обещаю все алмазы Нептуна

Это была не самая холодная зима на памяти Хёнджина, но самая леденящая. Ценность треснула и рассыпалась рыхлым снегом. Вместо неё осталась лишь хрупкая оболочка талого льда. — Джинни! — заботливо шипело над самым ухом. Шипело и шуршало дутой синтепоновой курточкой. Тело мучает мелкая дрожь, разъедающая кости. Даже если бы Хёнджин и хотел вырваться из парализующей дремоты, то едва ли смог бы вывернуть шею, заботливо опутанную шерстяным шарфом. — Джинни! — шипит с уже ощутимым упрёком и толкает в бок. — Хёнджин, наша остановка! Двери автобуса с натужным лязгом схлопнулись, будто ледяным взмахом клинка отсекая остатки тепла в теле и сонливость. — Пропустили? — хрипит он, рвано вздрагивая. Глазницы разрезало светодиодом ламп. У самого лица выжидающе маячил веснушчатый нос. — Нет, я просто боялся, что ты околел тут до смерти, — довольно смеётся Феликс. Сквозь пелену дремоты Хёнджин наконец замечает глаза-бусинки, искрящиеся насмешливыми бенгальскими огоньками. К бледным щекам друга налипли наэлектризованные обесцвеченные локоны, выбившиеся из-под шапки, пока он суетливо стягивал с себя шарф. «Уже так сильно отросли. Я и не заметил». — Я был бы не против, — отвечает Хёнджин, вновь заваливаясь макушкой к обледенелому стеклу. Заслуженно получает кулаком по рёбрам. «Не шутить о смерти» — одно из правил, которое иногда нет сил соблюдать. Приходится взбодриться и растереть глаза. — Прости, я до ужаса хочу спать.  Эта сессия меня почти добила. — Да… — тянет Феликс в ответ, вспоминая, как просыпался посреди ночи от редких приступов паники соседа. Боится добавить непозволительное «Понимаю», ведь отчислился ещё в прошлом полугодии. Вместо этого заключает: — Ты молодец, — и давит подступающее чувство вины. Хёнджин знает, но почему-то оставляет его один на один со своими мыслями. «Я просто слишком устал», — оправдывается он. Автобус с трудом рассекает снежную колею, мерно скользит из стороны в сторону. Снегопад не прекращался уже третий день подряд, то и дело перекрывая дороги. Ровно столько же не спал и Хёнджин. С того самого вечера, когда они с Феликсом поймали их первый снег. — Что бы ты хотел на Новый год? — Феликс вновь улыбается, хоть и с трудом. «Тебя, — никогда не осмелился бы признаться Хёнджин, хотя тайком и загадывал, — без этой болезни». — Выспаться? — отшучивается он. — Я серьёзно! Феликс смотрит угрожающе, но Хёнджин не позволит себе оставить и намёка, на что мог бы потратиться — что обязательно и сделал бы — безработный парень, едва сводящий концы с концами. — Феликс, я тоже серьёзно. Я и вовсе думал провести выходные с родителями… — «И в мыслях не было», — думает он, но это единственное, что пришло в его уставшую голову. Пусть и жестокое. — Так что не стоит ничего выдумывать. Парень на секунду затих, переваривая холодное «Феликс», прежде чем с трудом закивал и ответил едва поднятыми уголками губ. Вряд ли Хёнджин обращает на это внимание, но Феликс неосознанно считает: «Ликс» — ни разу за месяц; «Феликс» — впервые; «хей-хей» — каждый чёртов раз, когда он не справляется. Автобус затормозил, проскользил мимо остановки, со скрежетом разлился теплом по заснеженному тротуару. Воздух вдруг заискрился — снегопад и не думал прекращаться. Шею Феликса замело. Снег проскользнул за шиворот, скатился по спине и осел на рёбрах. Хёнджин чувствует, но почему-то не может согреть. Губы друга слегка посинели, невовремя напоминая совсем о другом. — Мы можем поехать вместе, если ты хочешь… — начал было Хёнджин. — Нет, — Феликс поник, виновато улыбнулся, — мне слишком стыдно показываться