Твои уста

Сумерки в деревне всегда наступали не так, как в городе. Они не наваливались резко, словно кто-то выключал свет, а медленно просачивались сквозь щели старого деревянного дома, как тонкая тень, ползущая по стенам и полу. В воздухе витал запах парного молока, сушеной полыни и ночной прохлады, исходившей от реки, тихо журчавшей за деревьями. Вечерние звуки — крики сов, тихое шуршание листьев и редкий звон бамбуковых колокольчиков, висящих на воротах, создавали особую атмосферу спокойствия и таинственности, характерную для корейской деревни у подножия горы. Дом, в котором жила бабушка Чимина, был типичным для глубинки Южной Кореи: из коричневого дерева, с крышей, покрытой черепицей из глины, и с ярко-красной рамы окон, украшенных резьбой в стиле традиционной ханок-архитектуры. В передней части дома стояли две бамбуковые колонны, обвитые плющом, а у входа висела гирлянда из сушеных ягод клюквы, так в деревне защищались от злых духов. Внутри царила особая гармония: полы были застланы коврами из сизаля, а стены украшали японские и корейские куклы — миниатюрные амулеты, сделанные женщиной, чтобы охранять дом. Внутри дома чувствовалась энергия предков: на стенах висели старинные каллиграфии на рисовой бумаге, изображающие молитвы и добрые пожелания. В углу стоял уютный алтарь с миниатюрными статуэтками буддийских божеств, свечами, ароматизированными сандалом и ладаном, и фотографией прадеда в военной форме. Всё было пропитано духом корейской культуры, традиций и любви к природе. Маленький Чимин, которому было всего пять, жил в этом доме, окружённом теплом и историей. Его комнатка на втором этаже — миниатюрный островок уюта. Стены из бревен, покрытые старой краской, где плясали тени от единственной свечи, стоявшей на комоде. Над кроватью висела тонкая ткань с вышитыми мотивами ханбока — символами долголетия, счастья и благополучия. На одеяле, сшитом бабушкой из лоскутков разных тканей, пахло солнцем, сандалом и лавандой — запахами, напоминанием о родных полях и далеких горах. В комнате царила тишина, нарушаемая только шепотом ветра и стрекотаньем сверчка. За окном раскинулся старый ясень, его ветви тянулись к небу, словно пытаясь прикоснуться к звёздам. В уголке стоял миниатюрный ханоки — деревянная кукла, одетая в традиционный корейский костюм, символ семейных традиций и гармонии. В воздухе витал тонкий аромат жасмина, смешанный с запахами дерева и трав. Чимин лежал в кровати, высунув из-под одеяла только кончик носа и пухлые, розовые ладошки. Его глаза, еще не знавшие тяжести взрослого мира, блестели в полумраке, ловя каждое движение бабушки. Бабушка всегда читала Чимину сказки на ночь, особенно он любил слушать легенды — ему очень нравилось, как бабушка их рассказывала, с таким теплом и живостью, что каждый рассказ оживал в его воображении. Эти моменты стали для него особенно дорогими, ведь в сказках он находил не только отдых, но и мудрость. — Бабуль, — прошептал он, когда тяжелая рука женщины нежно коснулась его светлой макушки. — Расскажи… Расскажи ту сказку, про цветы, которые горят в траве. Бабушка тяжело опустилась на край кровати. Старое дерево жалобно скрипнуло, словно тоже готовилось слушать. Она поправила выбившуюся прядь волос внука и начала тихим, певучим голосом, который казался мальчишке древнее, чем сами горы вокруг деревни. — Это легенда о Мадзю и Сака, дитя мое. О двух духах, которые любили друг друга так сильно, что само небо испугалось их союза. — глаза женщины блеснули давней тоской. — Мадзю был хранителем лепестков дивного красного цветка — ликориса, а Сака охранял его изумрудные листья. Они должны были вечно нести свою службу порознь, но однажды… они нарушили запрет. Чимин затаил дыхание. Он представлял себе этих духов — красивых и прозрачных, словно утренний туман, который мягко окутывает всё вокруг. В его воображении они парили легко и невесомо, излучая загадочное свечение, наполняющее воздух таинственной магией. По его лицу скользнула невинная, совсем детская улыбка. — Они встретились всего на один миг, — продолжала бабушка. — И за этот миг их наказали. Бог проклял их так, чтобы они всегда были рядом, но никогда не видели друг друга. — одной рукой она нежно поглаживала мягкие волосы внука, а другой вырисовывала в воздухе загадочные узоры. — С тех пор, когда распускаются алые цветы Мадзю, листья Сака засыхают. А когда Сака пускает свои сильные побеги, цветы Мадзю уже давно обратились в прах. Красный ликорис — это цветок разлуки, Чимин~а. Его лепестки — это пламя