становится доказательством того, что между ними всё в порядке. *** Они обсуждают детали их "фиктивных" отношений поздно ночью за контейнерами с тайской едой на вынос. Уилсон просто хочет это завершить, чтобы их не поймали во лжи, а Хаус, кажется, получает от всего этого огромное удовольствие. Уилсон на мгновение задумывается, не слишком ли долго Хаус был одинок, если ему так весело просто придумывать историю отношений. — В общем, суть в том, что у нас что-то было, пока я разводился с Джули, потом мы решили, что это не сработает, я встречался с Эмбер, а после того как мы помирились, решили дать этому ещё один шанс, — суммирует Уилсон, подчёркивая ключевые моменты палочками для еды. — Думаю, звучит правдоподобно. — Да, потому что после нескольких месяцев разлуки мы поняли, что больше не можем терпеть это, — протянул Хаус, хлопая ресницами, как героиня в мыльной опере. — Мы созданы друг для друга, несмотря ни на что! — Шансы бы сильно выросли, если бы ты не был таким козлом, — бормочет Уилсон, отталкивая руку Хауса, пытающуюся стащить немного лапши в соусе из его контейнера. — И нам нужна причина, почему мы никому ничего не говорили? Хаус набивает рот лапшой и громко жует, обдумывая. — Не думаю, — говорит он, проглотив. — Мы оба слишком зажаты, в шкафу или как там это называется. Может, это и было причиной, почему ты тогда всё закончил — не мог больше быть грязной маленькой тайной. Уилсон хотел бы возразить, но это слишком логично. Как бы они ни выкручивались, они будут выглядеть эмоционально ущербными идиотами — что, возможно, не так уж далеко от истины. Тем не менее, немного задевает. — Ладно, — уступает он. — Думаю, это сработает. Хаус мудро кивает. — Ты, наверное, можешь винить меня в том, что твой брак с Джули не удался, — говорит он с той самодовольной уверенностью, которую довёл до совершенства. — Чёрт, ты даже можешь винить меня в конце твоего второго брака. Знаю, что Бонни это делает. — Давай не будем открывать эту банку червей, ладно? — бормочет Уилсон, уныло тыкая вилкой в кусок курицы. — Я не хочу переписывать всю историю своих отношений, чтобы она вращалась вокруг моих подавленных чувств к тебе. Хаус задумывается на мгновение, затем снова кивает. — Ладно, думаю, я не могу реально претендовать на все твои неудачи как мужа, — усмехается он, а Уилсон устало проводит рукой по лицу. Они увлекаются просмотром фильма, но Хаус возвращается к теме, когда идут финальные титры. — Итак, когда мы собираемся рассказать об этом нашим родителям? — спрашивает он так спокойно, что Уилсон понимает: это притворство. Хаус никогда не бывает настолько равнодушным — всё, что он делает, о чём говорит, он делает с интенсивностью тысячи раскалённых солнц. Это Хаус проявляет заботу; он пытается понять, как Уилсон относится к этой теме. — Скорее раньше, чем позже, — отвечает Уилсон, пожимая плечами. — Нужно это сделать, так что смысла откладывать нет. Думаю, я позвоню родителям завтра. Хаус смотрит на него. — Нужно, чтобы я держал тебя за руку, пока будешь это делать? — спрашивает он, и лишь укус нижней губы выдаёт, насколько он нервничает из-за ответа Уилсона. Уилсон похлопал его по колену. — Я справлюсь, — сказал он грубовато, отталкиваясь от дивана. Ему хочется пить — они явно перестарались с солью в ресторане. Три из пяти звёзд. — Тебе же просто нужно сосредоточиться на звонке маме. — Ага, — пробормотал Хаус, и Уилсон уловил в этом серьезное напряжение, но решил не поднимать тему. Ему любопытно, как Хаус справится с этим, так что сейчас не стоит давить. К тому же, он особо не беспокоится за него — Блайт Хаус добрая и заботливая женщина, которая любит своего единственного сына всей душой. Кажется, она готова закрывать глаза на его недостатки и видеть в нём лучшее, что Уилсону трудно понять. Она не устроит истерику из-за этого. Уилсон задумывается, каким бы Хаус был, если бы воспитывался только матерью. Возможно, безусловная любовь Блайт смогла бы взрастить и сохранить более нежные стороны личности Хауса и дать ему более развитую способность к значимым связям с другими. А может, её готовность не замечать его многочисленные недостатки лишь позволила бы им усугубиться. Уилсон качает головой, идя на кухню. Он знает, что не стоит увязать в этих бесполезных умозрительных ловушках. — Хочешь ещё пива? — О, дорогой, ты меня совсем распаляешь! Чересчур приторный тон в голосе Хауса заставил Уилсона нахмуриться. *** Несмотря на показное спокойствие накануне, на следующий день Уилсон обнаруживает, что мечется по квартире Эмбер, пытаясь набраться смелости и позвонить матери. Он не то чтобы ожидает истерики, но, с другой стороны, он слышал достаточно историй — стопроцентной уверенности не бывает никогда. Да и не сказать, что он вообще так уж близок со своей семьёй, но всё равно. Ему хотелось бы остаться с ними в нормальных отношениях. Глубоко вдохнув, он собирается с духом и нажимает кнопку вызова. Мама берёт трубку почти сразу, как всегда. — Джеймс, — говорит она мягким, радостным голосом. — Какой приятный сюрприз! Как ты, дорогой? — Я… в порядке, — выбирает ответ Уилсон, продолжая ходить взад‑вперёд за диваном. — Как там все? Как ты, мам? — Всё по‑старому, — отвечает она — как отвечает всегда. — У отца снова проблемы с давлением, знаешь ведь, но он отказывается слушать врачей и снижать потребление соли! Упрямый старый дурак, честное слово. Может, ты бы с ним поговорил, он, возможно, тебя послушает. Ты же всё‑таки врач. Последнюю фразу она произносит с гордостью — она всегда ужасно им