Неправильные

Пока Коннор называл их родственными душами, улыбаясь в камеру мягко и чуть смущённо, Хадсон гримасничал и усмехался про себя. Близко, Конни, близко, но правде незачем всплывать, верно? С того самого момента, как голос Коннора прозвучал во время zoom-конференции, Хадсон точно понял, что этот человек — его вторая половина, то, чего ему так долго не хватало, с ним он сможет быть собой и пережить всё, чем бы это «всё» ни было. Коннор, судя по тому, как он тогда замолчал на секунду, а потом тихо выдохнул в микрофон, подумал так же. Никто из них еще не подозревал о том, насколько крепким будет единение их душ. В индустрии кино и сериалов лезть в личную жизнь звёзд считалось верхом невежества. Спекуляции насчёт ориентации или вторичного пола могли легко закончиться судебным иском, поэтому никто особо не удивлялся, когда Коннор и Хадсон уклончиво отвечали на любые вопросы о принадлежности к ЛГБТ-сообществу, а про вторичный пол вообще игнорировали любые намёки. — Мы оба принимаем мощные подавители, так что нет, мы не хотим трахнуть друг друга просто оттого, что снялись в эротической сцене и она пробудила в нас наши низменные инстинкты. Ребят, на дворе двадцать первый век, это давно так не работает, — сказал как-то в интервью Хадсон. — Давайте закроем эту тему, о’кей? Мы прекрасно справляемся со своей работой, наверное, это все же важнее, чем ваши дурацкие домыслы о том, кто кого и в какой позе трахнул, потому что не смог сдержать свой член в штанах. Мы не животные, мы умеем себя контролировать. Ответ был дерзким и вызывающим, в духе Хадсона и все такое. Коннор им гордился. Хадсон умел постоять за себя, умел защитить не только себя, но и тех, кто рядом. Он ненавидел, когда кто-то лез в чужую жизнь и разводил вокруг неё срач. Коннор чувствовал себя рядом с ним в безопасности, ведь даже будучи альфой, никакого желания вступать в конфликты у него не было — он был мягким до мозга костей, из-за чего сокрытие вторичного пола с помощью постоянного приема подавителей стало для него облегчением. Быть «неправильным альфой» в глазах общества было страшно ровно до того момента, пока он не понял: пока он молчит о своём вторичном поле — никто не имеет права навешивать ярлыки. Любая утечка — покушение на личную жизнь, и суд он выиграет играючи. Коннору нравилось быть мягким, он любил, когда о нем заботились, любил, как о нем заботится Хадсон: спокойно, естественно, сразу понимая, когда нужно обнять, когда — отвлечь тупой шуткой, когда — помолчать рядом. Вероятность найти такого человека, который идеально подходил бы тебе, стремилась к нулю, и то, что они встретили друг друга, нельзя было назвать иначе, чем судьбой. Во время съемок их отношения укрепились максимально быстро, они понимали друг друга с полуслова, им было комфортно в обществе друг друга, хотелось радоваться и плакать, открываться все больше, проникая друг другу под кожу прямо в душу. Они обожали друг друга, и все на съемочной площадке это видели. Никто не мог дать объяснения тому, что между ними происходит, и они сами не хотели навешивать ярлыки. Лучшие друзья, родственные души, любовь настолько глубокая в своём понимании, что казалась невозможной. С каждым днём Хадсону всё сильнее хотелось просто взять и открыть своё сердце Коннору. Поделиться тем, что годами лежало тяжёлым грузом на душе, спрятанное под ударными дозами подавителей, под слоями цинизма, шуток и масок. Он чувствовал, что Коннор тоже готов — не торопит, не давит, но ждёт. Оставалось только начать. — Я — омега, — говорит Хадсон, и это самое легкое признание, что он когда-либо делал. Наверное потому, что он говорит это Коннору, а не какому-то другому человеку. — Я — альфа, — отвечает Коннор и вдруг начинает смеяться — тихо, нервно, почти истерично, Хадсон подхватывает, и вот они вдвоем сидят на полу, привалившись друг к другу, и не могут остановить истерический хохот. На душе становится до одури легко, все было так просто, а они ходили вокруг да около так долго, не решаясь произнести это вслух. — Мне нравится, что наш вторичный пол никак не определяет нас как личностей, — наконец справившись со смехом, говорит Коннор. — С того момента, как он проявился, я все время чувствовал себя неправильным. Остальные альфы были такими властными, мужественными, а я, ну, сам видишь, не такой. Сколько себя помню, я всегда был творческой, ранимой натурой и не понимал, зачем мне становиться кем-то другим только потому, что так решила генетика. — Понимаю, детка, — Хадсон поднимается с пола, шлепает босыми ногами в сторону кухни и возвращается с бутылкой виски и двумя стаканами. — Мне всегда говорили, что для омеги я слишком громкий и меня слишком много. «Хорошие омеги так себя не ведут, мистер Уильямс, почему бы Вам не поучиться хорошим манерам у своих одноклассников?» Я тогда первый раз в жизни показал учителю средний палец и послал его нахуй. Потом перешёл в другую школу и начал принимать подавители, чтобы до меня не докапывались по пустякам. Потому что да — вот он я, какой есть, меняться из-за прихоти матушки природы я не собираюсь, пусть она засунет свое разделение куда подальше. Они разливают алкоголь по стаканам. Раздается приятный мелодичный звон стекла. Весь вечер они болтают о стереотипах и смеются от абсурдности жизни. После признания становится легче — будто с плеч свалилась невидимая тяжесть, которую они даже не замечали, пока она не исчезла. Химия на площадке только усиливается, персонажи оживают, распускаются, словно цветы под солнцем. Все маленькие поцелуи и прикосновения друг к другу во время съемок получаются сами собой, органично вплетаются в сюжет. Им становится настолько комфортно друг с другом, что в какой-то момент границы, оговорённые заранее, просто стираются. Вместе с Ильей и Шейном, в пространстве между дублями, Хадсон и Коннор тоже влюбляются друг в друга. То, что они истинные, их даже не шокирует, настолько они привыкли, что за столь короткий срок их связь так сильно окрепла. Подавители работают прекрасно, запахи не мешают жить, только чувства будто сплетаются воедино, становясь продолжением друг друга. Они любят друг друга, искренне, ни капли не стыдясь этого, потому что это так же естественно, как дышать. Для их отношений нет слов, в том мире, где они живут, для этого как будто нет места, но они абсолютно не стесняются ничего из того, что существует внутри них — это что-то глубже любви и сложнее дружбы.