любви, которая не может коснуться своей цели. В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как в углу стрекочет сверчок, а за окном ветер шелестит листвой старого ясеня. Чимин закусил губу, его брови сошлись на переносице. — Бабушка… — голос мальчика дрогнул, став совсем тонким. — А мои папа и мама… они теперь как Мадзю и Сака? Они смотрят на меня из разных миров и не могут встретиться? Рука женщины замерла на его голове. Она знала, что этот вопрос придет. Слишком рано, слишком больно для пятилетнего сердца. Она медленно наклонилась и поцеловала его в лоб, чувствуя, как от ребенка исходит тепло — то самое, живое и яркое, что всегда отличало его. — Кто знает, мой маленький цветочек? — мягко ответила она, глядя куда-то сквозь стены дома. — Мир духов сложнее, чем мы думаем. Но помни одно: мы сами — вестники своей судьбы. И только нам решать, как повернется к нам судьба: лицом или спиной. Твои родители не исчезли, они просто стали частью твоего пути. И, может быть, именно тебе предстоит однажды соединить то, что было разлучено. Чимин еще долго не мог уснуть. Он смотрел на лунный блик на полу, на тени, танцующие под светом луны, и представлял себе ярко-зеленые листья, пламенно-красные цветы и тихо шепчущиеся древние легенды. Ему казалось, что если он очень сильно захочет, он сможет заставить их расцвести. И духи Мадзю и Сака смогут наконец-то встретиться.

✿⋆｡˚ ☁︎ ˚｡⋆｡˚☽˚｡⋆ ✿

Мир взорвался щебетанием птиц — не просто звуком, а настоящим хором, сотканным из тысяч голосов, каждый из которых звучал отдельно и в то же время сливался в единый, завораживающий аккорд. Это был не просто лесной шум, а музыка, рождённая самой природой: чистая, пронзительная, будто каждая нота была вырезана из прозрачного льда и подвешена в воздухе на тончайшей нити света. Чимин шёл по опушке босиком, и мягкая, упругая трава ласкала его ступни, будто живое существо приветствовало его прикосновением. Каждый шаг оставлял лёгкую вмятину, мгновенно исчезающую, как след во сне. Солнечный свет лился сверху густо и щедро, как липовый мёд, заливал всё вокруг, превращая листья в изумрудные фонарики, а паутину в серебряные нити, мерцающие в воздухе. Он остановился, закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Воздух был напоён ароматами: хвойной свежестью, влажной землёй после ночного дождя и чем-то ещё… чем-то неуловимым, сладковатым, как будто где-то рядом распустились цветы, существующие лишь одно мгновение в году. Это было ощущение чистоты, почти святости. Его тянуло вперёд — не просто в лес, а вглубь, туда, где деревья смыкались в плотный, живой свод, где тишина становилась слышимой, а время теряло значение. Но вдруг всё изменилось. На солнечную поляну поползла белая дымка. Не туман, а что-то более живое, почти разумное. Она не была холодной, но поглощала очертания: деревья теряли форму, трава стиралась, как с картины, и мир превращался в акварельный набросок, сделанный дрожащей рукой. Чимин замер, чувствуя, как сердце учащённо бьётся не от страха, а от странного, почти магического предвкушения, будто он стоял на пороге чего-то важного. Шорох. Он резко обернулся. Прямо за спиной, в двух шагах, из тумана соткался силуэт. Высокий мужчина стоял неподвижно, будто всегда был здесь. Его лицо тонуло в мареве — черты расплывались, ускользали от взгляда, как отражение в воде. Но одно Чимин увидел с леденящей ясностью, будто смотрел через увеличительное стекло. Глаза. Огромные, ярко-янтарные, как раскалённая смола. В них не было ни капли человеческого — только первозданный огонь, древний, голодный, всепоглощающий. Эти глаза смотрели не на него, а в него, проникали сквозь кожу, плоть, кости, выворачивали душу наизнанку, читали каждый страх, каждую мечту, каждый запретный шёпот сердца. И когда незнакомец чуть подался вперёд, дымка на мгновение отступила. Чимин не успел разглядеть нос, лоб, форму губ, но его взгляд приковала маленькая тёмная точка: аккуратная родинка прямо под нижней губой, выделявшаяся на фоне бледной, почти фарфоровой кожи. Чимин хотел сделать шаг навстречу, протянуть руку, чтобы прикоснуться к этому образу, который казался одновременно частью его снов и чем-то очень реальным. Он хотел окрикнуть его, но голос засел где-то в глубине горла. Туман вдруг сомкнулся, будто кто-то потянул за невидимую нить, и всё исчезло: исчезли силуэт, глаза, даже дымка. Мир снова стал прозрачным и ясным, и Чимин остался один в тишине, с ощущением, что он только что увидел что-то очень важное, что-то, что может изменить всё. Пак