Я здесь, чтобы ты не был один

Сегодня Берхард пьет… да он и сам не знает, что. Беглый взгляд на начатую бутылку показывает, что абсент сомнительной марки. Он залпом опрокидывает стакан и наливает снова, отстраненно думая о том, что «зеленая фея» — удовлетворительный выбор, вполне соответствующий его настроению. До противного крепкий, с резким запахом, почти спирт. Вильгельм так ему и говорит. — Гадость, — и возвращает стакан на стол, не скрывая брезгливости. — Ее можно поджигать, Бер. — В этом смысл, — Берхард подтверждающе кивает, откидываясь на спинку дивана. — Что с тобой? — Вильгельм присаживается рядом, как и всегда: слегка наклонившись вперед и сложив руки на коленях. — Тяжелый день? — Обычный. — даже скучный. Легкий аврал на работе, но ничего, с чем он не смог бы справиться. Берхард пьет медленнее, но до дна. Снова наполняет стакан. Вильгельм снова морщится. — Обычный день и абсент? — хмыкает он. — Что же ты пьешь в плохие? — То же, что и ты. — Голландское пиво? — теперь Вильгельм усмехается. Голландское пиво — настоящая притча во языцех. И редкостная дрянь. Берхард смотрит на него недоверчиво. Стакан замирает у губ. — Что за взгляд? — Вильгельм вскидывает бровь. — Даже в России я остаюсь немцем, если ты не забыл. — Ну да, — хмыкает Берхард и делает глоток. Вильгельм его, как всегда, понимает превратно. — Раньше тебя мое прусское происхождение не смущало. — тянет он. — Хотя, полагаю, времена меняются. Расовая гигиена, да? Впрочем, ты всегда следовал веяниям моды… — Прекрати это. — Берхард знает, как звучит со стороны, но на самом деле Вильгельма сейчас он почти умоляет. — Каким я нравлюсь тебе больше, Бер? — тот, конечно, не останавливается. — Немцем, пруссом или русским? Кем ты меня считаешь, когда ищешь себе оправдания? Горит все, что может гореть. Весь город тонет в огне. Это не предупреждение, это объявление: мы уже у вас на пороге. И мы будем безжалостны. — Я сказал, хватит. — рычит Берхард. Вильгельм недовольно поджимает губы, но замолкает. Он заговаривает снова, стоит Берхарду пригубить из стакана. — Я писал тебе, кстати. Ты читал мои письма? — Использовал как растопку для камина. — Берхард даже не врет: в начале тридцатых письма Вильгельма еще выражали осторожное сомнение, но к тридцать шестому они все больше наполнялись отчаянием и негодованием. Очередное письмо, начинающееся со слов: «Прошу, скажи, что ты не серьезен. Еще не поздно все отменить…» Берхард от злости швырнул в камин. Следующие отправлялись туда нераспечатанными. — Конечно. — непонятно, считает ли Вильгельм его слова шуткой. — Ты всегда был таким. Терпеть не мог, когда тебе перечили. Он знал, но ничего не делал. Их пути давно разошлись, а Вильгельму пора было понести ответственность за свои решения. Хотел остаться в Империи, а потом в Советском Союзе? Пусть так. Жаль только, он забыл, что обычно случается с приграничными городами во время войны. Ничего личного — холодный расчет. Берхард прикрывает глаза и медленно дышит. Вдох. Выдох. Еще раз. Глубже. Это в прошлом. Он справляется. Все хорошо. Вильгельм смотрит внимательно, ловит каждую реакцию. Остается недоволен. Он снова хочет что-то сказать, но Берхард останавливает его поднятой ладонью. — Я просил тебя прекратить. — выдыхает он. — Как угодно. — Вильгельм соглашается на удивление легко. — Но ты не ответил. Есть особый повод? Он кивком указывает на стакан. Берхард наполняет тот на два пальца и быстро выпивает. Руки у него почти не дрожат. — Не надо, Вильгельм. — просит он. — Или ты снова переживаешь, что всех разочаровал? — Вильгельм качает головой. — К этому пора привыкнуть, Бер. Меня ты не устаешь разочаровывать. — Ты бы мне никогда так не сказал. — сдавленно сипит он. — Ты так уверен, потому что мы с тобой не можем это проверить? Вильгельм бы оценил план. Быстрые, решительные действия — вполне в его стиле. Некогда прусская крепость, оскверненная русскими, да еще и коммунистами, должна быть уничтожена. Приказ — не оставить и камня на камне. Стиснутый в руке стакан со звоном лопается от напряжения, крупными осколками осыпаясь на пол. Следом за ними бежит кровь: пара оставшихся осколков распарывает Берхарду ладонь. — Бедный. — Вильгельм осторожно раскрывает сжатую руку, оглядывает порез. — Поцеловать, чтоб не болело? Перед судом Берхарду сказали, что он кричал. Страшно кричал, будто жгли заживо, пока совсем не сорвал голос. Никто не решался облегчить его страдания. — Бер. — Вильгельм склоняется совсем близко. — Бер. Берни. — тихо говорит он, заглядывая ему в глаза. — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК! — осколки глубже впиваются в ладонь. Когда же прекратятся его мучения. Это невыносимо. Он больше не может, Господи, он больше не может. У Вильгельма спокойное лицо и очень злой взгляд. — Почему нет? Ты этого так хотел раньше. Жаловался, что я совсем тебя не люблю. Он склоняет голову набок. Берхард цедит вздохи через сжатые зубы. Его трясет. — Сейчас что думаешь? Любил я тебя, Бер? А в тот день? Как думаешь, я все еще любил тебя в тот день? Ориентировочно к сентябрю город, находящийся глубоко за линией фронта, оказывается окончательно покинут. Некогда великий Кенигсберг — Королевец — Калининград — стерт с лица земли. Вопль вырывается из груди резко. Берхард кусает губы, стараясь не рыдать в голос, но слезы бегут по лицу и смешиваются с кровью, когда он пытается их вытереть. Вильгельма в комнате нет. Он не помнит, как засыпает. Ему снится горящая река и страшный вой. К утру щеки стянуты от слез.