Шрам со вкусом бергамота

За окном монреальский мороз сковывал улицы, но в гостиной Шото было душно от аромата живых цветов и тепла камина. Изуку выглядел как само воплощение домашнего уюта: на нем был мягкий кашемировый свитер цвета хвои, который подчеркивал его доброжелательный взгляд, и светлые домашние брюки. Он суетился, расставляя приборы, и выглядел абсолютно счастливым, не подозревая, что его мир лишь хрупкая стеклянная сфера. Вайлет в этот вечер сияла. На ней было платье из легкого шелка жемчужного оттенка, которое делало её похожей на нежный цветок. Она так сильно напоминала Шото о Яойрозу  в юности, что у рыжика каждый раз сжималось сердце от нежности и… вины. Сам Шото выбрал образ сдержанной роскоши: черная водолазка из тончайшей шерсти, облегающая его тело как вторая кожа, и темные брюки. Водолазка была необходимостью, она скрывала возможные метки на шее, но при этом делала его образ пугающе строгим и закрытым. В дверь позвонили, Кацуки вошел, принеся с собой запах холода и вызывающей уверенности. Он был одет как человек, который знает, что на него будут смотреть все. Черная шелковая рубашка, расстегнутая на две пуговицы больше, чем того требовали приличия, открывала вид на тонкую золотую цепочку и безупречные ключицы. Сверху было наброшено приталенное пальто из верблюжьей шерсти, которое он небрежно скинул на руки Изуку. В руках Бакуго держал огромный, почти агрессивно-роскошный букет темно-бордовых роз. — Это тебе, Вайлет, - бросил Бакуго, целуя девушку в щеку, но его взгляд в этот момент перехватил глаза Шото. Это был не поцелуй для возлюбленной, это был вызов для любовника. Беседа за столом лилась плавно. Обсуждали расширение сети отелей Марка, где Кацуки и Шото работали бок о обок. Изуку восхищался успехами Шото, а Вайлет с гордостью рассказывала, как Кацуки блестяще справился с последними правками, внесенными самим мистером Адамсом. — Папа и Кацуки — отличная команда, правда, Изуку? - весело заметила Вайлет, пригубив вино. — Лучшая, - мягко ответил Мидория, накрывая руку Шото своей ладонью поверх стола. В этот момент Шото едва не вздрогнул. Под столом, скрытый тяжелой льняной скатертью, Кацуки начал свою игру. Его носок в дорогом кожаном туфле медленно, но намеренно пополз вверх по голени Шото. Бакуго продолжал невозмутимо резать стейк, рассказывая Изуку о преимуществах новых инвестиций, в то время как его нога уже нагло давила на внутреннюю сторону бедра Тодороки, подбираясь к самому паху. Шото сжал вилку так сильно, что пальцы побелели. Он чувствовал, как по спине пробегает жар. Ему приходилось отвечать Изуку, кивать Вайлет и сохранять лицо «ледяного принца», пока Кацуки буквально клеймил его под столом. — Шото, ты в порядке? Ты какой-то бледный, — заботливо спросил Изуку. — Просто… немного душно от камина, — ответил Тодороки, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Бакуго в этот момент позволил себе самую едва заметную, хищную усмешку. Он видел, как зрачки Шото расширились, видел, как тяжело тот сглотнул. Кацуки наслаждался этим, тем, как он оскверняет этот «семейный уют» прямо на глазах у всех, оставаясь при этом безнаказанным. Когда с основным блюдом было покончено, Изуку вызвался помочь Вайлет отнести посуду на кухню. — Шото, принесешь то вино, которое мы открывали в прошлый раз? Оно в кладовой, - попросил Мидория, уже скрываясь за дверью кухни. Шото поднялся, чувствуя, как его ноги едва держат его. Ему нужен был глоток воздуха, но он понимал, что идет в ловушку. Кацуки встал следом, якобы чтобы «размять ноги». Шото зашел в кладовую за тем самым коллекционным вином, но не успел он коснуться полки, как дверь за ним захлопнулась, и в узком, пахнущем кедром и специями пространстве стало невыносимо тесно. Блондин не стал ждать. Его глаза в полумраке кладовой горели вызовом. Он рывком прижал Шото к полкам, и звук удара спины о дерево утонул в шуме льющейся воды на кухне, это Мидория со звоном складывал посуду в раковину, заливая ее водой. — Что ты творишь, Кацу? — прошипел Шото, но его голос лишился властности, когда рука Бакуго по-хозяйски, без тени