Код "МОКа"

Последние месяцы в «Гнезде» висели в воздухе не временем, а плотностью боли, как тяжёлый, спёртый запах перед грозой. Юнги, пятнадцать лет, «Чёрный», уже почти не помнил, каково это — не чувствовать жжения в виске. Чип «КОа» был его вторым пульсом. Сегодня было «усмирение» для «Фиолетового» Минхо. Он не кричал. Он никогда не кричал. Только стискивал зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся, а глаза, острые и зелёные, прожигали дыру в потолке процедурной. Юнги стоял у двери, прижав ладонь к холодной металлической поверхности, и чувствовал каждый щелчок пульта в руке надзирателя, будто удары током проходили по его собственным нервам. Он не мог вмешаться. Вмешательство означало «совместную коррекцию». И тогда их могли разлучить. Это было единственное, чего Юнги боялся больше, чем боли. Позже, в их общем боксе, пахло озоном и медпрепаратами. Минхо лежал на жёсткой койке, смотря в темноту. Юнги сидел на полу, спиной к стене, и разжимал и сжимал онемевшие пальцы. – Сегодня ко мне приходил психотехник, – тихо, без интонации, сказал Юнги. – Говорил о «полиморфной устойчивости». Что моя изменчивость — это не сбой, а потенциал. Что им нужны солдаты, которые могут быть кем угодно. Им… им нужны «Энигмы». В тишине прозвучал сухой, беззвучный смешок Минхо. – Поздравляю. Тебя выбрали в фавориты. — Меня выбрали в образец, – поправил Юнги. Голос сорвался, став на миг тоньше, чужим. Он резко встал, подошёл к умывальнику. Ледяная вода не смывала ощущения липкого взгляда техника. – Они хотят вывести новый тип чипа. «Ая». Для контроля над потенциалом. Мне… мне будут первым его вживлять. Минхо резко сел, лицо исказила не боль, а ярость. – Нет. — У нас нет выбора, Мин. Его никогда не было. Юнги повернулся. В тусклом свете аварийной лампы его черты казались нестабильными, готовыми поплыть. Но он держал их силой воли, зажатой в кулак. – Но я его пройду. А потом мы сожжём это место дотла. – Это была не мечта. Это был план. Единственный, что у них был. План, склеенный из ненависти и страха. В «Гнезде» существовала негласная иерархия среди цветов. «Зелёные» — омеги — держались особняком, тихие и прозрачные, как тени. Их не ломали активно, их… готовили. Для чего — Юнги точно не знал, но догадывался. Это вызывало в нём не жалость, а ещё большее отвращение к системе. Однажды, во время общей «прогулки» в бетонном дворике, он увидел, как надзиратель грубо оттолкнул одного «Зелёного», уронив его на колени. Омега даже не вскрикнул, только поднял голову, и в его глазах была не боль, а пустота. Та самая, к которой, казалось, стремился Юнги. Но вид этой пустоты в другом вызвал в нём приступ такой яростной тошноты, что чип в виске загорелся красным, предупреждая о скачке агрессии. Он отвернулся, вдавив ногти в ладони до крови. Не твоя борьба. Выживай. Последняя ночь перед процедурой вживления «Ая». Они лежали в темноте, плечом к плечу на одной койке, как в раннем детстве, до «Гнезда», обрывки которого уже стёрлись из памяти. – Что, если он сотрёт всё? – шёпот Минхо был еле слышен. – Что, если ты станешь… другим? – Тогда ты найдёшь меня и убьёшь, – так же тихо ответил Юнги. Это был их уговор. Их последняя страховка. – Но я этого не допущу. Они думают, что могут создать идеальное оружие. Они не понимают, что ломают уже готовую машину. После «Ая»… после неё я стану сильнее. Для них. Пока им это не аукнется. Утром его увели. Минхо, прижавшись лбом к решётке на двери их бокса, смотрел, как фигура брата растворяется в конце коридора. Он не говорил «возвращайся». Они не говорили таких слов. Они давили их в себе, как будущие слёзы, превращая в уголь для своей ненависти. Через час по всему корпусу прокатился нечеловеческий рёв. Не крик боли. Рёв ярости, смешанной с чем-то абсолютно чужим, животным, многослойным. Стекло в светильниках задрожало. Минхо усмехнулся, горько и торжествующе. Это был не крик сломленного. Это был первый вой зарождающегося Энигмы.