Сопутствующие симптомы

На следующий день Блайт неожиданно заходит в офис Уилсона, с чемоданом в руках. — Я сегодня утром выписалась из отеля, и мой рейс через несколько часов, — говорит она, садясь на маленький диван по настоянию Уилсона. — Так что у меня есть немного времени. Надеюсь, я вас не отвлекаю, Джеймс? — Конечно нет, — искренне отвечает Уилсон, садясь напротив. Он чувствует лёгкую тревогу, но старается её отбросить — нет причин думать, что она в чём-то сомневается. — Я как раз читал о новом клиническом испытании, чтобы решить, стоит ли отправлять туда своих пациентов. — Грег всегда говорит, что онкология — это как бесконечный марафон, — замечает Блайт, с интересом оглядывая офис Уилсона. — Тяжёлый и редко приносящий удовлетворение, ведь нет финишной черты: всегда есть новый пациент, рецидив, очередной курс химиотерапии. По крайней мере, так он мне говорил. Уилсон тихо посмеивается, растирая основание левого большого пальца правой рукой. — Он уже делился этим со мной раньше, — тихо отвечает он. — Грег считает, что моя специальность невероятно скучная и обыденная. И, пожалуй, он прав: это очень похоже на марафон — просто продолжаешь шаг за шагом, день за днём. Часто я лечу одних и тех же пациентов месяцами, если не годами. — И я думаю, что это делает тебя очень сильным, — тепло говорит Блайт, протягивая руку и похлопав его по колену с сочувствием. — Грег тоже мне это говорил однажды. — Правда? — удивлённо спрашивает Уилсон, хотя не хотел бы, чтобы это прозвучало так взволнованно. Блайт только смеётся. — Я знаю, что он не очень умеет выражать позитивные мысли и чувства, — легко говорит она. — Но да, он действительно так сказал. Он сказал, что никогда не смог бы делать то, что делаешь ты — это бы его сломало на части. Он сказал, что не понимает, как ты каждый день встречаешь своих пациентов. Что каждую неделю ты, по сути, выносишь кому-то приговор, и при этом это тебя не разрушает. И он восхищается тобой за это. Уилсон пытается подобрать слова. Редко слышишь о том, что Хаус говорит что-то хорошее о его специальности, даже со слов других. Чаще всего — лишь снисходительные замечания. Услышать такое — значит больше, чем он может выразить. Он откашливается, сдерживая эмоции. — Моя работа достаточно стандартна для большинства врачей, — выбирает он слова, улыбаясь Блайт. — Конечно, есть пациенты, которых мы не можем спасти, но есть и много побед, больших и маленьких. Всё не так мрачно, как говорит Грег — просто он сам не смог бы работать, как большинство врачей. И, в конце концов, Грег оказывает миру больше положительного влияния, чем мы все вместе: он лечит тех, кого не может никто другой. Завтра меня сможет заменить любой другой онколог, и никто не заметит разницы. Но другого Грегори Хауса нет. Он до сих пор помнит, как делал это домашнее задание по математике много лет назад: тщательно взвешивал всё хорошее и плохое в Хаусе и понимал, что даже после всех его ошибок результат всё равно явно положительный. Это было тогда, когда этот ублюдок Триттер пытался посадить Хауса в тюрьму, а Уилсон сидел в машине и сказал ему, что не будет давать показания. Он объяснил тогда Триттеру: лучше, если сядет он, а не Хаус — потому что Хаус всегда спасёт больше жизней. В Грегори Хаусе он впервые увидел, что значит быть настоящим целителем. Улыбка Блайт была тёплой, но с хрупкими краями. — В лучшем или худшем случае — такого, как он, нет, — сказала она. — Но Джеймс, ты не должен недооценивать то, что делаешь здесь. Грег, уверена, тоже ценит это. Уилсон улыбнулся в ответ. — Я ему никогда не скажу, что вы это говорили, — отвечает он, прежде чем взглянуть на часы. — Кстати, стоит проверить, свободен ли он. Обычно мы обедаем примерно в это время. Еда в больнице не слишком хорошая, но сэндвичи — вполне съедобные. — Было бы чудесно, — отвечает Блайт, но когда они оба встают, она хватает Уилсона за рукав, чтобы он не уходил. Её глаза вдруг становятся очень серьёзными. — Джеймс, я просто… так рада видеть, что Грег счастлив с кем-то, — говорит она, сжимая его руку своей. — Он был так одинок так долго. Но ты всегда был для него хорошим другом, даже когда он заболел, а теперь вы женитесь друг на друге. Я не могла бы быть счастливее. Уилсон обхватывает её пальцы, возвращая ей успокаивающую улыбку. Но она не заканчивает. — Мой Грег такой твёрдый снаружи, — тихо продолжает она. — Но я доверяю, что ты знаешь: под всем этим он очень мягкий. Он может скрывать это, но лишь для того, чтобы защитить самое нежное сердце. Пожалуйста, не забывай об этом, даже когда ему трудно быть любимым. Слушать это было неожиданно, и Уилсон почувствовал странную эмоцию. И многое из того, что он мог бы сказать — о том, как пытался уйти после смерти Эмбер, как пытался стереть Хауса из своей жизни… и как совершенно потерпел неудачу, ведь разве он не прибежал, как только Хаус нуждался в нём? Он мог бы рассказать про поездку в Лексингтон, и как раздражён и зол он был всё время. Как клялся, что это последний раз, когда увидит Хауса. Что он делал это только ради вдовы, чей сын не пришёл на похороны отца. Он отошёл от Хауса, чтобы тот перестал быть человеком, который позволяет себе всё, чтобы защитить свои границы. Чтобы защитить себя от людей, которые требуют слишком много, как Эмбер учила его. И всё же он сделал слишком много для кого-то — для матери Хауса. Он мог бы рассказать, как Хаус сводил его с ума, пока тот не сорвался, но