гордилась. Хороший еврейский мальчик, вполне достойный того, чтобы хвастаться им в синагоге. Это радует Уилсона, даже если ему неловко в этом признаться. — Сомневаюсь, — отвечает он. — Я могу быть врачом и заведующим отделением, но для него я всё равно просто его ребёнок. — Наверное, ты прав, — смеётся она. — Так зачем ты позвонил, Джеймс? Ты ведь больше не звонишь просто поболтать. Ты хочешь мне что‑то сказать? Он слегка морщится. — Прости, мам, — говорит он. — Просто жизнь мешает, сама знаешь, работа, всё так суматошно… — Я знаю, милый, — отвечает она. — Я просто отметила. И ведь она действительно не ошибается. — Ну… есть кое‑что, — начинает Уилсон, опуская взгляд на золотое кольцо на пальце, водя по нему подушечкой большого пальца. Безмолвная молитва — пусть даже ревнивому и гневному богу. — Я, э‑э… это может тебя немного шокировать, но я… я собираюсь жениться, мам. К её чести, ошеломлённая пауза длится недолго. — Правда? Вот это неожиданность, — говорит она, и Уилсон слышит, как она изо всех сил старается держать голос ровным. — Я даже не знала, что ты снова с кем‑то встречаешься. — Да, ну… это всё… как бы давно назревало, — бормочет Уилсон, потирая лоб. Боже, он чувствует себя таким идиотом. Он внутренне собирается, как перед тем, как сообщить терминальному пациенту плохие новости. Надо просто сказать это. — Мы очень давно друзья, и просто… сейчас всё встало на свои места. Он слышит, как она цокает языком — так она делает, когда напряжённо о чём‑то думает. — Друг? Кто она? Я даже не могу никого вспомнить… Это твоя начальница, Джеймс? Она, конечно, прекрасная женщина, но ты уверен... — Это не Лиза, — перебивает её Уилсон. — Это… — это не сложнее, чем сказать родителям ребёнка, что он умрёт от рака, и ничего нельзя сделать. Всё нормально. — Тут скорее даже не жениться... Это Хаус, мам. Грегори Хаус. Ты его помнишь, вы ведь встречались. Любой, кто имел сомнительную честь познакомиться с Грегори Хаусом, запомнит это на всю оставшуюся жизнь. Он умеет производить неизгладимое впечатление. — Милый… — он слышит, как она резко вдыхает, а затем очень медленно выдыхает. Наверное, техника с занятий йогой. — Я имею в виду… это, конечно… новости. И я бы солгала, если бы сказала, что ожидала такого, но, наверное… наверное, в этом есть смысл. Главное, чтобы ты был счастлив, Джеймс. Он делает тебя счастливым? Уилсон чуть не смеётся, но тут же чувствует вину за это. Почему это кажется абсурдным — задавать такой вопрос о Хаусе? Хаус — придурок даже в хорошие дни, но он не плохой человек. Сложный, манипулятивный и часто эмоционально недоступный — да, но не плохой. Если бы Хаус на самом деле встречался с кем-то, конечно же, он бы делал всё возможное, чтобы этот человек был счастлив. — Он мой лучший друг, — говорит он, улыбаясь, хотя мама этого не видит. — Почти два десятка лет уже. Он самый блестящий врач, которого я когда-либо встречал. Он смешной, обаятельный, и у него самый захватывающий ум на свете. И он не остановится ни перед чем, чтобы убедиться, что я счастлив. В памяти всплывает Хаус, привязанный к кушетке, чтобы его мозг подвергли электрошоку ради диагностики Эмбер. Хаус на полу грязного городского автобуса, лишь чтобы выяснить, что Эмбер тоже была в аварии. Кто ещё на этой земле сделал бы всё это ради него? Уилсон вынужден отвести телефон от рта, чтобы мама не услышала, как дрожит его дыхание. — Да, я помню его. Кажется, что его нужно сначала узнать, чтобы понять, какой он замечательный человек, — тихо говорит она. — Я счастлива за тебя, милый, правда. Я рада, что ты мне позвонил. И не переживай за отца, я сообщу ему сама, и не позволю ему звонить тебе, пока не буду уверена, что он не выставит себя дураком. — Спасибо, мам, — с трудом выдавливает Уилсон и завершает звонок с обещанием звонить ей чаще. Когда он убирает телефон, он замечает, что у него влажные щеки. Он действительно ещё больше обязан Хаусу, чем думал. Позже в тот же день, когда он приходит в больницу, Хаус врывается в его кабинет, словно на миссию. Его взгляд — как лазерная указка, он мгновенно фиксируется на Уилсоне, брови сдвинуты, рот сжат в тонкую линию. Уилсон содрогается — вот каково это, когда тебя преследуют ради забавы. — Ну? — Уилсон спокойно улыбается. — Ну что? — спрашивает он, постукивая ручкой по столу и наклоняя голову. Хмурое выражение Хауса лишь усиливается. — Не играй со мной, милый, — обвиняет он, угрожающе размахивая тростью. — Это работает только на Кадди, и то только когда у неё овуляция. — Ой-вей, — вздыхает Уилсон. — Надо было сказать мне это, когда я договаривался о повышении с ней. Я бы лучше рассчитал время, если бы знал, что у меня есть такое секретное оружие. Углы рта Хауса поднимаются, хотя он пытается сохранять видимость огорчения. — Но ты не знаешь её цикл, — замечает он, садясь напротив Уилсона. — Шансы были бы против тебя, скорее всего, ты бы всё испортил. Видишь ли, в лютеиновой фазе она смертельно аллергична к такому. Вероятность успеха была бы крайне мала, почти наверняка ты бы провалил момент. — Хм, — говорит Уилсон, потому что ничего другого не приходит в голову. Хаус действительно оказывает такое влияние на людей. Хаус кладёт трость на колени и устраивается в кресле поудобнее. — Ну… как разговор с твоими родителями прошёл? Уже отреклись от тебя? — спрашивает он, снова стараясь выглядеть непринуждённо, хотя напряжение в нём всё равно ощущается. Уилсон мог бы обмануть его, подыграть, соврать — но после того звонка у него необычайно тёплое чувство к своему лучшему