им на глаза. Даже перед своими не так стыдно. Я же буквально на тебе паразитирую… — Хей-хей! «Ну вот, опять». — Мои действительно переживают за тебя. — Сомневаюсь, — усмехается Феликс, а Хёнджин не может себе позволить соврать ему дважды. Редкие фонари в белых колпаках тускло грели дорожку к зданию общежития. С каждой метелью она всё больше напоминала горную тропку, резво карабкаясь к небу, пьяно виляя по сторонам. Или парни просто перебрали с пивом в тот вечер: праздновали окончание первой сессии. Всю дорогу Феликс по-птичьи хранил в объятиях куртки торт, купленный на остатки своей стипендии. На спуске во двор поскользнулся и проехался на заднице до самой подошвы пригорка. По склону проскакали смешки Хёнджина. Сам же он не устоял и рухнул рядом. С трудом выпутался из складок пальто в снежный горох и залился истеричным хохотом. Феликс вздрагивал не то от смеха, не то от плача. — Ликси! Огорчился из-за торта? — наконец, перебивая смех, отозвался Хёнджин и заглянул в капюшон друга. — Не-а, торт в порядке. Я просто впервые упал за последние несколько зим, — отозвался тот. Счёл это личным поражением, потому вставать и не торопился, но беззвучно рассмеялся. Проходи кто мимо точно подумал бы, что дело в чём-то покрепче пива. — Хорошо, что фонарей не так много, — заметил Хёнджин. Феликс скрипнул капюшоном в знак согласия. «Действительно, звёзды лучше видно». — Ты знаешь, что на Нептуне вместо снега сыпятся алмазы? — вдруг вспомнил Феликс, наблюдая, как падающий снег мерцает в унисон звёздам. — Быть не может. — Не веришь? Ну и ладно! А алмазы там самые настоящие. Если и признаваться в любви, обещать нужно не звёзды с неба… — начал Феликс, но вдруг подавился зевком. — А алмазы с Нептуна? — продолжил за него Хёнджин. — Именно! — заключил тот и громко шмыгнул. Хёнджин взглянул на него с подозрением. — Знаешь, алкоголя в нас не так много, но если мы тут заснём, то завтра отсюда выроют два околевших тела. Хёнджин всегда был таким — приземлённым. А Феликс… Феликс всегда был неуклюжим: постоянно резался (совершенно случайно, пока мыл ножи!), обжигался утюгом и утюжком, обливался кипятком и горячим вязким рисом. И очень долго мог растерянно всматриваться в струйки крови и вспыхивающие следы от свежих ожогов. Феликс был неуклюжим. И странным. И иногда будто неживым. — Я был бы не против. — Дурак, — замечает Хёнджин. — У тебя губы синие. — А у тебя красные, будто ты кровью харкаешь, но я же тебе ничего не говорю! — Феликс подразнил друга, показав синюшный язык, а потом перекатил конфету по зубам и раздробил на осколки. — Черничная! «Новогодний комплимент» со стойки кассы в форме игольчатых карамельных звёзд разъел язык и расцарапал нёбо так, что оно отходило кусками. – У меня малиновая, — признался Хёнджин, — но я её проглотил, пока смеялся. Взгляды соприкоснулись, но сил на новую волну хохота не осталось. — Обещаю все алмазы Нептуна, только давай ещё ненадолго здесь останемся, — сонно лепетал Феликс. — Цвет самого Нептуна уже не сравнится с оттенком твоих губ, Ликси. В тот день до комнаты они всё-таки добрались, но много позже. Феликс сверкал ультрафиолетовыми зубами, а Джинни немного походил на живого покойника с обветренной сиренью губ. Этот вечер негласно договорились не вспоминать. Феликс был крошечным. Его сердце наверняка занимало большую часть всего его крошечного тела. Зато он точно знал: пока сердце истошно кровоточит — живой. И пусть оно было барахлящим моторчиком, от которого нутро било крупной дрожью. Жизнь для Феликса всегда была россыпью лопнувших капилляров, вереницей жёлтых синячков