сомнения, скользнула под его брюки. — Сегодня я не хочу быть твоим «хорошим мальчиком», Тодороки, - Кацуки обдал его жарким дыханием, его губы растянулись в хищной ухмылке. — Твое тело выдает тебя раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Чувствуешь, как оно реагирует на меня? Плевать на Вайлет. Плевать на Деку. Они подождут. Кацуки действовал грациозно и пугающе быстро. Он опустился на колени с легкостью хищника, выходящего на охоту. В этом жесте не было смирения, только осознание своей полной власти над моментом. Пока за стеной звенел смех Изуку и Вайлет, Кацуки превратил это тесное пространство в алтарь их общего греха. Это был грубый, отчаянный секс, продиктованный тиканьем невидимых часов. Жадные, напористые движения Бакуго не оставляли места для прелюдий или нежности. Шото до боли впился пальцами в край деревянной полки, его голова откинулась назад, с глухим стуком ударяясь о стену. Взгляд Тодороки затуманился, превращаясь в мутную пелену из удовольствия и чистого ужаса; чтобы не издать ни звука, способного выдать их Изуку, стоящему в нескольких метрах от этой комнатки, Шото до крови закусил собственную губу, превращая стон в рваное, обжигающее дыхание. Свободная рука Тодороки непроизвольно зарылась в светлые волосы Кацуки, но это не была ласка. Шото сжимал пряди мертвой хваткой, диктуя свой ритм, заставляя мальчишку двигаться быстрее, глубже, на самой грани фола. Кацу чувствовал этот отчаянный порыв, чувствовал, как его «хозяин» балансирует на краю обморока, и это лишь подстегивало его распутность, доведенную до пугающего совершенства. Когда финал накрыл их обоих, Шото едва не вскрикнул, его тело содрогнулось в мощной конвульсии, а пальцы в волосах блондина сжались до белизны в костяшках. Кацуки принял всё до последней капли, не разрывая зрительного контакта, глядя на Тодороки снизу вверх своим торжествующим, порочным взглядом победителя. Через минуту они стояли друг напротив друга, жадно хватая ртами тяжелый, застоявшийся воздух. Шото дрожащими руками привел одежду в порядок, пытаясь вернуть себе облик респектабельного мужчины, хотя сердце всё еще колотилось где-то в горле. Он резко подался вперед, перехватывая Кацуки за подбородок и заставляя смотреть на свои припухшие, окровавленные губы. В этом жесте было столько же ненависти к себе, сколько и неутолимой жажды к этому парню. Прежде чем произнести хоть слово, Шото впился в губы Бакуго глубоким, горьким поцелуем, в котором смешались вкус их общего позора, металла и возбуждения. Это было их негласное прощание с остатками совести перед тем, как снова надеть маски идеальных людей. Отстранившись, Шото обжег его ледяным, надломленным шепотом прямо в губы: — А теперь иди туда. И когда будешь целовать свою девушку... мою дочь... я хочу, чтобы ты помнил вкус моего члена, который ты только что так жадно сосал. Он с силой оттолкнул Кацуки, взял с полки бутылку вина и первым вышел в освещенный коридор. В ту же секунду его лицо превратилось в непроницаемую маску спокойного и гостеприимного хозяина дома. Шото вошел в столовую первым. Он нес бутылку старого «Шато», и его походка была безупречна, но зрачки всё еще были слегка расширены, а на губе алела крохотная капля крови, след его собственного укуса. — Простите, замок на дверце заклинило, пришлось повозиться в темноте, - голос Шото был ровным, как гладь замерзшего озера. Он поставил вино на стол и сел на свое место рядом с Мидорией. Изуку замер с вилкой в руке. Он почувствовал это сразу. От Шото пахло не только старым кедром и едва уловимой, сухой остротой рассыпанного черного перца из кладовой, но и чем-то гораздо более тревожным. Это был резкий, мускусный аромат адреналина и... тот самый шлейф дорогого табака и терпкого бергамота, который Изуку ощутил всего час назад, когда принимал пальто у Кацуки. Запах Бакуго буквально впитался в ткань черной водолазки Шото, смешиваясь с его собственным жаром. Этот аромат «чужого мужчины» на коже его партнера был настолько отчетливым, что Изуку на мгновение стало трудно дышать. Он медленно перевел взгляд на губы Шото, припухшие, с крохотной каплей