было бы нечестно говорить это, не упомянув и о глубокой катарсической разрядке, когда он разбил бутылку о витраж. Было бы неправильно говорить о раздражении, не рассказав о том, как весело ему было — лучшее веселье после смерти Эмбер. Да, Хауса трудно любить — трудно понимать. Но они друзья. Лучшие друзья. И часто Хаус — единственный, кто действительно знает его, видит, кем он является. Раньше это пугало. Теперь это — глоток свежего воздуха, ощущение комфорта, которого он не испытывал ни с кем другим. Даже с бывшими женами. Он мог бы сказать всё это, но Уилсон знает, что не должен. — Я запомню это, — говорит он, сжимая её пальцы и отпуская. — Пошли посмотрим, чем он занят, хорошо? *** Той ночью, пока они с Хаусом готовят пиццу, Уилсон чувствует необходимость упомянуть разговор с Блайт. В конце концов, это же положительный знак для их совместного "брака по фальшивым документам". — Ну и как тебе теперь, когда визит твоей мамы закончился? Всё прошло так ужасно, как ты ожидал? — спрашивает он, спокойно раскладывая на своей пицце ломтики прошутто. По взгляду Хауса Уилсон понимает: тот умирает от желания придраться к каждой аккуратной детали на его пицце. Вопрос времени — когда он сдаться перед этим искушением. Хаус пожимает плечами и, не церемонясь, насыпает на пиццу совершенно непомерное количество сыра. — Думаю, прошло нормально, — бормочет он без особой уверенности. — Похоже, мне нравятся её визиты гораздо больше, когда моего так называемого отца нет рядом. — Он коротко бросает взгляд на Уилсона. — И ты понимаешь, что ты не создаёшь бессмертное произведение искусства, так ведь? Уилсон нарочно не реагирует на подколку, зарождение которой увидел ещё издалека. — Да, думаю, всё было довольно приятно, — задумчиво соглашается он. — Плохое настроение моего отца стало для меня сюрпризом, но, по крайней мере, наши матери на нашей стороне. Хаус кивает, насыпая на пиццу груды итальянской колбасы. Максималист, думает Уилсон, вытирая руки и проверяя температуру в духовке. — Твоя мама заходила ко мне сегодня утром, — продолжает Уилсон, наливая им обоим вина. — Чтобы сказать, что она счастлива, что её мизантропический сын наконец-то нашёл кого-то, кто может вытерпеть его холодный, враждебный фасад. Я, конечно, пересказываю, но смысл именно такой. — Верно, — поднимает брови Хаус. — Именно так она и сказала бы. — Так и есть, — улыбается Уилсон, протягивая Хаусу бокал. Их пальцы едва соприкасаются — электрический разряд. Он быстро отбрасывает это ощущение. — Ну и ещё она попросила меня помнить, что снаружи ты только жёсткий, что было интересно. И сказала кое-что очень интересное о том, как высоко ты обо мне и моей специальности говоришь, когда меня нет рядом. Если бы он не знал Хауса лучше, мог бы подумать, что тот краснеет. — Возможно, я что-то и сказал хорошее о тебе за последние пятнадцать лет, — бурчит Хаус, — но не позволяй этому ударить тебе в голову. Онкология всё равно получает слишком много внимания, потому что почему-то мир считает, что больные раком особенные. Я могу назвать сотню болезней, не менее смертельных и ужасных в лечении, чем обычный рак. В восьмидесятые было модно болеть СПИДом, сейчас рак рулит трендами. — Потому что ты знаешь каждую ужасную болезнь по имени, — спокойно отвечает Уилсон. — Мы уже много раз обсуждали это, я знаю твои реплики наизусть. Но мне было приятно услышать, что ты считаешь меня смелым и сильным. Не могу даже представить, через какие испытания тебе пришлось пройти, чтобы сказать такое. Хаус не спешит с ответом, уныло закапывая пиццу в ещё больше сыра. — Ну, если способность терпеть одно и то же скучное снова и снова — это смелость и сила, то да, — бормочет он, хотя в голосе мало той силы, которую он, наверное, хотел вложить. — Думаю, идиотское упрямство было бы более точным описанием. Уилсон закатывает глаза. — Твоя мама не стала бы врать о том, что ты сказал, — уверенно замечает он. — Просто признай, что иногда ты говоришь приятное обо мне без всякой выгоды. Клянусь, я заберу этот секрет с собой в могилу… если только не понадобится использовать его для благородного шантажа. Хаус фыркнул с интересом. — Ладно, возможно, я однажды такое сказал. Уверен, что она тоже сильно перефразировала, так что относись к её словам с долей скепсиса. — Верно, — повторяет Уилсон, подражая сарказму Хауса и улыбаясь через край бокала. Он делает большой глоток, берёт противень с пиццей Хауса и ставит её в духовку, пока она не превратилась в гору сыра. Затем оборачивается и, спонтанно, проводит рукой по спине Хауса. — Серьёзно, Грег, я ценю это. По Хаусу пробегает едва заметный дрожь — от отвращения или скорее от удовольствия, Уилсон не разобрал. — Пожалуйста, Джимми, — протягивает Хаус, взгляд тяжёлый и полуприкрытый. Уилсон понимает шутку. — Просто теперь у меня это в голове, потому что мне пришлось быть осторожным рядом с твоей мамой, когда я так к тебе обращался, — бормочет он. Так близко он ощущает тепло, исходящее от Хауса, который всегда немного горяч, даже при приёме викодина. Его рука приятно ощущает мягкую ткань поношенной футболки и лёгкий изгиб спины. Он делает ещё один глоток вина и, подняв взгляд, видит Хауса с насупленными бровями. Взгляд его неожиданно полон жара, и Уилсон слегка смущается без всякой причины. Он снова тянется к Хаусу, на этот раз с большей уверенностью прижимая ладонь к пояснице. — Но я могу звать тебя как угодно, — говорит