***

В квартире Коннора в Лос-Анджелесе уютно и спокойно. Хадсон валяется на кровати, поедая салат из большой тарелки. Коннор торчит в душе уже битый час, и Хадсону кажется, что тот просто решил вылить на себя все его баночки с косметикой. Дверь ванной наконец открывается, и Коннор выходит в одном халате, завязанном наспех, волосы ещё мокрые, кудри уже начали завиваться. Он проходит к кровати и беспардонно валится на нее, забирая у Хадсона салат. В воздухе сразу раздается отчетливый запах кондиционера для волос, того самого, что Хадсон купил всего несколько дней назад и ещё не успел даже толком опробовать сам. — Ты и правда решил истратить все мои запасы, Конни? — Хадсон запускает руку во влажные кудряшки, они были такими нежными и непослушными под пальцами, что оторваться было невозможно — Ты обещал сводить меня по магазинам и подобрать уход под мои запросы, — притворно бурчит Коннор, убирая тарелку на тумбочку, так и не притронувшись к содержимому. — А пока не сводишь — буду воровать твою красоту и молодость, растрачивая на себя все твои модные средства. Коннор рычит, практически мурлычет, когда Хадсон ласково проводит короткими ногтями по его голове. Вместе очень хорошо, безумно правильно, и хочется просто остаться так на всю жизнь. — Иди сюда, хочу узнать, что ты еще украл у меня из косметички. Коннор неуклюже ворочается на кровати и спустя мгновение оказывается на бедрах Хадсона, смотрит на него сверху, хитро улыбаясь, пока Хадсон возится с поясом на халате. — Мой гель для душа, — перечисляет Хадсон, прижимая Коннора к себе и вдыхая запах его тела, — мой шампунь и кондиционер, — нос утыкается в щеку, зубы нежно прикусывают родинку, — сыворотка для лица. — Что-то еще? — Да, поцелуй меня. Коннор слушается незамедлительно, прикасается губами к губам Хадсона, и тот облизывает их, наслаждаясь вкусом и текстурой. — Мой скраб для губ, — шепчет Хадсон. — Ты невыносим. — Если буду пахнуть как ты, — смеется Коннор, — может, сойду за Альфу, кто знает. — Засранец, — Хадсон легко переворачивает Коннора под себя и целует в шею прямо над пахучей железой. — Ты будешь пахнуть как Альфа уже через несколько недель. Мне нужно узнать твой запах, иначе я взорвусь. — Ты уверен, что все будет хорошо? — Коннор нетерпеливо ёрзает, явно желая вплавиться в Хадсона полностью. — Это же будет твоя первая течка за сколько… десять лет? — Ага, и твой первый гон примерно за столько же, — Хадсон ложится на Коннора, всем телом придавливая к матрасу, и продолжает целовать его шею. — Уверен, что не набросишься на меня, словно бешеный, сорвавшийся с цепи, пёс? — Скорее уж ты на меня набросишься, — Коннор улыбается куда-то в потолок. — Этот непослушный омега затрахает меня до смерти, а я даже слово не смогу вставить. — Если умрёшь во время гона, я опозорю тебя на весь мир, клянусь, — Хадсон усмехается, прикусывая кожу чуть ниже уха. — Ты не настолько слаб, как о себе сейчас думаешь. Просто любишь, когда о тебе заботятся, когда обнимают и говорят добрые слова. Ты расцветаешь от этого, ты знаешь? Твоя улыбка становится такой яркой, что я готов оторвать твою голову и заменить ею солнце. — У тебя отвратительные комплименты, ты в курсе? — Просто говорю, что думаю. Ты уже привык. — О, определенно. Хадсон отстраняется, садится на бедрах Коннора и тянется к тумбочке за тарелкой. — Я доем этот салат, укушу тебя за нос, а потом мы пойдем по магазинам. — Не план, а мечта, — ворчит Коннор, явно разочарованный, что Хадсон не собирается трахнуть его прямо сейчас. — Ты меня возненавидишь, я тебе обещаю, — улыбается Хадсон, пережевывая салат. — Магазины косметики могут разрушить даже самые крепкие пары.