открыл глаза медленно, будто выныривая из глубоких вод. Первое, что он почувствовал, это тяжесть в груди, будто сердце превратилось в свинец. Воздух в комнате казался густым, неподвижным, будто он всё ещё дышал тем самым лесным туманом. Он лежал на спине, руки вдоль тела, пальцы слегка сжаты. Кожа на шее и запястьях покалывала, как будто там ещё оставался след от чужого взгляда. Он потянулся к подбородку, к месту под нижней губой, пальцы скользнули по гладкой коже. Нет. Родинки нет. Но он чувствовал её. Сон не отпускал. Сердце всё еще колотилось, а в горле пересохло. Чимин потянулся к тумбочке, где стояла пустая чашка из-под вечернего чая. — Чай с маком… — пробормотал он, прижимая ладони к горящим щекам. — Бабушка говорила, что он помогает уснуть, а не сводит с ума. Больше никаких трав на ночь. Это просто мак… просто странные сны.

✿⋆｡˚ ☁︎ ˚｡⋆｡˚☽˚｡⋆ ✿

Свет, яркий и чистый, словно разливался по всему пространству, наполнял его до краёв, заставляя глаза привыкать к сиянию. Он стоял в глубине теней вековых деревьев, их могучие ветви тянулись к небу, заслоняя звёзды, и казалось, что весь лес затаил дыхание. Вокруг царила тишина, но не обычная, а наполненная ощущением живого ожидания. И вдруг, словно по волшебству, на поляне разыгрался золотой вихрь, солнечные лучи лились со всей силы, словно сотни золотых нитей, сплетающихся в причудливый узор. Этот свет танцевал, переливался, сливался в бесконечное движение, создавая иллюзию безумного, яркого балета. И среди этого солнечного безумия, в самом центре света, стоял он. Человек, которого здесь, в этом сне, было невозможно не заметить. Его фигура, хрупкая и изящная, казалась частью этого света. Он был одет в что-то легкое, что-то, что будто растворялось в лучах, и его плечи были тонкими, словно тростинки, а светлые волосы казались нимбом, сияющим и нежным, в каждом движении будто бы запечатленным в мягком сиянии. Он стоял неподвижно, его спина обращена к Чонгуку, и казалось, что весь этот мир — создан именно для него. Сердце Чонгука, которое давно разучилось чувствовать ритм, вдруг болезненно сжалось. Внутри вспыхнула какая-то неясная боль, от осознания, что он наблюдает за ним, словно за чем-то недосягаемым, за чем-то, что он так давно искал, но никак не мог приблизиться. Он чувствовал, как его ноги сами тянутся к свету. К этому человеку, словно его кто-то зовет, словно сердце кричит, чтобы он не оставлял этот момент. Он сделал шаг из тени, и с этим движением лес словно вздрогнул. Птицы перестали щебетать, их пение исчезло в мгновение, и воздух наполнился хвойным свежим запахом, как будто сама природа застывала в ожидании. Ветер поднял легкий туман, окутывая его фигуру, скрывая лицо этого человека, словно невидимой вуалью. Но Чонгук не мог скрыть своего взгляда, он был полон страсти и трепета. Юноша повернулся и его лицо, скрытое за туманом, не было видно. Но его глаза — ярко-зеленые, словно молодая листва весной, — сияли в этом молочном покрывале, как два изумруда, брошенных в белое молоко. Эти глаза были чисты, как источник жизни, они говорили о вечной свежести, о надежде, которая никогда не иссякнет. В них горел свет, неугасимый и ясный, словно огонь, живущий в сердце природы. Чонгук почувствовал, как внутри у него всё сжалось — не от страха, а от того, что он увидел. В этих глазах было столько чистоты, что казалось, он может почти физически ощутить их энергию, их живую силу. Он хотел сорвать завесу, окликнуть его, протянуть руку и коснуться этого живого зелёного света. Хотел остановить мгновение, задержать его, запечатлеть навсегда. Но вдруг всё начало рассыпаться. Туман, словно пепел, начал рассеиваться, растворяясь в воздухе, и этот яркий, живой образ исчез с ним. Свет стал бледнее, а глаза — тусклее, и, наконец, всё исчезло в бесконечной пустоте сна. Чонгук проснулся, его сердце было трепетным, а внутри бушевали чувства, словно он только что пережил что-то очень важное. Внутри оставалось ощущение, будто он видел не просто сон, а послание — загадочное, живое, полное надежды и боли одновременно. Чон медленно повернул голову в сторону, вглядываясь в пространство, как будто пытаясь найти ещё что-то или кого-то — кто мог бы подтвердить, что всё случившееся было реальностью. Но комната была пуста, и его взгляд скользнул по стенам, по тени, по тихому свету, который проникал сквозь окно. Он присел на кровать, проведя рукой по волосам. — Где же ты? — прошептал он в пустоту, и в его голосе было столько тоски, сколько не вместит ни одна человеческая жизнь.

