Ламповый звук

В салоне его любимого фургона пахло дешевым табаком, старым винилом и совсем чуть-чуть - паникой. Эдди Мансон, гроза Хокинской школы, король «Адского Пламени» и человек, способный сыграть соло на гитаре в эпицентре апокалипсиса, сейчас выглядел так, будто его заставили слушать попсу 24 часа подряд. Он в сотый раз поправил воротник рубашки. Рубашка была чистой, отглаженной (твоими стараниями) и даже застегнутой на все пуговицы, кроме верхней. Но поверх неё всё равно красовалась его неизменная джинсовка с нашивками. Без неё он чувствовал себя голым, как улитка без раковины. — Т/И, скажи честно, — он повернулся к тебе, и его карие глаза, обычно полные озорства, сейчас метали молнии беспокойства. — Я похож на человека, которому можно доверить дочь? Или я похож на того, кто украдет серебряные ложки и сбежит через окно? Ты рассмеялась, поправляя выбившуюся прядь его непослушных волос. — Эдди, ты похож на себя. И это именно то, что нужно. Мои родители нормальные люди. Папа не кусается. Ну, по крайней мере, не сразу. — «Не сразу», — эхом отозвался он, нервно теребя свои массивные кольца. — Отличное уточнение. Очень успокаивает. Слушай, может, я зря снял цепи? Может, стоило оставить хотя бы одну? Для баланса вселенной? — Эдди. — Молчу. Всё, я кремень. Я сама галантность. Он глубоко вздохнул, будто перед прыжком в Бездну, и заглушил мотор. Тишина пригородной улицы давила на уши. Аккуратные газоны, белые заборчики и велосипеды на лужайках - всё это было так далеко от трейлерного парка, как Земля от Марса. Вы вышли из машины. Эдди взял тебя за руку, и ты почувствовала, как мелко подрагивают его пальцы. Его ладонь была горячей и шершавой от гитарных струн. Это успокаивало. — Если твой отец спросит про школу, — шепнул он, пока вы шли к крыльцу, — мы придерживаемся версии, что я «в творческом поиске», а не «второгодник-ветеран», ладно? — Договорились. Ты нажала на звонок. Дверь открылась почти мгновенно, словно родители дежурили в прихожей с секундомером. На пороге стояла мама - в своем лучшем платье и с улыбкой, от которой Эдди выпрямился по струнке, став выше дюймов на пять. За её плечом маячил отец - высокий, в очках, с газетой в руках и выражением лица, которое можно было описать как «скептический нейтралитет». — Мам, пап, знакомьтесь, — начала ты, чувствуя, как краснеют щеки. — Это Эдди. Эдди шагнул вперед, и, к твоему удивлению (и гордости), выдал почти аристократический поклон головой. — Эдвард Мансон, мэм, сэр. Чрезвычайно рад встрече. У вас… эм… потрясающая гортензия у входа. Очень… жизнеутверждающая. Отец опустил взгляд на кольца Эдди. Черепа, когти, серебро. Потом поднял взгляд на его волосы. Потом на джинсовку с нашивкой Dio. Повисла пауза, звенящая, как натянутая струна. — Гортензия - это заслуга мамы, — наконец произнес отец, и его голос звучал сухо, но не враждебно. — Проходите. Ужин стынет. Столовая была воплощением уюта: кружевные салфетки, фарфор, который доставали только по праздникам, и запах запеченной курицы. Эдди сидел на стуле так аккуратно, будто боялся его сломать. Его колени то и дело задевали твои под столом, и каждый раз он мысленно извинялся. — Итак, Эдди, — начала мама, накладывая ему огромную порцию картофельного пюре. — Т/И говорила, вы увлекаетесь музыкой? — О, да, мэм, — Эдди оживился. Музыка была безопасной территорией. — У нас… небольшой ансамбль. «Corroded Coffin». То есть… «Ржавый Гроб». Но это, знаете, метафора! О бренности бытия и… перерождении металла. Отец перестал жевать. — «Ржавый Гроб»? — переспросил он. — Рабочее название! — быстро вставил Эдди, и ты пнула его под столом. — Мы играем рок. Хард-рок. Энергичная музыка для… энергичной молодежи. — Понятно, — отец отложил вилку. — А на что вы живете, Эдвард? Музыкой сыт не будешь. Это был тот самый вопрос. Эдди побледнел. Он бросил на тебя панический взгляд «спаси меня», но потом вдруг собрался. Он отложил приборы и посмотрел твоему отцу прямо в глаза. В этот момент он перестал быть школьным клоуном. — Сейчас я подрабатываю в гараже, сэр. Чинить машины у меня получается неплохо. Но музыка… это то, что я люблю. Я знаю, я не выгляжу как идеальный зять. У меня нет стипендии в колледже, и мой табель успеваемости - это отдельная трагедия. Но… Он замолчал, посмотрел на тебя, и его взгляд стал невероятно мягким. Ты почувствовала, как сердце пропустило удар. — …но я очень люблю вашу дочь, сэр. И я обещаю, что с её головы не упадет ни один волос. Я, может, и выгляжу как ходячая катастрофа, но Т/И - лучшее, что случалось в моей жизни. Я её не подведу. В комнате повисла тишина. Только тиканье часов и жужжание холодильника. Ты затаила дыхание. Мама умиленно вздохнула, прижав салфетку к губам. Отец смотрел на Эдди долго, изучающе. Потом