Уилсон, понижая голос, чтобы звучало соблазнительно. — Например… эгоистичный, эмоционально застрявший, самовлюблённый ублюдок? Улыбка Хауса растягивается от уха до уха. — Мне нравится, когда ты говоришь мне "грязные" слова, — шепчет он, проводя горячим пальцем по голому предплечью Уилсона. Его глаза блестят чем-то определённо зловещим. На мгновение Уилсон думает, что он может его поцеловать — но, конечно, это глупо. — Но это слишком длинно… а по части длины у меня есть кое-что получше, если ты так уж хочешь. Затылок Уилсона горит, но он переводит эмоции в раздражённое, но весёлое настроение. — Всё, что мне нужно — это пицца, — говорит он, отстраняясь и разрывая заклятие. — И, кстати, новое правило: никаких проституток. Понял? Хаус выпивает бокал одним глотком и подталкивает его к Уилсону, чтобы тот налил снова. — Почему? Ты что, ревнуешь? Или призрак Эмбер отомстит мне? — Ха-ха, — ворчит Уилсон. — Нет, просто я не хочу возвращаться домой и обнаруживать, чем ты и твои "рабочие девушки" там занимаетесь, — отвечает он, наливая вино обоим. — У тебя есть своя квартира, так что иди туда. Хаус закатывает глаза. — Да, да, — говорит он. — А мастурбация хотя бы разрешена, ты что, пуританка? Уилсон тут же решает: чем меньше он думает о том, как Хаус этим занимается, тем лучше. — Только в пределах четырёх стен гостевой комнаты, — строго говорит он, хотя прекрасно понимает: любые правила для Хауса он рано или поздно обязательно нарушит. — И хватит на эту тему. Нам нужно сосредоточиться на планировании свадьбы. Я правда не хочу растягивать этот странный социальный эксперимент дольше, чем нужно. — Ладно, — парирует Хаус, — можем оставаться в миссионерской позиции под одеялом при выключенном свете… или как там у евреев, если ваша версия монотеизма не очень любит распространять "добрую весть". И да, согласен. Думаю, нам просто нужно выбрать дату. Всё, что мы успеем подготовить к тому времени, должно быть достаточно. — Мне подходит, — соглашается Уилсон, подходя проверить монстра-пиццу Хауса, нарочно игнорируя похабную реплику. Признать её — ни к чему, даже если он сам вполне комфортно относится к сексу. Он никогда в жизни не пробовал миссионерскую с выключенным светом, но вслух говорить об этом было бы ошибкой. — Лето уже на носу, так что как насчёт второй субботы июля? — Странно конкретно, — размышляет Хаус. — Но да, пусть будет. Не то чтобы нам нужно было выбирать памятную дату — по контракту мы даже не увидим нашу первую годовщину! Он звучит странно радостно, но это вызывает в Уилсоне что-то глубоко печальное. Он говорил серьёзно, когда говорил Хаусу, что заботится о святости брака — что для него важно значение обещания на всю жизнь, несмотря на все его прошлые неудачи. Немного грустно осознавать, что этот брак имеет срок годности, и он всё ещё с этим борется, хотя уверен, что делает правильное дело. Но всё в порядке — он и Хаус всё равно останутся друзьями, как всегда, и жизнь пойдёт своим чередом. Может быть, они даже смогут поднять тост за годовщину свадьбы, когда придёт время. Просто развод несёт с собой такое глубокое ощущение потери — и Уилсон ненавидит думать о том, что может кого-то потерять. Особенно Хауса. — Завтра начну звонить по залам, — говорит Уилсон, надевая прихватки, чтобы вытащить из духовки Хаусову кипящую сырную гору. — А там будем смотреть, как пойдёт. — Звучит идеально, — соглашается Хаус. *** Оказалось, что весь штат Нью-Джерси мечтает о летней свадьбе, и все места с первой страницы поисковика уже забронированы на год вперёд. К полудню Уилсон почти вырывает себе волосы от разочарования, получая уже в который раз за день одно и то же: "Извините, мест нет". Тринадцать замечает его унылый взгляд над телефоном за столом в кафетерии. Она скользит на стул напротив с привычной уверенной грацией и облокачивается на стол, подперев подбородок руками. — Хаус попросил меня быть его шафером, — говорит она без прелюдий, и Уилсон с лёгким удивлением замечает, что она выглядит очень даже довольной. — Он пытался впихнуть в эту формулировку слова "би" и "горячий", но ни одно не было достаточно остроумным, чтобы повторять. — И ты была достаточно сумасшедшей, чтобы согласиться? — спрашивает Уилсон, удерживая чашку кофе обеими руками. Она широко улыбается: — Конечно, я согласилась. Я бы никогда не упустила шанс быть частью этого, и, вероятно, это мой единственный шанс стать чьим-то шафером. Должно быть весело. — Тебе, наверное, повезёт, — улыбается Уилсон. — Думаю, Хаус больше думает о мальчишнике, чем о самой свадьбе. Он планирует устроить одну вечеринку на двоих, потому что считает это смешным. Похоже, эта идея теперь заменяет даже помолвочную вечеринку. Тринадцать усмехается. — Я не эксперт, как ты, но разве это не противоречит самой сути мальчишника? — спрашивает она. — Как ты будешь творить безобразия, когда будущий муж будет прямо там? Уилсон смеётся. — Во-первых, мне не нужны безобразия, — говорит он, показывая на себя: плотно застёгнутый воротник, приятно округлившиеся с возрастом щеки и морщинки вокруг глаз. — А Хаусу, уверен, всё равно, буду я там или нет — он всё равно будет пить боди-шоты с танцовщиц. — Справедливо, — кивает Тринадцать. — Если Хаус планирует двойной мальчишник, значит, за свадьбу отвечаешь ты — это единственный разумный вариант. Как идут дела? Уилсон не сдерживает стон отчаяния. — Не очень, — вздыхает он, массируя виски. Он делает глоток кофе, чтобы