крови, которая казалась слишком яркой в свете столовых ламп. — Ты поранился? — тихо спросил Мидория, протягивая руку, чтобы коснуться лица рыжика. Шото не дрогнул. Он мягко перехватил запястье Изуку и поцеловал его ладонь, жест, который всегда обезоруживал Деку. — Ерунда. Ударился о край полки, пока возился с замком. Темно, сам понимаешь. В этот момент в комнату вошел Кацуки. Он выглядел слишком довольным. Его волосы были слегка взлохмачены, а взгляд, дерзким, можно сказать торжествующим. Изуку несколько минут переводил взгляд с Кацуки на Шото. Воздух в комнате стал настолько тяжелым, что его можно было резать ножом. Мидория заметил, как Шото медленно, почти незаметно, вытер губу салфеткой, на которой остался красный след. Когда Вайлет вместе с Кацуки уехали, в доме воцарилась удушливая тишина. Шото медленно снимал часы, аккуратно кладя их на прикроватную тумбочку. Каждое его движение было выверено, спокойно, почти медитативно.. Изуку закрыл дверь на замок. Щелчок прозвучал как выстрел. — Как долго это продолжается, Шото? — Изуку не кричал. Его голос был холодным и полным разочарования. Шото замер, но не обернулся. — О чем ты говоришь, Изуку? Ты выпил лишнего? — Не смей делать из меня идиота! — Мидория резко подошел к нему, разворачивая к себе за плечи. — Замок в кладовой не клинит. Ты пахнешь им. Ты всегда пахнешь им после того, как «задерживаешься» на встречах. И твои губы... ты кусаешь их только тогда, когда пытаешься сдержать стон. Я знаю это тело лучше, чем ты сам. Шото посмотрел на него своим «пустым» взглядом — тем самым, который он приобрел после продажи души. Ледяная маска. — Ты бредишь, Изуку. Кацуки парень моей дочери. Это абсурд. Твоя ревность переходит границы. — Моя ревность? — Изуку горько рассмеялся, и в его глазах блеснули слезы. — Ты может и продал душу Марку, но я не думал, что вместе с ней ты отдал и остатки совести. Я видел, как он смотрел на тебя за столом. И как ты смотрел на него, когда он прикасался к Вайлет. Ты ревновал его к собственной дочери! Тебе не противно? Когда Изуку закричал о «совести» и «ревности», Шото почувствовал, как внутри него что-то перемкнуло. Ревность Мидории, его горящие глаза и дрожащие от ярости губы, все это было так нетипично для их спокойного, размеренного быта, что Тодороки ощутил резкий, почти болезненный прилив желания. Адреналин от недавнего риска в кладовой всё еще гулял по венам, и теперь он требовал выхода. Шото не отстранился. Напротив, он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Изуку, пока тот не уперся спиной в стену. — Ты так отчаянно пытаешься найти во мне монстра, Изуку... — прошептал Шото. Его голос стал низким, вибрирующим. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Мидории большим пальцем, очерчивая контур его губ. Изуку замер, его дыхание сбилось. Он ожидал удара, оправданий, крика, но не этой внезапной, удушающей нежности. — Тебе кажется, что я отдаляюсь? Тебе кажется, что, между нами, пустота? — Шото склонился к его уху, обжигая кожу дыханием. — Может, ты просто забыл, как сильно я тебя хочу? Тодороки накрыл губы Изуку поцелуем. Сначала это было легкое, почти невесомое касание, словно извинение. Но когда он почувствовал, как Мидория невольно подается навстречу, поцелуй мгновенно стал глубоким и властным. Шото целовал его так, словно пытался выпить все его подозрения, заменить их чистым, незамутненным инстинктом. Изуку слабо попытался оттолкнуть Тодороки, но Шото перехватил его запястья, прижимая их к стене над головой. — Перестань думать, Изуку. Просто почувствуй меня. Тодороки подхватил Мидорию под бедра, заставляя того обхватить свою талию ногами, и в несколько размашистых шагов пересек комнату, обрушивая их обоих на широкую кровать. ********* Офис на верхнем этаже «Elysium Heritage» в этот час был погружен в густой, почти осязаемый полумрак. За панорамным стеклом бесшумно падал снег, укрывая Монреаль белым саваном, но внутри кабинета воздух казался тяжелым и сухим, пропитанным ароматом элитного коньяка и древней власти. Шото стоял у окна, его силуэт в безупречном темном костюме казался высеченным из