его взгляд скользнул на нашивку Black Sabbath на жилетке Эдди. — Sabbath, значит? — вдруг спросил отец, кивнув на джинсовку. Эдди моргнул, сбитый с толку сменой темы. — Простите? — Группа. На спине. Black Sabbath. Оззи или Дио? Глаза Эдди расширились до размеров чайных блюдец. На его лице начала расплываться та самая широкая, безумная улыбка, которую ты так обожала. — Сэр… При всем уважении к Ронни Джеймсу Дио, он великий вокалист, но Оззи - это отец. Это начало начал! Альбом Paranoid семьдесятого года - это же библия риффов! Отец хмыкнул, и в уголках его глаз появились морщинки. — Правильный ответ, сынок. У меня в кабинете есть первое издание на виниле. Оригинальный пресс. Эдди чуть не уронил вилку. — Вы шутите? Оригинальный Vertigo Swirl? Сэр, можно… можно я просто посмотрю на него? Издалека? Я даже дышать на него не буду! Отец впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Доедай курицу, Эдвард. Потом покажу. И, может быть, даже послушаем. Если твои уши не забиты этим современным шумом. — Мои уши открыты для истинного искусства, сэр! Ты выдохнула. Мама подмигнула тебе через стол. После ужина произошло невероятное. Твой строгий, консервативный отец и «местный фрик» Эдди Мансон сидели на ковре в гостиной, окруженные пластинками. — Слышишь этот бас? — восторженно вещал отец, пока игла проигрывателя царапала старый винил. — Гизер Батлер - гений. — Абсолютный! — поддакивал Эдди, активно жестикулируя. Кольца сверкали в свете торшера. — А Айомми? Он же играет без кончиков пальцев! Это же преодоление, это характер! Сэр, у вас потрясающая коллекция. Я думал, такое только в музеях бывает. Тем временем вы с мамой убирали со стола на кухне. — Он хороший парень, Т/И, — сказала мама, вытирая тарелку. — Немного шумный. И эти волосы… Боже, сколько шампуня у него уходит? — Мам! — Что? Я просто спросила. Но он смотрит на тебя так, как твой отец смотрел на меня тридцать лет назад. Это видно. Ты улыбнулась, глядя в проем двери. Эдди что-то увлеченно рассказывал отцу, изображая игру на гитаре, и отец смеялся. Не вежливо, а искренне. — Знаешь, — донесся голос отца из гостиной. — У меня в гараже стоит старый усилитель. Ламповый. Пылится уже лет пять. Может, глянешь? Кажется, там что-то с контактами. Эдди вскочил так резко, что чуть не снес журнальный столик. — Ламповый?! Сэр, да я за него душу продам! В смысле… фигурально выражаясь. Я с радостью гляну. Я починю его, будет звучать чище, чем ангельский хор! Вечер закончился гораздо позже, чем планировалось. Эдди выходил из дома с триумфальным видом, хотя и выглядел выжатым как лимон. В руках он бережно, как святыню, сжимал пару пластинок, которые отец дал ему послушать ("Только верни без царапин, Мансон, или я найду тебя!"). На крыльце ночной воздух был прохладным. Сверчки стрекотали, заглушая шум машин вдалеке. Родители вышли проводить вас. Отец протянул Эдди руку. На этот раз рукопожатие было крепким, мужским. — Заезжай в субботу, — сказал он. — Посмотрим тот усилитель. И подстригись уже, ради бога. Ничего не видно же. — Подумаю над вашим предложением, сэр! — ухмыльнулся Эдди, отбрасывая кудри назад. — Спасибо за ужин, миссис Т/Ф. Курица была легендарной. Когда вы подошли к фургону, Эдди буквально стек по дверце, выдыхая весь воздух из легких. — Фу-у-ух… — протянул он, закрывая лицо руками. — Я жив? Скажи мне, я жив? — Ты не просто жив, Мансон, — ты подошла к нему вплотную, обвивая руками его шею. — Ты их очаровал. Особенно папу. Я начинаю ревновать. Эдди убрал руки от лица. Его глаза сияли в свете уличного фонаря. Он обнял тебя за талию, притягивая к себе, и уткнулся носом тебе в макушку. — Я чуть не умер от страха там, внутри, принцесса. Когда твой отец посмотрел на мои кольца, я думал, он сейчас достанет святую воду и экзорциста. — Но ты справился. Ты был собой, и это сработало. — Я был собой? — он усмехнулся, глядя тебе в глаза. — Ну, может быть. Только лучшей версией себя. Той, которой я становлюсь рядом с тобой. Он наклонился и поцеловал тебя - нежно, долго, со вкусом победы и вишневой колы. Его губы были мягкими, а от джинсовки пахло теперь не только табаком, но и мамиными духами (от объятий на прощание). — Так что, — прошептал он, отстранившись всего на миллиметр. — В субботу чиним усилитель? Кажется, я официально принят в клан? — Кажется, да, — улыбнулась ты. — Только, Эдди? — М? — Не смей стричься. Он расхохотался, его звонкий смех эхом разлетелся по спящей улице. — Ни за что, милая. Ни за что. Поехали, я поставлю тебе этот Black Sabbath. Оказывается, у твоего бати отличный вкус. Мотор фургона взревел, нарушая покой пригорода, и вы умчались в темноту, оставляя позади дом, где теперь Эдди Мансона ждали не как чужака, а как своего. Ну, почти своего. Своего любимого "фрика".