по ногам, которые пробегаешь непослушными пальцами, чтобы убедиться, что ещё жив. Он кутался в облачные кофты и шарфы, тонул в плюшевых пледах, сминал мягкие обложки книг, игнорируя твердыню. Однажды что-то за него выбрало сознательное лишение. Он начал худеть, хотя было уже некуда; замазывать синяки и шрамы колючими блёстками; сильнее влюбляться в Хёнджина, что равнозначно поглаживанию наждачкой. Отсюда, как ни иронично, зародились их с Хёнджином договорённости. — Ты знаешь, что насекомые после падения с высоты не разбиваются насмерть из-за их крошечной массы тела? Хёнджин утомлённо вздыхает. — Тебе следует перестать читать научные журналы. Выдаёшь иногда такие факты, что не по себе становится, — ворчит он, разливая кипяток по чашкам. Это тоже своего рода правило, работающее обычно только в сторону Феликса: «Не браться за то, что может причинить вред». — Погоди, это каламбур! — Ну исполняй, — снисходительно отвечает парень, протягивая чашку с чаем из пакетика. — Иными словами, если и будешь падать с высоты, то тебя убьёт тяжестью твоего бытия. Феликс следит за соседом, ожидая реакции. Сам не знает, хочет увидеть улыбку или тревогу. Хёнджин беззвучно садится напротив. Свет лампы разливает по его щекам синь, что всё это время ютилась под глазами. Он замечает налёт кофейной плёнки на стенке кружки и стирает её большим пальцем. Тихий гнев давит гортань, он тяжело вдыхает и шепчет на выдохе: — Мы же договаривались. — Ты первый нарушил уговор! — почему-то срывается Феликс, будто этого только и ждал. — Согласен, виноват. Хёнджин обычно держится и сдерживается. Хотя бы кто-то должен. Но иногда и он начинает заражаться. Иногда и он задумывается о том, что было бы проще всё собственноручно закончить. — Я просто так устал от всего этого… — Гнев вдруг преломляется в невыносимую усталость, которая сводит нёбо и разливается слезами. «Всего этого» — понятие слишком широкое и жестокое. Это лекции с восьми до шести каждый день в таких крупных аудиториях, что они едва ли прогреваются. Это бессонные ночи за пыхтящим ноутбуком с перманентно зависающими «экселем» и «вордом». Это макроэкономика и «галопирующая» вовсе не инфляция, а его уровень стресса. Это ледяная, не успевшая нагреться вода поутру; литры и литры растворимого кофе, не сходящие со стенок кружек. Это болезнь Феликса, которая систематически заживо хоронит его в постели. А может быть это и сам Феликс? Феликс догадывается и — о ужас! — чувствует только облегчение. Слёзы разрезали расширенные вены дрожащих рук. Год назад он мог бы пошутить: «Твои вены идеальны, чтобы колоться или резаться. Ну или стать почётным донором». Год назад Феликс многое смог бы: прижаться всем телом; рыдать навзрыд вместе и целовать опухшие веки, смущая. И целовать. Феликс осознанно нарушил все договорённости. Для него это приговор без права на обжалование. «Хочу быть всего лишь пакетиком Эрл Грея, — подумал Феликс. — Содержать в себе только влажные лепестки чая и ароматную цедру бергамота». «Быть лишь соломенным чучелком без сердца». Однажды Феликс выбрал сознательное лишение. Он худел, хотя было уже некуда; замазывал синяки и шрамы колючими блёстками; сильнее влюблялся в Хёнджина, что равнозначно поглаживанию наждачкой. И так до самого его конца, пока он не отказался от собственной мягкосердечности. Кости трещали сгорающими поленьями, рассеивая алые искры по тепловым полосам на асфальте. Это была не самая холодная зима Хёнджина, но самая леденящая. Ценность треснула и рассыпалась рыхлым снегом. Вместо неё осталась лишь хрупкая оболочка талого льда. Вдруг стали совершенно