мрамора. В свои сорок он выглядел как аристократ, потерявший свою империю, и лишь едва заметная дрожь пальцев, сжимающих бокал, выдавала его внутреннее смятение. Он пришел сюда не как подчиненный, а как старый соратник, ищущий ответы в самом темном источнике мироздания. За последние пять сотен лет он ни разу не позволял себе слабости делиться душевными терзаниями, но сейчас холод внутри него стал настолько абсолютным, что начал пугать даже его самого. Марк сидел в глубоком кожаном кресле, медленно вращая в пальцах бокал. Свет от камина бликовал на его рыжих волосах, а алые глаза наблюдали за Тодороки с тем ленивым интересом, с каким хищник наблюдает за раненой птицей. Поначалу в его взгляде читалось легкое раздражение, Сатана не привык слушать «нытье», даже если оно исходило от одного из его фаворитов. — Выглядишь паршиво, Шото, — голос Марка был мягким, но в нем чувствовалась вибрация, от которой дребезжали стекла. — Ты не заходил ко мне с такими вопросами со времен падения империй. Что на этот раз? Неужели порочная связь с мальчишкой Бакуго оказалась слишком тяжелой для твоего изысканного вкуса? Шото обернулся, его гетерохромные глаза в полумраке казались двумя разными безднами. Он выглядел элегантно, но в складке между бровей читалась та самая взволованность, которую он так тщательно скрывал от Изуку и Кацуки. — Мне странно, Марк. Страшно от того, что я перестал чувствовать сожаление. Я лгу Изуку, я смотрю в его полные доверия глаза, зная, что всего час назад позволял Кацуки... всё. Бакуго смеется мне в лицо, называя манипулятором, и он прав. Я разрушаю жизнь собственной дочери, я предаю тех, кто любит меня больше всего на свете, но внутри меня, тишина. Ни одного укола совести, ни одной бессонной ночи. Неужели во мне не осталось ничего человеческого? Это цена твоей сделки? Марк медленно поставил бокал на стол. Его настроение изменилось мгновенно. Ленивая мягкость испарилась, уступая место первобытной, хищной силе. Воздух в кабинете внезапно стал ледяным, а тени по углам начали извиваться, подчиняясь воле хозяина. В алых глазах Адамса полыхнул опасный, инфернальный огонь. На мгновение он позволил своей человеческой маске соскользнуть, принимая истинный облик, величественный, пугающий и бесконечно древний. Пространство вокруг него задрожало, напоминая Шото, что перед ним не просто «друг» или «бизнес-партнер», а само воплощение Падения, существо, которое видело рождение и смерть звезд. — Я никогда и никому не признаюсь в том, что сейчас скажу тебе, — прошептал Марк, и его голос зазвучал одновременно отовсюду, наполняя череп Шото гулом. — Но я по сегодняшний день считаю, что ты продешевил, отдав мне свою душу пятьсот лет назад. Ты ведь хотел спасти своего брата, не так ли? Ты надеялся обмануть судьбу, но увы — даже мой контракт не смог предотвратить его трагическую смерть. Жалею ли я об этом? Ни в коем случае. На лице Марка расцвела самая ужасающая улыбка, на которую только способно человеческое лицо — оскал, лишенный милосердия и полный темного торжества. Он поднялся и подошел к Шото вплотную, заставляя того почувствовать жар, исходящий от его истинной сущности. — Но жалеешь ли ты? Вот это уже вопрос... Слушай меня внимательно, Тодороки. Я овладел твоей душой, твоим правом на вечный покой и твоим местом в небесном реестре. Но я никогда не владел твоим сердцем. Сердце — это твои мышцы, твои гормоны, твои эгоистичные желания и твоя похоть. Поэтому не нужно перекладывать на меня ответственность за отсутствие твоих душевных терзаний. Я не отвечаю за все те бури, что бушуют в твоем сердце. Если ты не чувствуешь вины, когда трахаешь блондина, пока твоя дочь смеется в соседней комнате — это не мой контракт, Шото. Это ТЫ. Твоя тишина внутри — это не пустота на месте души, это твой осознанный выбор. Ты сам стал таким за эти века. Ты просто используешь мою сделку как удобный повод, чтобы не признаваться себе в собственном уродстве. Марк снова стал человеком, аура давления исчезла, оставив после себя лишь легкий запах озона. Он вернулся к креслу и жестом указал Шото на дверь. — Я не твой исповедник, Шото. И