выиграть время и придумать легенду. — Мы хотим провести свадьбу как можно скорее. Хаус не самый терпеливый, и я не хочу давать ему время передумать. — Он бросает Тринадцать юмористическую улыбку, показывая, что частично шутит. Она серьёзно кивает. — Но найти место для свадьбы этим летом оказалось почти невозможно, а потом придётся заниматься кейтерингом. Проведя столько лет с Хаусом, Уилсон умеет читать выражение лица, и у Тринадцать загорелись глаза — нечто вроде того же, что и у Хауса. — Сколько гостей планируете? — наклоняется она. — Сотню? Может, больше? — Нет, ни в коем случае, — качает головой Уилсон. — Буду удивлён, если сможем придумать даже пятьдесят имён, и из них только половина согласится прийти, когда узнает, что это Хаус. Тринадцать щёлкает пальцами, почти сияя от гордости. — Я могу знать место, — говорит она, наклоняясь ближе, стуча длинными элегантными пальцами по столу. — Это небольшой лесбийский клуб в Принстоне, а владелица — подруга моей подруги. Я уверена, что она с радостью всё устроит для вас. — Клуб? — Уилсон не может скрыть лёгкого сомнения, но она просто энергично кивает. — Думаю, получится очень стильно, — уверяет она. — С правильным освещением и декором. К тому же, не могу придумать ничего более подходящего для Хауса. И это действительно так — Уилсон улыбается при мысли о том, как обрадуется Хаус. Это буквально идеально: нет более очевидного способа подколоть Джона Хауса, чем провести их гей-свадьбу в лесбийском клубе. Тринадцать улыбается ему. — Я позвоню ей, — обещает она. — Так ты доволен, что Хаус выбрал меня в шаферы, а? — Очень, — смеётся Уилсон. — Отлично. Попроси её прислать мне фото. По крайней мере, теперь, скорее всего, есть место — осталась лишь сотни две других дел. *** На следующих выходных, как только Хаус с трудом выбрался из кровати, Уилсон отправился рыться в его шкафу. К своему разочарованию, но не удивлению, он почти ничего не нашёл. — Это действительно единственный костюм, который у тебя есть? — спрашивает Уилсон, появляясь из гостевой спальни с предметом одежды, болтающимся на вешалке. — Что с ним не так? — Хаус спрашивает, засовывая в рот хлопья с молоком с манерами бешеной енотовой свирепости. — Это костюм. Чего ещё хочешь? — Ну, во-первых, я уверен, что он тебе не подходит, — говорит Уилсон, проводя пальцами по рукаву. — Насколько я помню, он короткий, как и все твои пиджаки. Во-вторых, этот костюм был новым лет десять-пятнадцать назад. Он просто… устарел. Хаус высоко поднимает брови. — Я не говорю, что сам слишком модный, — отвечает Уилсон, — но в этом наряде на свадьбу ты не можешь идти, иначе будет видно, что даже не пытаешься. Хаус указывает на себя ложкой, брови по-прежнему говорят за него. — Верно, — вздыхает Уилсон, — я видел, как ты носил хорошие вещи, есть же твой смокинг, например. Хаус морщит верхнюю губу от отвращения. Уилсон закатывает глаза. — Я знаю — мы не можем сделать формальную свадьбу с черным галстуком. Смокинг не вариант. Но нам нужен приличный костюм для тебя. Наконец, рот Хауса пуст, чтобы что-то сказать: — Этот костюм недостаточно гейский что ли? — говорит он уныло, как будто ожидать костюм по размеру — это слишком большое требование. — Надо под цвет подбирать? Давай угадаю, пастельный лавандовый? — Достаточно лёгкого летнего костюма, но по размеру, — говорит Уилсон. — Мы идём и решаем этот вопрос. Нам не остаётся времени на пошив. Хаус явно ошеломлён мыслью о пошиве. — Пошив? Ты серьёзно? — бормочет он, поднося миску к рту и глотая молоко. Уилсон продолжает пристально на него смотреть. — Что значит, прямо сейчас идём? — Да, — вздыхает Уилсон, поворачиваясь на каблуках, чтобы вернуть жалкое подобие костюма в шкаф Хауса. — У нас мало времени. У тебя есть тридцать минут, чтобы собраться, и прежде чем закатишь истерику, помни — я это делаю для тебя. Тебе нужна эта свадьба, а мне — нет. Когда Уилсон возвращается, Хаус, по крайней мере, поднялся со стола и тащит ноги в ванную. — Пока мы идём, нам нужно выбрать цветы у флориста, — говорит Уилсон тоном, не допускающим возражений. — Также заберём свадебные приглашения, и после обеда займёмся подписанием и упаковкой, чтобы я мог отнести их на почту завтра. Хаус смотрит на него в искреннем ужасе: — Я готов на всё, лишь бы избавить меня от этой пытки, — говорит он высоким голосом. — Пожалуйста, Джимми, я сделаю всё, только не заставляй меня целый день облизывать конверты! — Всего пара десятков, это не займёт весь день, — говорит Уилсон, проходя мимо него, чтобы навести порядок на кухне. Миска с хлопьями Хауса всё ещё стоит на столе, раздражая его. — Я не собираюсь халтурить на свадьбе, даже если она фальшивая. — Ненавижу тебя, — бормочет Хаус, закрывая дверь в ванную. Это лишь слегка задевает. Но настроение Хауса заметно улучшается, когда они выходят из квартиры и едут в центр Принстона. Уилсон не ожидал многого: заниматься бытовыми делами с Хаусом иногда сродни проведению их с капризным малышом, только Хаус выражает недовольство более изощрённо. Но он почти мил с продавцами, которые сразу же подходят, и то, как он берёт Уилсона за руку, кажется очень трогательным — по крайней мере со стороны. Уилсон решает говорить большую часть. Скоро они оказываются в примерочной с множеством костюмов, рубашек, галстуков и платочков для карманов. Всё могло бы быть слишком сложно, если бы Уилсон не имел опыта. Хаус выглядит немного некомфортно, но по крайней мере молчит. — А