другу, который теперь стал женихом. — Нет, мама восприняла всё довольно спокойно, — честно отвечает он, и видит, как плечи Хауса расслабляются. — Она сказала, что рада за меня. Наверняка сейчас все переживают, но думаю, всё прошло довольно хорошо. — Это хорошо, — говорит Хаус. Долгая пауза после этого, однако, говорит больше любых слов. — Твоя мама не будет на тебя злиться, — говорит Уилсон, когда становится ясно, что Хаус мучительно подбирает слова, чтобы избежать самой важной темы. — Ты её единственный сын, и она любит тебя. Всё будет в порядке. — Ага, конечно, — пробормотал Хаус, а потом делает то, что почти буквально позволяет неприятной теме соскользнуть с него, и перескакивает на что-то совершенно другое. — Так или иначе, теперь это уже традиция: я организую твой мальчишник, и мне кажется, это будет чертовски смешно, если мы всё-таки его проведём. Можно даже совместно, как весело было бы! Экономия на стриптизёрах, по крайней мере, и, думаю, мы всё равно пригласим тех же людей. Уилсон мог бы сказать многое — он до сих пор ярко помнит свой последний мальчишник, несмотря на выпитое в ту ночь количество алкоголя. Полное отсутствие стыда у Хауса означает, что он умеет устраивать хорошие вечеринки, но это всегда вечеринки уровня студенческого братства. И, если честно, вряд ли кому-то ещё, кроме Чейза, это понравилось бы. Но Уилсон не уверен, что переживёт повторение так скоро. Он понимает, что озвучивание своих опасений лишь подстегнёт Хауса, поэтому ограничивается закатыванием глаз и покачиванием головой. — Ладно, хорошо, — говорит он, поворачиваясь обратно к компьютеру и лихорадочно кликая по абсолютно ничему. — Рад, что у тебя приоритеты в порядке. — Ну, с чего-то же надо начинать планирование, — замечает Хаус и встаёт. Он двигается более скованно, чем обычно, отмечает Уилсон, белеют костяшки пальцев, когда Хаус сильнее опирается на трость. Это может быть просто тревогой из-за звонка матери. А может быть, дело в том, что Хаус заботится о себе так же, как устраивает вечеринки — с безрассудным азартом человека, моложе его лет на двадцать, который ещё не сталкивался с угрозой смертности. Уилсон откладывает это в сторону, чтобы обдумать позже, хотя видеть Хауса, который не умеет скрывать боль, тревожит его. Хаус тянется к дверной ручке, но затем останавливается, плечи у него опущены, глаза насторожены, и он поворачивает голову к Уилсону. — Твоя мама… Она правда сказала, что рада за тебя? Уилсон моргает, сжав губы. — Да, сказала, — отвечает он, немного удивлённый, что разговор снова вернулся к этой теме. — Почему спрашиваешь? Хаус опускает взгляд, потом снова поднимает его на Уилсона, сжимая и разжимая челюсть. Уилсон держит лицо спокойно, предчувствуя, что следующее слово Хауса будет важным. Он не разочарован. — Что ты ей сказал, чтобы она так ответила? — спрашивает Хаус серьёзно. — Я встречал её всего пару раз, и никогда особо не старался произвести хорошее впечатление. А я почти уверен, что за эти годы она слышала обо мне от тебя не слишком лестные вещи. Уилсон стучит ручкой по столу. Опять перед ним выбор. Он мог бы солгать. Это было бы забавно, конечно. Но ведь для Хауса необычно заботиться о том, что кто-то о нём думает. Сейчас не время подшучивать над ним. Последнее, чего он хочет, — это отбить у Хауса желание заботиться. — Не волнуйся, я не вдавался в подробности нашей дружбы, — говорит он, улыбаясь, чтобы успокоить Хауса. — По крайней мере, в плохие моменты я её не посвящал. — Он откашливается, играя ручкой. — Я просто сказал ей, что ты мой лучший друг, и что я восхищаюсь твоим умом. Что ты остроумен, гениален, и что ты… что ты был готов рискнуть всем этим. Ради меня. Хаус задерживает взгляд на нём на мгновение, а потом марширует из его кабинета, не подав признаков, что слышал Уилсона. Но Уилсон знает, что он слышал. Они не обсуждают такие вещи — но, возможно, пришло время, чтобы Хаус знал, что по крайней мере Уилсон думает об этом. Он возвращается к экрану, но долго не может сосредоточиться на работе. *** На несколько дней всё как будто успокаивается. Уилсон проводит 24 часа на дежурстве — время от времени ужасно скучное, а порой невыносимо хаотичное, — и почти не видит Хауса. Он возвращается домой в квартиру Эмбер, смертельно уставший, и еле продирается через рутину: ест остатки еды, принимает душ, смотрит какой-то запутанный телевизионный конкурс минут сорок пять, а потом забирается в постель. — Я скучаю по тебе, — тихо шепчет он, даже когда сон уже начинает его охватывать. — Я так скучаю… Быть помолвленным с кем-то, кто не ты, странно, но ещё страннее, что это Хаус. А мы всё ещё должны планировать свадьбу, и… это неправильно, что я не смог жениться на тебе. Он мягко гладит её подушку и почти чувствует, как её тепло ещё остаётся. В обычные дни горе уже не то, что раньше. Оно стало легче, как все говорили, что будет. Но даже в такие хорошие дни ему ужасно не хватает её. Ему всё ещё крутит живот, когда он возвращается домой, а её там нет, чтобы выслушать, как прошёл день, рассказать о своём. Чтобы поцеловать его, подразнить, посмеяться вместе. Разговор с ней таким образом — совсем не то же самое. Конечно, нет. Но когда он это делает, кажется, что на мгновение завеса между мёртвыми и живыми становится тоньше, почти прозрачной — и он может увидеть её яснее, вспомнить её запах, почувствовать шелковистые пряди волос между пальцами. Его терапевт советовал так делать и сказал, что это может помочь. Но иногда Уилсон боится, что держит её взаперти — что она та, кто