✿⋆｡˚ ☁︎ ˚｡⋆｡˚☽˚｡⋆ ✿

Клуб «Бездна» полностью оправдывал свое название. Спрятанный на четвертом подземном уровне элитного района Каннам, он был местом, где мораль растворялась в неоновом свете, а законы страны не имели силы. Здесь, за тяжелыми звуконепроницаемыми дверями, пульсировал ритм, напоминающий сердцебиение раненого зверя — медленное, вязкое и угрожающее. В самой дальней VIP-ложе, отделенной от общего зала пуленепробиваемым панорамным стеклом, царил полумрак. Запах дорогого виски и тяжелого парфюма смешивался с едва уловимым, металлическим ароматом — вечным спутником того, кто носил в себе искру разрушения. Там, в этом темном оазисе тайн и опасности, чувствовалась напряженность, скапливающаяся в воздухе, как невидимая струя, готовая взорваться в любой момент. Кан Джихён, родной брат президента Южной Кореи и самый влиятельный депутат Национальной ассамблеи, сидел в глубоком кожаном кресле. Ему было около сорока пяти, и время лишь отполировало его суровую внешность, придав ей блеск холодного оружия. Его костюм от итальянских мастеров сидел безупречно, но никакая ткань не могла скрыть ту необъяснимую, пугающую мощь, что исходила от его фигуры. Каждое движение, словно преднамеренное, расчетливое, свидетельствовало о внутренней силе, которой он владел. Его отличительной чертой был шрам, тонкой белой нитью пересекающий переносицу. След, который он якобы получил в молодости на охоте. Но когда Джихён гневался или концентрировался, его глаза меняли цвет: привычный карий исчезал, уступая место раскаленному, тусклому блеску рубина. Это были глаза существа, видевшего тысячи битв и знавшего вкус каждой из них. Глаза, наполненные холодной решимостью и безмерной опасностью. Перерождение бога войны не любило суеты. Он медленно вращал в руке бокал с янтарной жидкостью, наблюдая за тем, как внизу, в «бездне», люди теряют человеческий облик в танце. Их тела превращаются в тени, их души — в пыль. Это был ритуал, напоминание о власти, которую он держал в своих руках. Дверь в ложу бесшумно открылась. Вошел Ли, его верный помощник, чье лицо было бледнее обычного, словно он видел слишком многое. Он низко поклонился, не смея поднять взгляд на господина. — Господин Кан… — голос Ли слегка дрогнул. — Пришли вести от Наблюдателей. Энергетический всплеск зафиксирован. Избранный… он пробудился. Движение бокала замерло. Лед тихо звякнул о стекло. В комнате внезапно стало холодно, будто кондиционеры переключились на арктический режим. Джихён медленно повернул голову к помощнику. В его взгляде вспыхнул рубин — тяжелый, древний, беспощадный. Ли почувствовал, как невидимый пресс давит ему на плечи, заставляя склониться еще ниже. — Пробудился? — голос Джихёна был низким, как раскат грома вдали. — Столько веков сна… И он выбрал именно это время. Какая ирония. Мой брат строит утопию, а настоящий хаос только начинает открывать глаза. Он поднялся с кресла. Его движения были лишены человеческой суетливости — в них чувствовалась грация хищника, который знает, что жертва уже в капкане. Джихён подошел к стеклу и приложил к нему ладонь. Там, где его пальцы коснулись поверхности, пошли едва заметные трещины. — Знамение будет исполнено, — произнес он, и в его словах послышался звон сталкивающихся мечей. — Отыщите его. Мне не важно, в каком теле он сейчас прячется и чью фамилию носит. Он обернулся к помощнику, и на его губах заиграла леденящая до костей улыбка, как у хищника, выжидающего свою жертву. — Найди его, Ли. Или я превращу этот город в пепелище, на котором он сам меня найдет. Ли поклонился еще раз и пулей вылетел из комнаты. Кан Джихён остался один. Он посмотрел на свои руки, на которых на мгновение проступили призрачные очертания древних доспехов, и тихо рассмеялся. Война никогда не меняется. Она просто ждет своего часа.