для вас, сэр? — спрашивает продавец с улыбкой. — Хотите одинаковые костюмы? Или можно поиграть с цветами: если один в бежевом с белой рубашкой, другой — в белом с бежевой? — Нет, эээ, не нужно, — заикается Уилсон, демонстрируя ей свою лучшую улыбку. Она симпатичная. — Думаю, я просто… выберу из того, что у меня уже есть. — Ты уверен? — сладко и чуть навязчиво спрашивает Хаус. Его глаза никогда не выглядели такими большими. — Я думал, идея одинаковых костюмов очень забавная! — Пожалуй, это перебор, — говорит Уилсон, слегка хлопая его по спине, прежде чем осознаёт, как это дружелюбно. Он обнимает Хауса за талию, прижимая ближе. — Нам не подходят милые штучки. У меня уже много костюмов. Я просто хочу, чтобы ты выглядел элегантно и красиво. — Если что, я помогу, — говорит продавец, прежде чем быстро отойти. Уилсон также быстро отпускает Хауса: — Дальше сам, — говорит он, подводя Хауса и закрывая за ним шторку. И нужно сказать — Хаус действительно выглядит элегантно, когда наряжен. Ни один костюм не сидит идеально сразу, но это огромный шаг вперёд по сравнению с его обычной одеждой. Светлые оттенки подчёркивают кожу и глаза, и хотя видно, как ему неудобно, он всё равно делает для Уилсона поворот с каждым костюмом. На удивление интимно — слышать, как он переодевается, и смотреть, как выходит в новом костюме. И это ощущение только усиливается, когда Уилсон подносит рубашки, галстуки, бабочки и платочки к Хаусу, подбирая цвета — пальцы касаются груди, плеч и шеи. Они так близки, что могли бы поцеловаться. Хаус не отводит взгляда. Уилсон даже задумывается, не включить ли кондиционер сильнее — к концу процесса ему становится жарко. В итоге они выбирают песочно-бежевый костюм, лёгкий для лета, и светло-голубую рубашку, почти идеально подходящую под глаза Хауса. Продавец с радостью помогает с аксессуарами и снимает мерки для пошива. Поскольку нужно лишь подшить брюки и рукава, костюм будет готов вовремя. Уилсон облегчённо вздыхает, проводя Хауса к выходу. Он держит дверь, Хаус улыбается с озорством — а потом хватает Уилсона за задницу прямо перед кассирами. — Ответка, — говорит Хаус. И Уилсон не может сердиться. Справедливость есть справедливость. Но жалобы всё же есть: — Нужно было так сильно хватать? — бормочет он, идя рядом. — Думаю, синяк останется. Хаус сияет от удовольствия. — Ах, какой ты нежный персик, — мурлычет он, снова тянется к Уилсону. Тот уворачивается. Хаус цокает: — Я просто хотел исправить. — Да, как будто я дам целовать себя там на публике, — огрызается Уилсон, понимая двусмысленность. Видит хищный блеск в глазах Хауса — он полностью осознаёт намёк. — А в приватной обстановке позволишь? — протягивает Хаус, прижимаясь к Уилсону. Он чувствует тепло его тела даже сквозь одежду. — Весело же, Джимми. И я мог бы сделать гораздо больше, если понимаешь намёк. — Нет, спасибо, — говорит Уилсон, сохраняя тон едкой саркастичности. Он сам вляпался в это — теперь единственный способ сохранить лицо — сказать что-то, чтобы заткнуть Хауса. — Когда речь идёт о "поедании задницы", я предпочитаю быть тем, кто ест. Если я правильно понял твой намёк, Грег. Они подходят к машине именно в тот момент, когда он это произносит, и Уилсон не успевает взглянуть на Хауса, пока тот не обходит автомобиль со стороны водителя. Но когда он наконец смотрит, видит именно то, чего хотел — взгляд удивления. Хотя и с подтекстом сильного любопытства, а может, даже желания; глаза Хауса могут быть очень выразительными. Сам Уилсон слегка потрясён — он не собирался быть настолько личным. Но единственный способ выиграть у Хауса — делать шаги, которых он не ожидает, и это определённо был один из таких. Он открывает двери и садится. Хаус следует за ним, всё ещё уставившись на Уилсона, словно хочет прикрепить его под микроскопом и разложить на составляющие. Уилсон позволяет ему повариться в этом, заводит мотор и трогается в сторону флориста. — Ты никогда не перестаёшь меня удивлять, Уилсон, — наконец произносит Хаус, и Уилсон не может удержаться от улыбки. *** С учётом того, что почти каждый свободный момент теперь занят подготовкой к свадьбе, мысль тратить время на мальчишник казалась абсурдной. Но Хаус был настойчив и неотразим так же, как и природные катастрофы — с ним не поспоришь, с ним нельзя найти компромисс. Он ни перед чем не остановится — и Уилсон это прекрасно понимал. Так что, когда в его кабинет приходят пара стриптизёров в костюмах плохих полицейских и требуют, чтобы он немедленно пошёл с ними, Уилсон знает, что спорить бессмысленно. Он оставляет в офисе все ценные вещи, берёт только ключи от квартиры и немного наличных и следует за дуэтом наружу. Он видит, как головы людей оборачиваются, и уши начинают гореть, но ну да ладно — такова цена того, что притворяешься, будто встречаешься с Хаусом. Его сажают в такси и везут в жилой комплекс где-то в Принстоне — здание незнакомое, и он решает не задавать слишком много вопросов этой ночью. Возможное отрицание правды — его единственная защита, если дело дойдёт до полиции. Тринадцать открывает дверь в квартиру с широкой улыбкой. На ней мужская рубашка с распущенным галстуком, но джинсы и ботинки — её собственные. — Хаус сказал, никаких юбок, — говорит она, указывая на свой наряд. — Но я его шафер, так что юбка мне не нужна. — Блестящая логика, — соглашается Уилсон, прежде чем его увлекают дальше в квартиру. Сначала шумно — и Уилсона довольно удивляет