не может двигаться дальше, пока он тянет её обратно, ближе к живым. Конечно, это бессмысленно. Его раввин точно бы не согласился, и Уилсон прекрасно понимает, что сказал бы Хаус. Но, возможно, смысла и не требуется. — На углу открыли новый ресторан, — тихо бормочет он, чувствуя, как сознание постепенно растворяется. — Мне кажется, тебе бы он понравился, прям твоя атмосфера. Может, как-нибудь я возьму туда Хауса, хочу попробовать, и нам нужно начать вести себя как пара… Представляешь? Я и Хаус… Он не успевает закончить мысль, как, наконец, погружается в глубокий сон без сновидений. Вернувшись в больницу после дежурства и отдохнув, он сразу ощущает, что что-то не так. Это его бесполезное шестое чувство, его радар Хауса, способность чувствовать, когда вся больница приходит в хаос из-за выходок Хауса. Потрясающе, сколько разрушений способен натворить один единственный дисфункциональный доктор, но Хаус уникален во всём. Возможно, это новая медсестра, которая, кажется, сдерживает слёзы. Возможно, это косые взгляды сотрудников, когда он идёт через атриум к лифтам. — Я не смотритель Хауса, — хочется сказать ему, — но если раньше это было тщетно, то сейчас уж точно. Он стал заметно и неоспоримо вовлечён во всё, что делает Хаус. Не побочный ущерб, а невольный соучастник, со-злодей, который здесь только потому, что вынужден. Водитель машины для побега с места ограбления. Но он всегда считал свою дружбу с Хаусом этической ответственностью. Ничего на самом деле не изменилось, даже если тяжесть этого знания теперь давит на его плечи чуть сильнее. Он едва успевает дойти до кабинета Хауса, как сталкивается с Таубом прямо у выхода из лифта. Тауб выглядит немного растерянным — очевидно, он ещё в вчерашней одежде и кажется усталым. Сложный случай, значит. — Долгая ночь? — приветливо спрашивает Уилсон, улыбаясь ему. Тауб с усилием выдыхает через нос и качает головой. Уилсон сочувственно хмурится. — Так плохо, да? — Дело не в том, что случай очень сложный, — говорит Тауб, немного раздражённо, прежде чем взять себя в руки. Напряжение на его лице выдаёт усилия удержать спокойствие. — Это Хаус. Его что-то явно раздражает, и он вымещает это на нас. Я всю ночь делал ненужные тесты, которые он приказал, а утром он сказал, что я идиот, что их сделал! То, что Тауб так расстроен, — плохой знак. Уилсон на мгновение задумывается, где остальные члены команды, но это уже не важно. Картина ясна. — Это… злодейство даже для него, — говорит он Таубу с извиняющейся улыбкой, качая головой. — О чём случай? Тауб пожимает плечами, полностью подавленный. — Просто двадцатипятилетний спортсмен с лёгочной эмболией и почечной недостаточностью без видимой причины, — говорит он. — Поверь, мы пытались понять, что в этом пациенте так раздражает Хауса, но дело не в нём. — Он делает паузу, взгляд вновь устремляется на Уилсона с повышенной интенсивностью. — Но, наверное, ты понимаешь, почему он расстроен. Или он не говорит с тобой на работе, когда тебя там нет? Верно — чёрт, Уилсон совсем забыл. Он смущённо улыбается Таубу и трёт затылок. — Ну, Хаус… он так увлекается своей работой, — говорит он скупо. — Как ты можешь себе представить, он и так не особо разговорчивый. Тысячи интимных деталей, которые составляют отношения. Это серьёзная работа — выдумывать их из воздуха и изображать безумную любовь, когда это далеко от правды. Но у Уилсона есть одно преимущество: умение лгать; если он постарается, даже Хаус не сможет поймать его на этом, а коллеги Хауса слишком высоко его ценят, чтобы усомниться. Уголок рта Тауба слегка поднимается. — Я серьёзно не понимаю, что ты в нём находишь, — говорит он откровенно. — Я уважаю его как доктора, и думаю, что он делает меня лучше как врача, но как человек? Он — ходячая мигрень, вот кто он. — Я прекрасно осведомлён о его недостатках, — дипломатично отвечает Уилсон, и Тауб примирительно хлопает его по руке, прежде чем зайти в лифт, бормоча о том, как ему нужен душ. Уилсон одним движением руки трёт глаза, а затем идёт к кабинету Хауса и толкает дверь. Хаус сутулится за своим столом, лоб покоится на ладонях, и глаза у него затуманены, когда он смотрит на Уилсона. Щетина гуще обычного, и он выглядит измождённым, что обычно значит, что последние пару дней он жил только на кофе и бурбоне. Его взгляд почти безэмоционален — Уилсон знает, что это всего лишь спешно натянутая маска, чтобы скрыть, что скрывается под ней. Уилсон останавливается посреди кабинета и смотрит на своего чёртового жениха с поднятыми бровями, молча задавая вопрос: «Что, чёрт возьми, с тобой теперь?» — Милый, я так рад тебя видеть, — саркастично мурлычет Хаус. — Подойди, поцелуй меня. — Нет, спасибо, — отвечает Уилсон, делая широкое движение рукой вокруг них. — Нет смысла, если никто не наблюдает. Хаус откидывается в кресле, но Уилсон не пропускает, как он морщится. — Нога беспокоит? — спрашивает он ровным тоном. — Надеюсь, мой блокнот для сценариев там, где я его оставил. Хаус закатывает глаза. — Да брось, серьёзно — я твой блокнот годами не трогал, — говорит он в защитной манере. — Катнер дал мне ещё таблетки. — А почему ты вдруг считаешь, что тебе так больно? — спрашивает Уилсон, замечая, как верхняя губа Хауса почти непроизвольно искривляется в рык. Он попал в точку. — Всё, что ты хочешь сказать, можешь засунуть себе в задницу, — говорит Хаус и встаёт, хотя явно с меньшей силой и скоростью, чем хотел бы. — Потому что что бы ты ни собирался раскрыть о моей психике, мне это неинтересно. Если бы я хотел слушать