я не отвечаю за твои запутанные эмоциональные качели. Ты хотел свободы от боли — ты её получил, но не требуй от меня сочувствия за то, что эта свобода лишила тебя возможности чувствовать себя «хорошим парнем». Ты сам завязал этот узел. И только тебе решать, задохнешься ты в нем или разрежешь его к чертовой матери. Но помни: сердце всё еще принадлежит тебе. И всё, что оно творит — это исключительно твоя заслуга. Шото стоял неподвижно, глядя в спину Марку. Слова Дьявола были честнее любой правды. Он пришел за оправданием, а получил приговор: его холодность была не результатом магии, а его собственной сутью. Слова Марка, брошенные с ледяным безразличием, стали для Шото тем самым скальпелем, который вскрыл его старые нарывы, не оставив права на привычную анестезию. Он вышел из «Elysium Heritage» раздавленным, чувствуя, как морозный монреальский воздух обжигает легкие, напоминая о том, что он всё еще живое, биологическое существо, несмотря на отсутствие божественной искры. Несколько недель после этого разговора превратились для него в бесконечный, тягучий туман. Тодороки бродил по улицам, сидел часами в своей машине, глядя на падающий снег, и пытался переварить горькую истину: его равнодушие было не магическим контрактом, а его собственной кожей, которую он наращивал столетиями. Перед глазами то и дело всплывали воспоминания об Изуку, светлые, пастельные кадры, пропитанные запахом мятного чая и старых книг. Он вспоминал их первые годы, когда Мидория еще не знал о его истинной природе. Тот дождливый вечер в их маленькой квартире, когда Изуку, закутав Шото в пушистый плед, читал ему вслух, а его зеленые глаза светились такой искренней верой в добро, что рыжику казалось, он действительно может исцелиться. Изуку был его якорем, его тихой гаванью, «нормальностью», которой Тодороки так отчаянно жаждал после столетий войн и интриг на стороне Сатаны. С Мидорией не нужно было быть демоном или богом. Достаточно было просто держать его теплую ладонь в своей и слушать, как он увлеченно рассказывает о каких-то мелочах. Это было уютное тепло камина, у которого Шото отогревал свою промерзшую насквозь сущность, даже зная, что он никогда не сможет стать таким же «светлым», как его партнер. Но в это мирное марево резким росчерком молнии врывались воспоминания о Кацуки. С Бакуго всё было иначе — это был не чай, а чистый адреналин, обжигающий виски, разлитый прямо в вены. Шото вспоминал их первую встречу в офисе, когда искры между ними можно было увидеть невооруженным глазом. Кацуки не предлагал уюта; он предлагал жизнь — грубую, необузданную, полную ярости и страсти. Шото видел в нем зеркало своих самых потаенных желаний. Он помнил жар их тайных свиданий, когда Бакуго, прижимая его к стене, кусал его губы так, что вкус крови смешивался с восторгом. Благодаря этому мальчишке рыжик впервые за пятьсот лет почувствовал, что он не просто наблюдатель, а участник этой безумной пьесы под названием «жизнь». Кацуки давал ему возможность дышать — пусть это был «запретный», отравленный гнилью лжи глоток воздуха, но он был таким ярким, что затмевал всё остальное. Бакуго не боялся его холода, он отвечал на него своим пламенем, заставляя Шото забыть о возрасте, о долге и о самой смерти. Сидя в полумраке своей комнаты, Шото чувствовал, как внутри него смешивается этот невозможный коктейль из нежности и похоти, тишины и взрыва. Он понимал, что каждая секунда, проведенная с Изуку, теперь отравлена воспоминаниями об алых веревках на коже Кацуки, а каждое мгновение с Бакуго очернено образом доверчивого Мидории, ждущего его дома. Это было раздорожье, на котором он стоял слишком долго, пока почва под ногами не начала превращаться в бездну. Марк был прав: проблема не в контракте. Проблема была в самом Шото. Он был тем самым изломанным звеном, которое разрушало всё, к чему прикасалось. Он слишком стар для чистоты Изуку и слишком мертв для жизни Кацуки. В какой-то момент, когда ночная тишина стала совсем невыносимой, Шото осознал, что его отступление — это единственный акт милосердия, на который он еще способен. Он совершил множество