неважны суммы счетов за горячую воду, и Хёнджин разваривал себя в ванной, лишь бы не чувствовать этот разъедающий нутро холод. Стало плевать на смешную стипендию, которая была гарантией их с Феликсом сосуществования. Вдруг стало просто опустошающе безразлично. Когда выпал их первый с Феликсом снег, он позволил себе загадать друга без выедающей его болезни. Болезнь действительно покинула Феликса. После того, как обглодала все кости, разумеется. А Феликс… Феликс был убит тяжестью своего бытия. Хёнджин «ни за что не позволял себе», но Феликс каждый день позволял себе оставаться в живых, хотя и получалось с трудом. Хёнджин «никогда не смог бы», но Феликс смог решительно отказаться от всех возможных шансов. Странно, ведь каждый из них был уверен, что за «решительность» отвечает больше Хёнджин, который в течение одной ночи достал деньги на лекарства Феликса, взявшись за заказы на несколько курсовых сразу. «Трус», — изложил обвинение Хёнджин. Всю жизнь он боялся плакать и показывать свою слабость. Боялся выглядеть глупым и огорчить окружающих. Боялся смотреть Феликсу в глаза и обнимать его. Наконец, боялся признаться себе, что любит. Страх преломляется в боль. Сейчас он то лишь и делает, что плачет и кричит о своей слабости, огорчает близких и преподавателей, скучает по спонтанным нежным объятиям Феликса со спины и признается в любви. И если бы у него был ещё лишь один шанс; если бы над самым ухом зашуршала дутая синтепоновая курточка и заботливо зашипело: — Джинни! Двери автобуса с натужным лязгом схлопнулись, обдали леденящим холодом, сдавили лёгкие. Хёнджин крупно вздрогнул. Глазницы разрезало светодиодом ламп, будто он очнулся на операционном столе во время лоботомии. — Прости, я боялся, что ты околел тут до смерти, — отозвалось с сожалением. Сквозь пелену слёз Хёнджин наконец различает покрасневший веснушчатый нос и глаза-бусинки, искрящиеся бенгальскими огоньками. В последнее время Хёнджин спал почти целыми сутками (лишь бы избежать тяжести своего бытия), но отчего-то чувствует только тяжесть век и усталость. Наэлектризованные обесцвеченные локоны выбились из-под шапки Феликса и слегка коснулись запавшей щеки Хёнджина. «Стоит чаще заплетать ему волосы. Это, должно быть, красиво». Автобус пьяно скользит из стороны в сторону, будто видение вот-вот треснет и рассыпется. Феликс — как обычно — совершенно нереальный. Но автобус рывками останавливается, отчего шея Хёнджина, опутанная его шарфом, болезненно ноет. Чересчур правдоподобно. — Почему ты так напугался? Будто призрака увидел! — бубнит тот. —Теперь чувствую себя виновато... Феликс мягкий и чувствительный настолько, что хочется разрыдаться, спрятать в объятиях и оберегать до самой смерти. Вряд ли поможет, ведь он сам со своим самоуничтожением хорошо справляется. Наверняка долго полировал порог комнаты слезами, прежде чем решился выйти. И весь дрожит наверняка не из-за холода, а из-за панической тревоги, которой кишит грудная клетка. Но он всё равно улыбается. — Ликси, — прерывает его Хёнджин. Парень давится. Неожиданно нежное неперевариваемое «Ликси» вызывает несварение и застревает в гортани. Приходится прокашляться и растереть губы. — Алмазы, — выдаёт Хёнджин невпопад. Тот растерянно смотрит на соседа и вопросительно мурчит. — Ты ведь хотел знать, что я хочу на Новый год? Феликс вспоминает свой неозвученный вопрос и неуловимо кивает, изучая заиндевелые губы Джинни. Вспоминает совсем не о том. — Ты обещал мне алмазы с Нептуна. Снег оцепил дороги и замёл окна. Тем лучше, ведь до Нептуна не меньше четырёх световых часов без пересадок.