✿⋆｡˚ ☁︎ ˚｡⋆｡˚☽˚｡⋆ ✿

Золотистое поле колыхалось под порывами теплого ветра, словно живое море. Здесь, вдали от шума Сеула и городской суеты, время замирало. Чимин, облаченный в простую льняную рубашку, почти полностью скрылся в высокой траве. Её мягкие концы касались его плеч, словно укрывали его от редких порывов ветра. Он двигался с осторожностью хирурга, его пальцы тонкие и чуткие бережно раздвигали стебли в поисках «Лунного корня», редкого растения, которое расцветало лишь раз в несколько лет и обладало способностью заживлять не только плоть, но и дух. Бабушка всё время упоминала это растение, она очень хотела его найти, но всегда по каким-то причинам не выходило. Чимин рассчитал по лунному календарю, когда же он снова расцветет, и вот этот день настал. Пак замер. Неужели это он? Лунный корень — мечта его бабули. Перед ним покачивался нежно-голубой бутон, чьи лепестки подрагивали, словно от невидимого электричества. Он достал небольшой серебряный нож и, прошептав слова благодарности земле, аккуратно срезал стебель, стараясь не повредить корень. От этого волнительного момента его лоб покрылся испариной, он неосознанно прикусил нижнюю губу. — Ты скоро там закончишь, травник? — раздался сверху голос Тэхёна. Ким стоял неподалеку, прислонившись к старому дубу. Его длинный плащ развевался на ветру, а взгляд был устремлен в экран телефона. Он казался моделью с обложки журнала на фоне золотистого поля. Чимин поднялся, вытирая испачканные в земле руки о подол. Он уже несколько раз замечал, как лицо друга освещалось мягким светом экрана, а на губах играла странная, несвойственная ему задумчивая улыбка. — Я всё видел, Тэ, — Чим подошел ближе, хитро прищурив свои темно карие глаза. — Ты за последние полчаса проверил уведомления раз десять. И каждый раз так замираешь, будто ждешь весточку от звезды. Ну же, колись. С кем ты так увлеченно переписываешься? — Пак склонил голову набок, выражая недоумение. Его руки скрестились на груди, создавая позу задумчивости. Тэхён вздрогнул и быстро убрал телефон в карман, пытаясь вернуть лицу привычное выражение невозмутимости. Но кончики его ушей предательски покраснели. — Ни с кем особенным. — уклонился он, но, встретив настойчивый взгляд Чимина, вздохнул. — Ладно. Я познакомился с одним парнем. Неделю назад, в том караоке-кафе, помнишь? Там было слишком шумно, и я вышел на лестницу, а он сидел там, курил… — Тэ повернулся к другу, почесал затылок, немного смущенно улыбнулся и вздохнул. — И? — Пак внимательно слушал, прижимая к груди собранные травы. — Его зовут Юнги… — Ким произнес это имя так, словно оно было драгоценным камнем. — Мы проговорили почти до рассвета. Но с тех пор я его не видел. Мы только переписываемся… когда он соизволит ответить. — Опиши его, может я видел этого парня. — попросил Чимин, чувствуя, как внутри него просыпается любопытство. Тэхён на мгновение закрыл глаза, вызывая в памяти образ. Он вспомнил караоке-кафе, неоновые огни, гул автомобилей и прохожих… и его. — Он… другой, Чимин~а. Он похож на кота, который гуляет сам по себе. Очень бледная кожа, почти как мрамор, и черные волосы, которые постоянно падают на глаза. Но самое странное — это его взгляд. У него глаза цвета крепкого кофе, очень глубокие и невероятно усталые, будто он прожил уже сотню жизней. Он говорит мало, но каждое слово бьет точно в цель. И от него пахнет мятой и старыми виниловыми пластинками. Знаешь, в нем есть какая-то… печальная мелодия. Чимин слушал, и в его сердце зародилось странное предчувствие. Случайная встреча, обаятельный и