непростительных ошибок, он позволил эгоизму возобладать над совестью, но сейчас он видел картину во всей её ужасающей ясности. Оставить их обоих — это не трусость, это попытка спасти те крупицы тепла и огня, которые еще не успел поглотить его холод. Он больше не мог продолжать этот газлайтинг, не мог смотреть в глаза дочери и видеть в них отражение своего предательства. Тодороки чувствовал себя пустым сосудом, который когда-то пытались наполнить светом, а затем — пожаром, но в итоге он остался лишь хрупким стеклом, покрытым трещинами. Выбор был сделан не из-за отсутствия любви, а из-за её избытка, который он не умел правильно распределить. Шото, рыжик с душой, принадлежащей Дьяволу, решил исчезнуть из их жизней, чтобы дать им шанс на счастье, в котором не будет его тени, его лжи и его бесконечного, ледяного одиночества. Ресторан «L’Espace Vert» всегда был их местом. Небольшой, скрытый в тихих переулках Старого Монреаля, он напоминал оазис: обилие живой зелени, мягкий приглушенный свет и запах домашнего хлеба с розмарином. Здесь они праздновали годовщины, здесь Изуку когда-то признался, что видит в Шото свою судьбу. Но сегодня уютная атмосфера заведения казалась Тодороки декорациями к похоронам. Изуку пришел пораньше. Он сидел за их любимым столиком у окна, одетый в тот самый изумрудный свитер, который Шото так любил. На лице Мидории застыла робкая, почти болезненная улыбка. Он чувствовал натянутость последних недель, он видел тень, поселившуюся в глазах партнера, и, судя по тому, как нервно он крутил в руках салфетку, он ждал разговора. Возможно, он надеялся, что Шото предложит вместе уехать в отпуск или наконец обсудить их общее будущее. Он ждал исцеления, а Шото принес приговор. — Ты сегодня необычайно пунктуален, — мягко произнес Изуку, когда Шото опустился в кресло напротив. — Здравствуй, Изуку, — голос Тодороки прозвучал глухо, словно он говорил через слой ваты. Ужин начался в гнетущем молчании. Официант принес вино, разлил его по бокалам, но к еде никто не прикоснулся. Натянутая струна между ними звенела так громко, что Шото казалось, её слышат все посетители. Мидория пытался завести разговор о пустяках, о погоде, о выставке в галерее, но его голос дрожал, и в конце концов он затих, не выдержав пустоты во взгляде Шото. — Ты ведь пригласил меня сюда не для того, чтобы есть пасту, верно? — тихо спросил Изуку, опуская глаза на свои руки. — Прошу тебя, Шото. Просто скажи это. Эта тишина убивает меня сильнее, чем любая правда. Тодороки медленно поставил бокал. Он смотрел на Изуку и видел в нем всё то, чего сам был лишен: свет, искренность, способность сопереживать до боли в груди. Он чувствовал себя подлецом, разрушающим единственный храм, где его еще принимали святым. — Изуку... ты лучший человек, которого я встречал за все свои долгие годы, — начал Шото, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал битое стекло. — Проблема не в тебе. Не в твоих подозрениях, не в твоем желании «нормальности». Проблема исключительно во мне. Я... я потерял себя где-то на этом пути. Он сделал паузу, пытаясь подобрать слова, которые не упоминали бы Кацуки, но объясняли бы ту бездну, что разверзлась в его душе. — Внутри меня поселился холод, который я больше не могу игнорировать. Я стал чужим для того мужчины, которого ты полюбил. Я смотрю на наши воспоминания и вижу их как через мутное, старое зеркало. Ты заслуживаешь того, чтобы просыпаться рядом с человеком, чье сердце всё еще способно биться в унисон с твоим. А я... я превращаюсь в ледяную статую. Моё присутствие в твоей жизни теперь лишь отравляет твой свет. Изуку поднял голову. В его глазах стояли слезы, но в них не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая грусть. Он был слишком проницателен, чтобы не почувствовать правду: Шото не просто уходил, он спасал его от самого себя. — Ты всегда был таким... — Изуку шмыгнул носом, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Всё решал за нас двоих. Думаешь, я не справлюсь с твоим холодом? Думаешь, я не смогу тебя отогреть? — Не сможешь, — Шото протянул руку через стол и на мгновение