банальные вещи от интернет-психологов, я бы женился на психоаналитике. — Понятно, — говорит Уилсон, наблюдая, как Хаус пытается удержать равновесие, натягивая куртку. — Ну, я не считаю это откровением, когда мы оба знаем, почему ты так разозлён. Я правильно понимаю, ты ещё не звонил маме? Хаус фыркает и, хромая, проходит мимо Уилсона с перекошенной походкой. — Мы ещё даже не сказали «да», а ты уже меня пилишь, — бурчит он. — Наверное, это то, что я получаю за то, что стал четвёртой женушкой. В резком порыве раздражения Уилсон разворачивается и хватает Хауса за локоть, чтобы остановить его. Хаус спотыкается и вынужден перенести вес на больную ногу, чтобы не упасть, и даже Уилсон ощущает, как Хаус напрягается и дрожит, когда волна боли проходит через него. И ему жаль — как всегда, всякий раз, когда Хаус страдает. Наверное, поэтому он продолжает выписывать те рецепты на викодин. Уилсон отбрасывает чувство вины, прежде чем Хаус сможет увидеть это в его глазах. Он делает это не потому что хочет — он делает это, потому что должен. — Хаус, — говорит он строго, удерживая хватку, чтобы Хаус не вырвался. — Почему тебе так страшно позвонить маме и рассказать? Ты же знал, что это придётся сделать рано или поздно, с тех пор как предложил мне весь этот план. Почему теперь ты вдруг так тревожен? Хаус сверлит его взглядом, а потом отворачивается. Он выглядит так расстроенным, что Уилсон почти хочет отпустить это, чтобы избавить его от дискомфорта. Ему приходится стиснуть зубы, чтобы удержаться. — Я только что понял, что, возможно, неправильно рассчитал её реакцию, — бормочет Хаус, и Уилсон чуть не закатывает глаза. Конечно, Хаус пытается справиться с этим через упрощённую рациональность, как с математической задачей. — Как именно? — спрашивает Уилсон, не отпуская его. — Что изменилось? Хаус едва заметно пожимает плечами. — Я просто начал задумываться, может, она согласилась бы с моим отцом больше, чем я думал, — тихо говорит он. — Мой отец, как ты, наверное, догадался, был категорически против всего "неправильного". Армия была всей его жизнью, так что, конечно, он был таким. Он особо не говорил об этом, потому что считал это мерзким, но когда говорил — его мнение было кристально ясным. Уилсон нисколько не удивлён, но чувствует, что тут есть что-то ещё. Когда он молчит, Хаус коротко смотрит на него и продолжает: — Когда ты сказал, что твоя мама рада за нас… я вспомнил время, когда я хотел сказать своей матери, что люблю мальчиков так же, как и девочек, — Хаус говорит так тихо, что Уилсону приходится наклониться, чтобы расслышать каждое слово. — Я тогда учился в старшей школе и имел наивную мечту, что она отреагирует так же, как твоя мама. Это что-то новое — Уилсон редко слышал, чтобы Хаус признавался, что когда-то жаждал чьего-либо одобрения и принятия, даже в детстве. — Почему не сказал? — спрашивает Уилсон, чтобы побудить Хауса продолжать. — Что тебя остановило? — Сын друга моего отца был пойман за шалостями с другим ребёнком военной семьи, — говорит Хаус. Его ярко-голубые глаза будто пылают изнутри чувством, которое Уилсон не знает, как назвать. — Отец пришёл домой и рассказал нам за ужином. Сказал, что друг выгнал своего сына, и долго рассуждал о том, что это единственно правильное решение. А моя мать… просто молчала. Сидела и ни слова не сказала. И Уилсон может представить себе это — как тяжело это молчание давило на сердце Хауса тогда. Как он, наверное, представлял себя на месте того мальчика, как думал, что та же участь постигнет и его, если он когда-либо решится заговорить. Такой страх — страх, который заставляет прятать своё истинное "я" — оставляет глубокий шрам на душе. Уилсон понимает только малую часть этого, потому что ему не приходилось "выходить из шкафа" перед родителями. Это не имело значения, ведь он всё равно встречался с женщинами. Но Хаус хотел и не смог. И несмотря на то, как холодно Хаус порой притворяется, он заботится о матери. Любит её, Уилсон это знает. — Я не думаю, что она отреагирует плохо, — серьёзно говорит Уилсон. — И думаю, что тогда она молчала просто потому, что считала правильным не спорить с твоим отцом. Наверное, она не осознавала, что напротив неё сидит кто-то, кому нужно было услышать её защиту другого ребенка. Когда Уилсон общался с Блайт, она казалась очень приятной женщиной. Много улыбается, относится к своему мизантропичному сыну с доброй улыбкой и любовным пониманием. Но она не наивна — кажется, она знает сына лучше, чем Хаус думает, даже если придаёт его недостаткам положительный оттенок. Угадает ли она когда-нибудь, что Хаус не гетеро? Скорее всего, нет. Но Уилсон верит в неё — очевидно, больше, чем сам Хаус. — Если хочешь, я могу позвонить ей, — предлагает он, прежде чем осознаёт, что делает. Опять эта опека — он одергивает себя. Хаус взрослый человек, он должен справиться сам — это его план, в конце концов. Но Уилсон готов помочь, если это значит, что Хаус больше не будет страдать. — Если я сообщу ей, и она отреагирует плохо, я могу просто… сказать, что это была шутка, или тест. Ставка, может быть, — он даёт Хаусу маленькую улыбку. — Ты можешь сказать ей, что это была моя идея, чтобы она могла злиться на меня, а не на тебя. Хаус фыркает, но это почти похоже на смех. Он освобождается от хватки Уилсона, который только сейчас понимает, что всё ещё держит его. Он отпускает с неловким смешком, делая шаг назад — интимность их близости вдруг становится слишком ощутимой. На мгновение Уилсон вспоминает, как это было — целовать Хауса, как