количество людей, хотя, конечно, половина из них — стриптизёры, как мужчины, так и женщины. Кто-то смешивает напитки на кухонной стойке, делая её импровизированным баром, а все вокруг явно наслаждаются вечером. Классическая вечеринка в стиле Хауса. Уилсон испытывает некоторое облегчение: пока они остаются здесь, масштаб возможного ущерба и общественного возмущения ограничен. Тринадцать быстро тащит его в центр, который выглядит как гостиная, и Уилсон с облегчением видит Хауса, стоящего рядом, оживлённо обсуждающего что-то с Чейзом — но будто у него шестое чувство на присутствие Уилсона, он оборачивается к нему, и Уилсон клянётся, что улыбка Хауса становится ещё шире, когда их взгляды встречаются. Его толкают вперёд, и, осознав, что у него снова есть роль, Уилсон входит в личное пространство Хауса, обнимая его. Он прикасается губами к щетинистой щеке Хауса, и на мгновение ошеломлён тем, как это приятно, и клянётся, что ощущает, как Хаус затаил дыхание. Это что-то с ним делает — электрический разряд пробегает по позвоночнику вниз к тазу. Должно быть, это нервы. — Вы начали без меня, — говорит он, отстраняясь от объятий, прежде чем ситуация станет по-настоящему неловкой. — Это нехорошо. А где мой напиток? Улыбка Хауса растягивается от уха до уха. — Я хотел убедиться, что всё идеально до твоего прихода, — говорит он, идеально играя роль влюблённого жениха. Уилсон ненавидит, насколько ему нравится, когда Хаус так на него смотрит. Вдруг музыка стихает — Тринадцать держит руку на стерео. Чейз догадывается, что она делает, или, возможно, это отрепетированная хореография. Он быстро вскакивает на кофейный стол, и Уилсон, будучи трезвым, едва не морщится, думая о том, что этот бедный столик пострадает. — Наконец-то оба жениха здесь! — объявляет он всему залу, с заметным акцентом, вероятно из-за алкоголя. — Ничто так не говорит о счастье в отношениях, как двойной мальчишник, не так ли? Кто-то толкает напиток в руку Уилсону — это Катнер. Он выглядит просто безумно счастливым. Уилсон осторожно делает глоток из пластикового стаканчика и чуть не давится; на вкус это почти чистая водка, возможно разбавленная спрайтом. На вкус словно неправильные решения и головные боли. Тринадцать взбирается на стол вместе с Чейзом, обхватывая его плечи своей тонкой рукой, чтобы удержаться. — Время трогательных речей будет на свадьбе, — объявляет она, и публика встречает это громкими аплодисментами. Она кивает, а затем широко жестами указывает на Уилсона и Хауса. В нужный момент Хаус подходит к Уилсону, прислоняясь к нему настолько, что Уилсон вынужден обхватить его рукой, чтобы они не рухнули. Хаус оставляет влажный поцелуй на его щеке, и шум аплодисментов только усиливается. Чейз стреляет пальцами в их сторону, как из игрушечного пистолета. — Ладно, без лишних слов — давайте тусить! За Хауса и Уилсона! Он поднимает пластиковый стакан для тоста, и так становится шумно, что Уилсон невольно думает: "Неужели владельца этой квартиры не выселят?" Он делает ещё один глоток и чувствует, как тревога уходит, пока алкоголь жжёт горло по пути вниз. Уилсон оборачивается к Хаусу, который выглядит редкостно счастливым. — Пора делать боди-шоты, — говорит Хаус, и Уилсон знает: спорить бессмысленно. У Хауса ужасная способность втягивать его в такие дела, даже против собственного здравого смысла. Но, честно говоря, это весело. А с каждым глотком алкоголя отпускать контроль, тревогу, чувство вины становится всё легче и легче. Музыка гремит, напитки крепкие. И все упорно наливают ему новые — будь то в стакан или в рюмку, опасно балансирующую между грудью стриптизёрши, или прямо на чьей-то упругой попке. Каждый раз, когда Уилсон поднимает взгляд после очередного боди-шота, он встречает голодный взгляд Хауса. Уилсону ничего не остаётся, как притянуть его к себе, чтобы они выпили шот одновременно, потому что, конечно, Хаус всё равно смотрит на стриптизёра — будь то симпатичная девушка или привлекательный парень. Хаус любит окружать себя красивыми людьми. И это весело. Очень весело. Голова Уилсона уже кружится, но ощущение приятное. Ему тепло, чуть щекотно, Хаус рядом, прикасается — а тут ещё очередной стриптизёр с такой аппетитной улыбкой, что отказаться просто невозможно. Он быстро теряет счёт, и всё вокруг растворяется в идеальном тумане, где он достаточно смел, чтобы делать что угодно. В какой-то момент Тринадцать протягивает ему бутылку воды, и Уилсон с благодарностью выпивает её почти залпом. Он снова ловит взгляд Хауса — и они улыбаются друг другу. Уилсон слегка покачивается на ногах и тянет галстук, пытаясь ослабить его. Упрямый кусок ткани сопротивляется, но прежде чем он успевает разозлиться, ладони Хауса уже прижимаются к его груди. Они горячие, и это тепло посылает приятную дрожь вдоль позвоночника. Уилсон улыбается Хаусу, и тот наклоняется ближе — так близко, что они могли бы легко поцеловаться. От одной этой мысли у Уилсона слегка кружится голова. Хаус ловко развязывает его галстук и запихивает его в карман своего пиджака. — Сохраню его для тебя, — говорит он с нарочито театральным подмигиванием. Уилсон смеётся — долго и искренне — и подаётся ещё ближе, так что их дыхание смешивается. Разве такие вечеринки не создают особое пограничное пространство, где возможно всё — где даже самое невозможное вдруг оказывается вполне достижимым? Руки Хауса скользят ниже, вдоль его боков, пока не останавливаются на бёдрах. Их