накрыл ладонь Изуку своей. Его пальцы были ледяными. — Потому что я сам больше не хочу греться. Я выбрал этот путь сотни лет назад, и теперь он окончательно поглотил меня. Изуку, я не хочу, чтобы ты состарился, пытаясь оживить мертвеца. Позволь мне уйти сейчас, пока у нас еще остались эти чистые воспоминания об этом ресторане, о нас... пока мы не превратили нашу любовь в поле битвы. Это был самый честный момент в их жизни. Изуку медленно кивнул. Он понял, что Шото не переубедить — не потому, что тот его не любит, а потому, что тот слишком сильно презирает себя нынешнего. Они разошлись на той самой «хорошей ноте», которая возможна только при полном крушении. Выйдя из ресторана в заснеженный вечер, они простояли несколько минут у входа. Изуку сам поправил шарф на шее Шото, как делал это сотни раз до этого. — Будь счастлив, Шото. Если это вообще возможно для тебя, — прошептал Мидория, прежде чем развернуться и исчезнуть в темноте улицы. Шото поднялся по лестнице к квартире Кацуки, чувствуя, как с каждым шагом бутылка дорогого винтажного вина в его руке становится всё тяжелее. Он готовился к этому моменту несколько недель, выстраивая в голове ледяные баррикады из логики и доводов. Он гордился тем, что нашел в себе силы разрубить этот узел, который душил всех четверых, но за этой гордостью прятался первобытный, почти детский страх. Расстаться с Кацуки означало не просто уйти от любовника — это означало добровольно шагнуть обратно в вечную мерзлоту, погасить единственный пожар, который заставлял его остывшую за пять веков кровь по-настоящему кипеть. Больше не будет тайных встреч, не будет этого адреналинового дрожания рук, не будет жизни на грани. Только тишина. Кацуки встретил его в дверях, и первое, что ударило Шото в легкие, был аромат. Чистый, соблазнительный и пугающе дорогой парфюм, который Бакуго выбирал с особой тщательностью. Это был густой, обволакивающий шлейф черного уда, пряной ванили и драгоценных смол. Запах был настолько глубоким и «вкусным», что он казался осязаемым, почти бархатным. Этот аромат жизни, роскоши и плотского искушения был визитной карточкой Кацуки, и осознание того, что он вдыхает его в последний раз, заставило Тодороки на мгновение замереть, борясь с желанием просто повернуть назад. — Кацуки, — начал Шото, когда они оказались в гостиной. Блондин молча поставил вино на стол после того как разлил его по бокалам, глядя, как рубиновая жидкость плещется в хрустале. — Я пришел сказать, что это наше последнее свидание. Я улетаю. И между нами всё кончено. В комнате воцарилась тишина, такая плотная, что аромат парфюма Кацуки начал казаться удушающим. А затем начался хаос. Бакуго не умел принимать поражение тихо. Его боль мгновенно переросла в ярость. Он резко взмахнул рукой, и бокал с вином полетел в стену, разбиваясь вдребезги, а красные брызги расцвели на светлых обоях, словно следы от выстрела. — Что ты, блять, несешь?! — Кацуки сорвался на крик, его лицо исказилось в гримасе неверия и злобы. Он начал метаться по комнате, снося со стола посуду, выкрикивая самые грязные проклятия. — Ты решил, что можешь просто так прийти сюда, притащить это гребаное вино и сказать «прощай»? Ты льстишь себе, старик! Никто и никогда не смел бросать Кацуки Бакуго! Ты — мой, слышишь?! Я решаю, когда нам заканчивать этот цирк! Ты не можешь просто вычеркнуть меня из своей жизни! Шото смотрел на него с бесконечной, невыносимой нежностью. Он понимал, что сейчас должен произнести те самые слова, которые станут последним гвоздем. — Знаешь, Кацу... — Шото перехватил его запястья. — Ты стал моим самым прекрасным искушением и моим самым сокрушительным поражением. Ты был тем единственным выбором, который я делал каждое утро на протяжении этих нескольких лет, зная, что он одновременно и самый верный, и самый губительный в моей жизни. Но этот выбор больше не принадлежит мне. Тодороки сделал то, чего боялся больше всего: он шагнул вперед и обнял своего разбушевавшегося «зверька». Он прижал Кацуки к себе, впитывая его жар, его бешеный ритм сердца, его запах пороха и дорогого парфюма. Он хотел утешить его, дать