это было — быть так близко к нему. Но тут же отбрасывает эти мысли. Хаус внимательно смотрит на него с такой интенсивностью, что любой другой человек бы зашевелился от напряжения, но Уилсон давно к этому привык. Он просто встречает взгляд, скрестив руки на груди. — Я позвоню ей, — бормочет Хаус. Уилсон не понимает, что именно заставило его принять это решение, и не спрашивает. — Но можем сначала позавтракать? Я пришёл рано, потому что Тауб меня вызвал, и я ещё даже кофе не пил. — Конечно, — улыбается Уилсон, и они оба выходят. Уилсон держит дверь для Хауса, а потом идёт рядом с ним — это словно дыхание, просто и естественно. Но может быть, это потому, что тепло Хауса всё ещё ощущается в пальцах Уилсона, или просто из-за желания снова увидеть его улыбку. Может, это просто привычка, годы шуток друг над другом. Какова бы ни была настоящая причина, Уилсон протягивает руку к левой руке Хауса и переплетает пальцы, прежде чем Хаус успевает выдернуть руку. Их руки удивительно подходят друг другу, отмечает Уилсон — обе широкие и сильные, с длинными пальцами, и рука Хауса просто плотная и тёплая. Он покачивает их руками из стороны в сторону, потом смотрит на Хауса с игривой улыбкой и ликует, увидев на лице друга улыбку и лёгкое веселье. — Даже если бы я был влюблён в тебя, я бы не держался за руки вот так, — драматично шепчет Хаус, когда они идут к лифтам. — Мы, типа, на тридцать лет слишком старше для этого. — Да, но я устал быть твоей грязной маленькой тайной, помнишь, — шепчет Уилсон в ответ с игривым подмигиванием. — Так что я просто пользуюсь тем, что наши отношения наконец официальны и публичны. Хаус смеётся, и этого достаточно — именно этого хотел Уилсон. *** Уилсон лежит в кровати той ночью, свернувшись на боку, руки сложены под подушкой. — Я скучал по тебе, — шепчет он. Это всегда первое, о чём он думает, когда говорит с Эмбер. — Сегодня… день был… вроде нормальный. Он некоторое время размышляет в тишине. — Я пообедал сэндвичем с чипсами, — продолжает он. — А на ужин приготовил спагетти. Потом после работы пробежался, и рад, что сделал это. Приятно было просто пошевелить телом, немного запыхаться. Надо бы делать это чаще. Так легко представить её рядом; её блондинистые волосы, раскинувшиеся по подушке, улыбка с кроличьими зубками, её прикосновение к его руке. Уилсон моргает — и образ исчезает. — Хаус снова заскулил, — тихо вздыхает он. — Боль сильнее обычного, потому что он расстроен — я понимаю. Ему не привычно делиться деталями своей жизни с родителями. Он бы сказал, что это потому, что не хочет, чтобы они вмешивались, что это их не касается, но я думаю, что это просто ещё один способ отгородиться, чтобы не пострадать. — Он тихо вздыхает. — Я только надеюсь, что я был прав насчёт его мамы. Я верю в неё. Но я должен признать — я теряю всё уважение к его отцу. Подумать только, что он бы выбросил Хауса на улицу, если бы узнал… Эта мысль заставляет Уилсона вздрогнуть. Он никогда не видел фото Хауса подростком, но может представить себе этого длинного и упрямого парня. И это почему-то вызывает у него тёплое чувство. Эмбер бы не разделила этого, но она бы сочувствовала тому, через что прошёл Хаус. Уилсон осознаёт, что всё время водит кончиком большого пальца по кольцу — носить его уже стало привычкой, настолько, что он не снимает его даже когда один. Забавно. — Думаю, я делаю это по правильным причинам. Она бы тоже это поняла. *** Хаус не появляется в своём офисе до тех пор, пока почти не наступает время уходить домой. Он влетает через дверь на балкон с большой помпой — значит, настроение у него хорошее. Уилсон поднимает взгляд от бумаг с улыбкой и наблюдает, как Хаус бросается на низкий диван и закидывает ноги на журнальный столик. Приятно видеть Хауса таким. Облегчение приходит сразу — Хаус, как книга с открытыми страницами, когда его понимаешь. Глаза Хауса сверкают. — Я перешёл ко второй фазе моего грандиозного плана, — гордо заявляет он. — А именно — планирование свадьбы как можно скорее. Или может, нам лучше сбежать и пожениться тайно — у тебя же есть опыт такого, не так ли? — Значит, ты рассказал маме? — спрашивает Уилсон. Хаус энергично кивает. — Рассказал — и знаешь что? — Хаус закатывает глаза, показывая, как ему было тяжело слушать это. — Она сделала всё возможное, чтобы быть мамой года. Убедила, что любит меня несмотря ни на что, и что для неё главное — моё счастье. Она ещё долго говорила о том, как всегда тебя любила и как рада, что теперь ты официальный зять. Твой шарм, по-видимому, действует на женщин любого возраста, Джимми. — Всё, что мне нужно было сделать, чтобы она меня полюбила, — это отвечать на её звонки, чего её собственный сын не делает, — говорит Уилсон едко, но для Хауса это словно с гуся вода. — Ну что ж, пора засучить рукава — хотя это твой естественный стиль, но это фигура речи, понимаешь? — продолжает Хаус. — Понимаю, — перебивает Уилсон. — И нет, я не думаю, что тайная свадьба — это выход. Я не думаю, что твоя мама сомневается в нас, но если бы сомневалась, наша побеговая свадьба только подкрепила бы её сомнения. Нам нужна нормальная свадьба. — Да, пожалуй, ты прав, — бурчит Хаус, немного приподнимая верхнюю губу в тревоге. — Как думаешь, Тринадцатая согласится быть моим шафером? Идея заставляет Уилсона усмехнуться. — Думаю, она может согласиться, если ты попросишь аккуратно, — говорит он через мгновение раздумий. Это немного странно — ещё тогда, когда Хаус встречался со Стейси, Уилсон всегда представлял себя шафером на их свадьбе. Конечно, он