спокойный парень, долгий разговор до утра, а затем тишина… Пак чувствовал, что все это слишком странно. — Ты кажешься… очарованным, — мягко заметил Пак, касаясь плеча друга. — Я просто чувствую, что он другой, — тихо ответил Тэхён, снова доставая телефон. — Но он такой закрытый. Иногда мне кажется, что он лишь плод моего сознания. Стоит протянуть руку, и он исчезнет. Чимин посмотрел на свои руки, пахнущие свежей землей и лекарственными травами. В его мире всё было осязаемым и понятным. Но рассказ Тэхёна о мраморном парне с кошачьим взглядом принес с собой холодок, очень похожий на тот, что он чувствовал в своем странном сне о янтарных глазах. — Будь осторожен, Тэ, — прошептал Чимин. — вдруг ты реально сошел с ума! Я не хочу вызывать психушку! Тэ на секунду замер, обиженно приоткрыв рот. Он медленно перевел взгляд с экрана телефона на Чимина, который в этот момент выглядел крайне серьезно, если не считать того, что к его щеке прилип маленький зеленый листочек. — Психушку? — переспросил Тэхён, трагично приложив руку к груди. — Чимин~а, я только что описал тебе человека-загадку, человека-мелодию, а ты предлагаешь мне псих больницу? Где твоя вера в высшую любовь и судьбоносные встречи? — Моя вера в судьбу закончилась ровно в тот момент, когда ты три часа обсуждал «глубокий смысл» цвета глаз своего соседа по караоке, — фыркнул Чимин, возвращаясь к своему занятию. — «Мраморная кожа»? «Запах виниловых пластинок»? Тэ, серьезно! Нормальные люди пахнут либо дезодорантом, либо едой. Если он пахнет старым пластиком и пылью, возможно, он просто подрабатывает в антикварной лавке или давно не принимал душ! Ким закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственные мысли. — Ты ничего не понимаешь в эстетике таинственности! Он сидел в тени, Чимин. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц нуарного романа. Он даже курил… как-то аристократично. — Конечно! — кивнул Пак, аккуратно складывая очередное растение в сумку. — Аристократично пускал кольца дыма тебе в лицо, пока ты пытался вытянуть высокую ноту в песне Адель. И что, этот «призрак оперы» хоть что-то тебе ответил за сегодня? — Он прислал точку. — Тэхён снова посмотрел на экран и уныло вздохнул. — Точку? Просто точку? — Чим замер с пучком травы в руках. — Ну, может, это… — Ким замялся, пытаясь найти оправдание. — …может, это зашифрованный знак? Мол, «точка в моем одиночестве» или «ты — центр моего мира»? Чимин не выдержал и громко расхохотался, повалившись прямо на мягкую траву. — Тэ! Это значит, что он либо проверял, работает ли кнопка, либо он просто случайно нажал на экран, когда спал! Или, что вероятнее всего, он просто очень лаконичный кот. Боже, мой лучший друг влюбился в пунктуационный знак! — Смейся-смейся, — буркнул Тэхён, пытаясь сделать селфи на фоне заката, чтобы отправить «точке» свою самую загадочную улыбку. — Когда мы будем играть свадьбу в старинном соборе, я заставлю тебя собирать для букетов только самую колючую крапиву! — Договорились. — Чимин вытер слезы от смеха и поднялся, отряхивая штаны. — Но если на свадьбе вместо жениха на алтаре будет лежать распечатанный скриншот с точкой, я лично отвезу тебя к врачу. А пока, «очарованный», помоги мне донести сумку. Тут редкие травы, а не плоды твоего воображения, они тяжелые! Тэхён, продолжая что-то сосредоточенно печатать (вероятно, пятитомный ответ на одну-единственную точку), подхватил сумку, и они медленно побрели через золотое поле, оставляя позади тишину, которую вот-вот должен был нарушить еще один короткий «дзынь» из кармана брюк Кима.