вес ощущается отчётливо — уверенно, многообещающе — и у Уилсона действительно начинает кружиться голова. — Ты такой красивый, — шепчет он прежде, чем успевает осмыслить сказанное. Глаза Хауса на мгновение расширяются, а потом он улыбается — тепло, искренне. — Спасибо, Джимми, — отвечает он, проводя большим пальцем по бедру Уилсона поверх рубашки. — Ты тоже вполне ничего. — Я от комплиментов твоих дурею просто, — усмехается Уилсон. Оба заливисто смеются. Между ними всего несколько сантиметров. Сейчас так легко притвориться, что у поступков нет последствий. Всё возможно — а расплачиваться за это можно потом. Он обнимает Хауса и притягивает к себе. Ближе, чем они когда-либо позволяли себе раньше. Пьяно и отчётливо Уилсон осознаёт, как сильно ему это нравится: Хаус тёплый, плотный, настоящий; его грудь такая же широкая, как у самого Уилсона, а то, как он отвечает на объятие, пьянит и пугает одновременно. Но они пьяны — разве это имеет значение? Разве не это они должны изображать в ближайшие полгода? Разве они не должны быть влюблёнными? — Джимми… — произносит Хаус. Уилсон не уверен, предупреждение это или приглашение. Где-то сбоку снова раздаётся взрыв смеха и криков. Уилсон бросает взгляд туда и замечает, что Форман уже без рубашки, кто-то держит солонку, а Тринадцать собирает волосы в хвост. Все отвлечены — и это придаёт ему смелости. Если Хаус имел в виду предупреждение, ему стоило выразиться яснее. В этот момент Уилсон уже всё решил: он знает, чего хочет, и это кажется пугающе правильным. Всё возможно. И Хаус идёт за ним так легко, так естественно, что это почти не удивляет, когда Уилсон, не отводя взгляда, ведёт его через гостиную в прихожую. Там, о удача, две двери: одна в ванную, другая в маленький шкаф. Уилсон чувствует вспышку чего-то дикого и опасного, хватается за ручку и без лишних слов заталкивает Хауса внутрь. В тесном пространстве едва хватает места для двоих — между пальто и куртками. Когда дверь закрывается, они почти теряют равновесие и едва не падают. Но это не важно. Важно только тепло тела Хауса и дрожь желания, проходящая через них обоих. Что-то вырывается на свободу, и Уилсон пьян этим ощущением. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал нечто подобное, и знает лишь одно — ему нужно больше. Он целует Хауса так, будто ему это нужно больше, чем воздух. Хаус отвечает с той же яростью, пальцы сминают ткань рубашки Уилсона, не позволяя отстраниться. Есть язык, есть зубы — и Уилсон хочет только ещё и ещё. Он прижимает Хауса к стене шкафа. Хаус отвечает, поднимая повреждённую ногу, чтобы плотнее прижаться бёдрами. Контакт ощущается как разряд тока. Уилсон поддерживает его, обхватывая колено, и неловко, пьяно двигается вперёд. Не лучшая координация, но стон Хауса в поцелуй — более чем достаточное поощрение. Он сжимает ягодицу Хауса свободной рукой, полностью беря контроль в свои руки, и снова качает бёдрами. Руки Хауса обвиваются вокруг его плеч — за что-то нужно держаться. Они не прекращают целоваться, глуша стоны в чужих губах. Всё вокруг слишком горячее, слишком яркое, но Уилсон не знает, как остановиться, и — что важнее — не хочет. Ревнивый и гневный бог требует поклонения, и ещё никогда он не был так готов отдать себя целиком. Пальцы Хауса зарываются в его волосы и тянут за рыжеватые пряди — уверенно, почти благоговейно. Уилсона вынуждают оторваться от поцелуя, но он не чувствует разочарования: Хаус тут же расплачивается, целуя линию его челюсти и открытую кожу шеи. Щетина обжигает нервы так, как он никогда прежде не чувствовал; контраст между влажным ртом Хауса и жёсткой бородой пьянит, оглушает своей силой. Это тончайшая грань — на краю слишком сильной боли и слишком сильного удовольствия, — и каждое прикосновение заставляет его задыхаться, тосковать, жаждать. Ему нужно больше. Ещё больше. Уилсон крепче сжимает Хауса, сильнее, яростнее сводит их бёдра, и Хаус дрожит в его руках, содрогается всем телом. И вдруг он кажется таким хрупким — словно Уилсон мог бы разорвать его одними пальцами, — и Уилсон изнывает от этого ощущения власти, от этого контроля. Он хочет поставить Хауса на колени, хочет растянуть его на спине, хочет видеть его беспомощным от удовольствия и нужды — и хочет отдать ему всё. Хочет поклоняться ему, стоя на коленях, пока кожа не покроется синяками — красными, фиолетовыми, чёрными, — и своей полной, безоговорочной преданностью лишить Хауса всякой защиты, вскрыть его, как переспелый плод, чтобы вкусить нежную сладость внутри. Это было бы идеально. Но они застряли здесь, в этом шкафу, и в любой момент кто угодно может открыть дверь. Здесь нет места, нет времени, и если они замедлятся, магия исчезнет. Никто не потеряет хрустальную туфельку, но кое-что вполне может превратиться в тыкву к полуночи. Времени нет. Потому что с Хаусом существует только настоящее: прошлое ускользает слишком быстро, а будущее слишком пугающе, чтобы о нём думать. Уилсон снова целует его и отпускает его ягодицу, чтобы протиснуть руку между их телами. Это неловко, движения грубые, алкоголь крепко держит его чувства в своих щупальцах. И всё же он каким-то образом справляется — расстёгивает пуговицу на брюках Хауса, затем тянет вниз молнию. Вздох, срывающийся с губ Хауса, когда Уилсон запускает руку под бельё, почти свят. Этот тонкий звук — как благословение бога, и Уилсон цепляется за него, тут же жаждя большего: жара члена Хауса, гладкой кожи, жёстких