знал, что Хаус не из тех, кто женится, но если бы какая-то женщина смогла уговорить Хауса пожениться, место Уилсона было бы рядом, с кольцом и готовым произнести трогательную, но язвительно-остроумную речь на приёме. Теперь ему придётся готовить эту трогательную и язвительно-остроумную речь в качестве обожающего будущего мужа. Уилсон смотрит на часы. — Хочешь поужинать со мной? — спрашивает он, собирая бумаги, чтобы оставить их ассистенту на хранение. — Есть новое место недалеко от моего дома, давно хотел попробовать. Хаус вызывающе поднимает брови. — Это свидание? Ты собираешься меня звать в ресторан? Я думал, ты хотел подождать до свадьбы. Уилсон закатывает глаза. — В случае, если кто-то спросит — да, это свидание. Несмотря на твою аллергию на романтику, если бы мы реально встречались, ты всё равно получил бы полный опыт Джеймса Уилсона в качестве твоего парня, включая ужины в хороших ресторанах. — Он закрывает компьютер и собирает вещи в портфель. — Хотя можешь оплатить счёт, если тебе так спокойнее. — Никогда, — заявляет Хаус без малейшей колебания. — Не хочу тебя так унижать. Брови Уилсона поднимаются. — Если это твое определение унижения, то я совсем не против, — говорит он, хотя понимает, что это бесполезно. Они и раньше часто ужинали вместе, по несколько раз в неделю, и Хаус почти никогда не платил — что за игра с властью, Уилсон до сих пор не понимает. Он и не ожидал, что это изменится даже при этой фиктивной связи. — Я думал, что получу полный опыт Джеймса Уилсона, — замечает Хаус, вставая. Движения уже менее скованны, Уилсон отмечает. Интересно, как быстро его психическое состояние влияет на уровень боли. — Девушку на свидании платить не заставишь. Правда. И, к сожалению, у Уилсона нет контраргумента, который Хаус не смог бы легко опровергнуть. Он мог бы сказать, что не пытается залезть в трусики Хаусу, но в этом воображаемом мире он именно этого хочет. Как всё запутано. Он натягивает куртку и проводит Хауса короткое расстояние обратно к его офису. Когда видит, что все ординаторы ещё в приёмной и поднимают глаза, проходя мимо, Уилсон решает: давать Хаусу последнее слово — плохая идея. Они останавливаются у двери офиса Хауса, и Уилсон кладёт руку на его руку. — Встретимся у меня через час, — говорит он, глядя Хаусу прямо в глаза и вытягивая на губах максимально заботливую улыбку. — Я сейчас позвоню, уточню, чтобы нам подготовили столик. Ах да, и ещё кое-что… Он наклоняется, чтобы поцеловать Хауса — мощный прилив предвкушения пронзает его. Это более рассчитанный и подготовленный поцелуй, чем во время предложения, но Хаус как дикий уличный кот — никогда не знаешь, когда он рванёт. Но он не взрывается. Уилсон улыбается во время, откровенно невинного, поцелуя — Хаус отвечает мягко и податливо, и Уилсон решает, что этого мало — поэтому обхватывает его сзади, хватая рукой за ягодицу поверх джинсов, чтобы это было на виду у ординаторов. Он ощущает, как Хаус вздыхает с удивлением, и это… это опьяняет, буквально кружит голову. Нечасто Уилсон чувствует себя таким властным рядом с ним. Но шансов он не оставляет, отступая прежде, чем Хаус решит как-то отомстить. Он улыбается Хаусу, который выглядит смущённо-впечатлённым, как тогда, когда один из его сотрудников наконец встаёт ему поперёк. Уилсон знает, что Хаус как-нибудь заставит его заплатить за это, но это — часть игры. — Увидимся, — поёт он, уходя так, чтобы «утята» не видели его смеха. Хаус приходит к нему через час в относительно нормальном настроении, что Уилсон знает — доверять нельзя. Мгновенная месть сейчас ему почти ничего не принесёт, ведь рядом нет никого, кто их лично знает. Но это не значит, что Хаус уже не планирует реванш. Сначала — ужин. Уилсон ведёт их в ресторан, и их сразу усаживают. Место уютное, с приятным интерьером, думает Уилсон — когда всё это закончится и он будет готов, может быть, будет здорово прийти сюда с настоящим свиданием. Хаус открывает меню, и его лицо искривляется от отвращения, когда он быстро просматривает страницы. — Это вегетарианский ресторан, — шипит он. — Тебе мало было удовольствия мучить меня раньше? — Честно, я не знал, — говорит Уилсон, слегка поражённый меню. Но Хаус прав — мяса не видно. Он и не подозревал, что район такой бохо. — Ну, некоторые блюда всё же звучат вкусно — например, шашлычки из тофу с терияки, может быть неплохо. Хаус энергично качает головой. — Есть лучшие способы соблюдать кошерность, чем это, — бурчит он, перелистывая всё меню. — Что такое маринованный темпе вообще? Погоди, послушай этот оксюморон — крылышки без курицы! Звучит как тарелка самообмана. Уилсон соглашается, но чтобы ещё немного поиздеваться над Хаусом, не говорит об этом. — Думаю, я попробую тофу, — говорит он, аккуратно водя пальцем по странице. Хаус форсированно выдыхает через нос. — После этого придётся ещё заехать в мак, — бурчит он, нетерпеливо перелистывая меню, словно ожидает, что мясо внезапно появится. — Иначе я умру с голоду. — Не знаю, проходили ли это у тебя в медшколе, но овощи на самом деле съедобны. Кто-то даже считает их жизненно необходимыми, — терпеливо объясняет Уилсон, получая в ответ недовольный взгляд. Наконец Хаус делает свой выбор, и они только что заказали, когда звонит телефон Уилсона. Он отмахивается от жалоб Хауса на последний монстр-трак-ралли, доставая телефон из кармана, и слегка удивляется, увидев на экране «Блайт Хаус». — Это та безжалостная стерва звонит из преисподней, или почему ты вдруг побледнел? — спрашивает Хаус, наклоняясь через