ему частичку своего холода, чтобы унять это пламя. Но Кацуки не принял утешения. В порыве чистой, первобытной ярости и нежелания отпускать, он резко подался вперед и со всей силы впился зубами в плечо Шото, прямо через ткань рубашки. Это был не укус страсти, это был укус раненого хищника, клеймо, которое он выжигал на теле демона. Шото почувствовал, как зубы разрывают кожу, как теплая кровь начинает пропитывать ткань, но он не отстранился. Он позволил Бакуго оставить этот кричащий след, этот последний шрам, который будет ныть в лондонских туманах сильнее, чем любая рана от меча. Когда Кацуки наконец отстранился, его губы были испачканы кровью Шото, а в глазах стояли злые, неконтролируемые слезы. Он тяжело дышал, глядя на Тодороки с вызовом и болью. Шото медленно отпустил его, поправил пиджак, скрывая окровавленное плечо, и в последний раз посмотрел на Кацуки. Он ничего не сказал. Собрать остатки воли в кулак было самой сложной задачей в его долгой жизни. Шото развернулся и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Он слышал, как за стеной снова что-то разбилось, как Кацуки сорвался на крик, переходящий в хрип. Тодороки шел по коридору, чувствуя, как пульсирует рана на плече, и понимал: он только что совершил самое страшное и самое правильное убийство в своей жизни. Он убил их обоих, чтобы позволить Кацуки когда-нибудь снова научиться дышать без запаха крови и привкусом чужой лжи. Шото уходил в ночь, оставляя свой «огонь» догорать в одиночестве, унося с собой лишь шрам и горькое осознание того, что он наконец-то стал свободен, и эта свобода была холоднее самой смерти. Аэропорт имени Пьера Эллиота Трюдо встретил Шото привычным гулом, блеском стальных конструкций и безликим холодом залов ожидания. Он стоял у огромного панорамного окна, глядя на то, как техники готовят к вылету лайнер, который унесет его через океан. Лондон ждал его, город туманов, бесконечных дождей и чужого одиночества, которое идеально подходило к его нынешнему состоянию. Сборы были недолгими. Шото паковал чемоданы с той самой пугающей методичностью, которой его научили столетия жизни. Но когда его пальцы, скользя по стопкам строгих рубашек, коснулись чего-то чужеродного, он замер. Это была черная атласная лента — гладкая, тяжелая, сохранившая едва уловимый блеск. Случайности не случайны. Эта лента не должна была оказаться среди его вещей, но вот она здесь — его тайная реликвия, призрачный след того единственного раза, когда он позволил себе упасть. Шото на мгновение сжал её в кулаке, чувствуя, как холодная ткань струится сквозь пальцы. Она помнила всё: сопротивление пульса на запястьях Кацуки, его ярость и его мольбы во время их запретных встреч. Шото бережно уложил ленту в потайной карман багажа — теперь это был его личный оберег и одновременно символ его добровольного пленения этим «диким зверем». Объявили посадку. Шото поправил на плече дорожную сумку и почувствовал, как рана от укуса под одеждой отозвалась тупой, пульсирующей болью. Это было его клеймо, его личный орден за предательство и спасение. Когда рыжик вышел на трап, порывистый монреальский ветер ударил в лицо, заставляя его сильнее запахнуть кашемировое пальто. И в этот миг, уткнувшись подбородком в высокий воротник и мягкие складки шарфа, Шото снова столкнулся с ним. Сквозь мороз и запах авиационного топлива проступил призрачный, но отчетливый шлейф: терпкий черный уд, пряная ваниль и смолы. Аромат Кацуки буквально впитался в шерсть пальто, затаился в изгибах ткани, став частью самой сущности вещей Тодороки. Этот запах был везде, на его коже, в его легких, в его памяти. Шото поднялся в салон самолета и сел у окна. Когда лайнер начал разбег по полосе, он закрыл глаза. В его сознании всё еще пульсировали две вещи: холод атласной ленты в чемодане и обжигающий, соблазнительный аромат на его воротнике. Самолет оторвался от земли, оставляя внизу огни Монреаля, Вайлет, Изуку и тот самый огонь, который он так и не смог потушить. Шото уходил в вечность, унося с собой шрам, запах и лоскут черного атласа — всё, что осталось от его единственной настоящей любви.