лобковых волос. Он отчаянно хочет видеть, чувствовать, попробовать, смаковать. Но времени нет — Хаус целует его с новой, нетерпеливой жадностью, и Уилсон понимает, чего тот хочет. Чего хотят они оба. Слишком сухо, слишком грубо — и всё же идеально. Места недостаточно, но они не вынесли бы быть дальше друг от друга. Уилсон обхватывает член Хауса и начинает дрочить ему, размазывая густые капли предэякулята по стволу, делая движения более скользкими. Каждый вздох, каждый стон, каждый сдавленный звук он запоминает. А потом, словно Хаус внезапно выходит из пьяного тумана, его руки ныряют под рубашку Уилсона — трогают, ощупывают, царапают, ласкают повсюду. Всё ещё нет места, всё ещё нет времени, но Уилсон не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым. Он плюёт себе на ладонь и начинает двигаться быстрее, ещё быстрее. Хаус запрокидывает голову, веки дрожат, губы приоткрыты, и Уилсон хочет проглотить его целиком. Хаус сжимает его через брюки, и у Уилсона подкашиваются колени от всплеска удовольствия. Улыбка Хауса — торжествующая и одновременно беззащитная, — когда он заставляет себя открыть глаза и посмотреть на Уилсона. — Так хорошо, Джимми, — хрипит он. А Уилсон живёт, чтобы угождать, живёт, чтобы давать другим то, чего они хотят. Он хочет, чтобы Хаусу было хорошо. Хочет дать ему каждую крошку удовольствия, на какую способен. Он снова целует Хауса и проводит большим пальцем по головке его члена, задерживая всё внимание на этом ощущении, прежде чем вернуться к движениям — теперь ещё более яростным. Он чувствует, как Хаус дрожит, как рассыпается, и Уилсон ощущает себя на такой высоте, что мог бы расколоть грудную клетку Хауса, вытащить наружу каждую складку его сердца, удержать его на ладони — и это было бы идеально. Он хочет этого. Хочет разорвать его, чтобы увидеть, будет ли его бог истекать кровью. — Джимми… — стонет Хаус. Уилсон ныряет вперёд, чтобы снова поцеловать его, заглушить остаток стонов прямо в его губах. Он снова и снова проводит подушечкой большого пальца по чувствительной головке — и вот оно. Сначала он улавливает изменение дыхания Хауса, затем напрягаются мышцы, и вот Хаус вдавливается в кольцо его пальцев, кончая. Толстые, горячие струи пачкают их рубашки. Уилсон хочет попробовать это на вкус. Хаус вздрагивает и обмякает, приваливаясь к стене, и Уилсон помогает ему пережить остаточные волны, бережно двигая рукой, пока член не начинает обмякать в его руках. Он знает, что Хаус сейчас, должно быть, слишком чувствителен, но тот ничего не говорит — лишь лениво смотрит на Уилсона сквозь ресницы. Рука у Уилсона липкая. Он отпускает бедро Хауса и вместо этого тянется в карман его брюк, вытаскивает брошенный галстук и вытирает ладонь. Он понимает, что никогда не сможет объяснить это в химчистке, так что галстук придётся потом выбросить. С рубашками сейчас всё равно ничего не поделаешь — ну и ладно. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как Хаус с внезапной поспешностью выпрямляется и быстро застёгивает брюки. — Хаус… — Спасибо большое, Джимми, — говорит Хаус, похлопывая Уилсона по плечу. Это ощущается неожиданно резко — Уилсону трудно перестроиться, затуманенный разум с усилием пытается догнать происходящее. Но Хаус никого не ждёт. Получив свою жертву, он, кажется, уже рвётся дальше. — По крайней мере, мы во второй раз выходим из шкафа, — бодро щебечет Хаус, уже не глядя Уилсону в глаза. — Весело, правда? Давай, пошли. И вдруг Уилсон чувствует себя грязным — сломанным так, как никогда раньше. Сердце проваливается куда-то в живот, и он не понимает почему, не понимает, отчего кажется, будто что-то внутри трескается. Член всё ещё твёрдый в брюках, всё ещё требует внимания, но при этом ощущение такое, будто всё это происходит не с ним. Как вообще это может быть реальным? Всего несколько секунд назад он отчаянно хотел большего — а теперь не понимает, зачем. Во рту, где-то на задней стенке горла, появляется горький привкус, а руки кажутся пустыми. Хаус распахивает дверь кладовки, и Уилсон машинально проводит рукой по волосам, одёргивает рубашку. О чём он вообще думал? Кольцо на пальце кажется невыносимо тяжёлым. Хаус не удостаивает его ни взглядом, ни словом — проскальзывает обратно в прихожую и исчезает в стороне громкого веселья. Похоже, их даже не заметили. Уилсона внезапно мутит, и он торопливо выбирается из кладовки. Опираясь на стены, он шатается до ванной — к счастью, пустой — и опускается на колени перед унитазом. Рвота на вкус как корица и антисептик для рук. Уилсон чувствует себя ещё грязнее. Зачем он это сделал? Вопрос рикошетом мечется в голове, так и не находя ответа. Было бы легко свалить всё на Хауса — и он это делает, — но знает, что это лишь часть правды. Хаус его не заставлял. Хаус даже не был инициатором. Его снова рвёт. Это отдаётся дрожью в рёбрах, в зубах. Конечно, цель этой вечеринки и была в том, чтобы наделать ошибок. Вот он и сделал свою часть. Это первый раз, когда он был близок с кем-то после смерти Эмбер. Стоило ли это того? Он слишком пьян, чтобы думать, слишком пьян, чтобы нормально соображать. Ему больно — и он не знает где и почему, — а мир вокруг крутится с головокружительной скоростью. Ему нужно уйти отсюда. Ему нужно домой. Ему не следовало этого делать. Зачем он это сделал? Воспоминания о коже Хауса, о звуке его стонов, о том, как они целовались, снова и снова прокручиваются у него в голове. Это была ошибка.