стол, чтобы заглянуть на экран Уилсона. Уилсон моргает медленно, дважды. — На самом деле, это твоя мама, — говорит он, глядя на Хауса серьёзно, прежде чем принять звонок — потому что что ещё ему остаётся делать? Он видит, как Хаус тяжело сглатывает воздух. — Здравствуйте, миссис Хаус, — приветствует он её как можно более приветливо, в том тоне, который использует только с пациентами и их семьями. Вежливо, искренне — но в глубине ощущается холодок. — Как ваши дела? — Отлично, Джеймс, — отвечает она, и действительно кажется, что говорит это всерьёз. Хаус явно не унаследовал свои саркастические наклонности от неё. — Но я не звоню не для тог, чтобы обсуждать свою рассаду, и ты знаешь это. Грег позвонил мне раньше и поделился хорошими новостями. — Да, я слышал, — отвечает Уилсон, разглаживая салфетку правой рукой. Хаус же просто сидит, угрюмо глядя на него через стол. — Я… полагаю, это должно было стать для вас неожиданностью… — Ну, признаюсь, немного так, — вздыхает Блайт, но раздражения в её голосе нет. — Хотелось бы, чтобы Грег сказал мне об этом раньше. Нет причины ждать до помолвки, ради всего святого. — Это… Грег, — Уилсон произносит осторожно и слышит её смех в трубке. — Ты прав, Джеймс, — говорит она. — Он пошёл в своего отца — всегда делал всё по-своему и не менял своего мнения. Уилсон стиснул зубы, чтобы не сказать ничего лишнего. Она должна догадываться — как можно не догадываться, что Хаус на самом деле не сын Джона Хауса? Но сейчас не время. — Мы такие, какие мы есть, — говорит он дипломатично, вызывая на лице Хауса удивлённое выражение. Уилсон машет рукой в сторону Хауса в универсальном жесте «расскажу позже». — Наверное, так и есть, — гудит она. — Ну, Джеймс, я просто хотела позвонить, чтобы поздравить тебя, во-первых. А ещё, чтобы сказать, что хочу навестить вас как можно скорее. Я не знаю, когда вы планируете свадьбу, но мне хотелось бы провести с вами время до этого. Можешь считать это прихотью старой женщины, слишком сентиментальной насчёт того, что её единственный сын наконец выходит замуж, я полагаю, но для меня это многое значит. Может быть, я могла бы познакомиться и с твоей семьёй, да? Не хотелось бы оставлять это на сам день свадьбы. Глаза Уилсона расширяются, он беспомощно смотрит на Хауса, но тот ничем помочь не может — и кроме того, он знает, что сделал бы Хаус. Он понимает наконец: именно поэтому звонит мама — чувствительная, вежливая, надёжная — а не её собственный сын. Это как смотреть на крушение поезда в замедленной съёмке. Невозможно отвести взгляд, нельзя закрыть глаза — нужно наблюдать, как это происходит, каждая мучительная секунда тянется часами, а ужасающий финал очевиден ещё до столкновения. Мамы и законы физики имеют одно общее — неизбежность. — Конечно, — слышит он свой голос, губы движутся, прежде чем мозг успевает осознать. — Это было бы замечательно, безусловно. Наш визит в Лексингтон был таким… коротким и в таких… неприятных обстоятельствах. И я уверен, моя семья будет очень рада, скажем, поужинать с вами. Он видит на лице Хауса собственный ужас, хотя общая паника мало помогает. Хаус яростно шепчет слова ему, но Уилсон знает — это не остановить. Сопротивление бесполезно. — Прекрасно, — она звучит искренне довольной. — Я знаю, что вы очень заняты, так что не останусь надолго и поселюсь в отеле, чтобы не мешать. Кроме того, квартира Грега такая крошечная… или, наверное, вы уже живёте вместе, благослови Господь. Не могу дождаться, чтобы увидеть вашу новую квартиру, Джеймс. — Понимаю, — выдавливает Уилсон. — Да, конечно. Когда бы вы хотели… Когда бы вы хотели прилететь? Мне нужно будет обсудить это с мамой, и они тоже довольно заняты… — О, не спешите, — весело чирикнула Блайт. — Просто дайте знать, когда вы все сможете найти время. Может, через месяц или около того? Серьёзно, я подстроюсь под ваши расписания. — Да, конечно, — выдавил Уилсон, прижимая ладонь к глазам. Месяц… так мало времени. Он думал, что смогут отложить это до свадьбы, но теперь понимает, насколько наивной была эта мысль. Блайт Хаус недавно овдовела после почти пятидесяти лет брака — конечно, ей хочется провести время с сыном, особенно когда, похоже, он наконец делает шаги к счастливой жизни. Должно быть, она долго ждала этого дня. — Ну, эээ… я дам знать, хорошо? — Спасибо, Джеймс. Звонок прерывается, и Уилсон опускается в кресло, словно сдулся воздушный шарик. — Ты идиот! — шипит Хаус, синие глаза сверкают яростными стрелами. — Моя мать сама себя пригласила, а ты выкатил ей красную ковровую дорожку! Уилсон на мгновение теряется в словах. — Я не знаю, что ещё я мог сказать, — наконец отвечает он, волнение и тревога поднимаются вместе. — Она наконец получила повод подумать, что её сын способен на настоящую человеческую связь, и она просто хочет делать то, что делают все матери, когда их дети женятся. Я не могу сказать ей "нет"! Хаус зарывает лицо в руки. — У тебя буквально были тысячи оправданий, чтобы отказаться, — вопит он. — Ты мог сказать, что ты за границей с лекциями, или что я за границей, или что в больнице вспышка SARS, или… — Хаус, — строго перебивает Уилсон. — Это бессмысленно, и ты это знаешь. Всё случится. Хаус трет тыльной стороной ладоней глаза, потом засовывает правую руку в карман пиджака. Он не достаёт её, но Уилсон видит, что он сжимает пальцы вокруг пузырька с викодином. — Это же всего лишь ужин. Насколько же всё может быть плохо? Но вместо того чтобы успокоить, этот вопрос звучит почти устрашающе — словно он специально дразнит судьбу.