***

Они планируют все заранее: отменяют съемки и интервью, пишут своим семьям и друзьям, не вдаваясь в подробности. У них есть неделя и даже немного больше, чтобы узнать друг друга заново. Коннор вошёл в гон первым — на сутки раньше, чем ожидалось. Его запах заполнил всю спальню за считанные минуты. Кольцо на его члене, которое он носил на всякий случай, сдавило узел у основания, не давая ему набухнуть полностью, оставляя его налитым, пульсирующим, но бесполезным — мучительная пытка для альфы, рвущегося наружу, требовавшего взять, заполнить, оплодотворить. Жар стоял невыносимый, мысли путались, он чувствовал запах Хадсона — еще не в течке, но очень близко. Этот запах грозил разрушить весь контроль, приобретенный на подавителях за последние одиннадцать лет. — Ты прекрасно справляешься, малыш, — Хадсон мурлычет, и от этого низкого, вибрирующего звука Коннор забывает, как дышать. — Ты со мной? — Да, — вот рту пересохло, и Коннор садится на кровати, протягивая дрожащую руку за бутылкой с прохладной водой. — Просто слишком неожиданно, я забыл, как это бывает. Тело горит, Хадди. Хочу тебя внутри себя… нет, хочу быть в тебе… блядь, все сразу. — Я тоже, — Хадсон отбирает бутылку и делает пару глотков. — У меня внизу все начинает чесаться. Кажется, скоро я стану таким скользким, что меня можно будет запускать на борьбу в вазелине — никто не заметит разницы. Коннор смеется, забирая бутылку назад, и допивает воду за несколько жадных глотков. — На всякий случай, Хадди, ты точно не забываешь про противозачаточные? Черт возьми, если я сорвусь и тебя трахну, а ты забеременеешь, а у нас еще и съемки на носу — это будет ужасно неловко. Только представь заголовки: «Коннор Сторри и Хадсон Уильямс: от экранной химии к реальному ребенку». — Я не собираюсь становиться матерью кудрявых ангелочков еще минимум пять лет. Хотя, если ты меня укусишь, то никакие противозачаточные не помогут, — Хадсон надувает губы, вызывая у Коннора мягкую улыбку. — В ближайшие несколько дней развалившимся и выебаным будешь только ты, я позабочусь об этом, позабочусь, чтобы тебе было хорошо. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, я мог бы... — голос Коннора срывается на плач, и он не может остановиться — желание пометить Хадсона, наполнить его до краев, оплодотворить — рвет на части, член болит от напряжения, узел пульсирует под кольцом, но не может затвердеть, оставляя его в агонии неудовлетворенности. — Мог бы, но не станешь, — Хадсон наклоняется ближе, его глаза темные, практически черные от надвигающейся течки, дыхание горячее на коже Коннора. — Потому что я заткну свое чёртово влажное умоляющее отверстие чёртовой игрушкой, идеально повторяющей форму твоего идеального, черт бы его побрал, члена, а потом раздвину твою идеальную задницу и трахну тебя так, что ты развалишься подо мной. Коннор хнычет, представляя это. Ему, блядь, нравится, каким доминантным может быть Хадсон. У него замечательный, просто восхитительно толстый член, без узла, но так прекрасно заполняющий все внутри, растягивающий до предела, бьющий по простате с каждым толчком. Коннор бы все отдал, чтобы они поменялись местами, родились с другими вторичными полами. Он готов был выносить детей от этого сумасшедшего человека хоть прямо сейчас. К сожалению, он мог только каждый раз разочарованно хныкать, чувствуя, как сперма Хадсона растрачивается впустую, стекая по бедрам и капая на простыни, горячая, густая, бесполезная. И в ближайшие несколько дней это будет повторяться снова и снова.

***

Часы? Дни? Может, вообще неделя прошла, а они просто не заметили, как календарь перескочил через несколько чисел. Всё, что осталось от времени — это липкая, тяжёлая, пахнущая ими обоими жара комнаты и постоянный, почти болезненный гул в костях — желание, которое не уходит, даже когда кажется, что тело уже на пределе. Они трахались, ели и опустошали запасы воды прямо в постели, скидывая мусор в кучу у кровати, с трудом доползали до туалета, чтобы справить естественную нужду и хихикая над своей беспомощностью, проваливались в короткий, тяжёлый сон, обвившись друг вокруг друга, и просыпались уже возбуждёнными, с полуоткрытыми глазами, ищущими губы друг друга. Хадсон снова в нём, двигается медленно. Мучительно медленно. Выходит почти полностью, даёт Коннору почувствовать пустоту, а потом входит снова — одним долгим, протяжным движением, пока бёдра не шлёпнутся о ягодицы Коннора с влажным, неприличным звуком. Член внутри задевает простату, от чего у Коннора подгибаются пальцы на ногах и начинается бессвязное бормотание — смесь английского, русского и просто звуков, которые человеческий язык вообще не предусматривает. — Блядь, Хадди, пожалуйста… — Коннор плачет, слезы текут по щекам, узел набухает под кольцом, пульсирует, но не твердеет — остаётся мягким, налитым, мучительно бесполезным. Его альфа бунтует — хочет перевернуть Хадсона, прижать к матрасу, вонзиться в его податливое, готовое тело, зачать в нём жизнь. Оплодотворить. Наполнить до краёв. Мысли о детях, о беременности Хадсона, о том, как тот будет носить их ребёнка, сводили его с ума, смешиваясь с чувством острой, почти физической боли от невозможности этого. Это желание жжёт так сильно, что Коннор плачет от бессилия — потому что на самом деле он может. Он физически сильнее. Одно движение — и он перевернёт Хадсона под себя, войдёт в него, жаждущего и расслабленного, одним легким плавным толчком, запрётся внутри, отметит укусом и тогда уже ничто не спасёт ни Хадсона, ни его самого от того, что случится через девять месяцев. Но он не делает этого. Он лежит, дрожит, и позволяет Хадсону трахать его снова и снова. До того как они решились снять подавители и провести этот совместный цикл, они трахались всего несколько раз. Коннор был сверху единожды. Да, его альфа-сущности это понравилось, в тот момент он получил ровно столько, сколько ему было нужно — каплю удовлетворения, ощущение контроля, власти, глубокого проникновения в тело омеги. Но это было ничто по сравнению с тем блаженством, которое накрывало его, когда он разваливался под Хадсоном. Когда отдавался. Когда позволял тому диктовать ритм, глубину, силу. Когда Хадсон заботился о нём в перерывах между безумием — приносил воду, вытирал пот со лба, целовал в макушку, целовал так, будто готов был положить к его ногам весь мир и говорил такие дурацкие, нелепые вещи, что Коннор хохотал сквозь слёзы усталости. Хадсон, чья омега-сущность пела от желания быть взятой, растянутой, отмеченной и наполненной, обнаружил в себе яростную, дикую радость обладания. Да, тот единственный раз, когда Коннор был сверху, подарил ему ощущение невероятной полноты, соединения, которое ему, как омеге, было предназначено природой, ему и правда понравилось быть растянутым вокруг длинного, изящного члена Коннора. Но это было просто приятное физическое ощущение. А быть внутри Коннора, видеть, как этот сильный, мускулистый альфа теряет дар речи, как его глаза закатываются от наслаждения, как он вцепляется в простыни и скулит, когда Хадсон безостановочно доит его простату, выжимая оргазм за оргазмом — это была привилегия, которой он никогда ни с кем делиться не хотел. — Блядь, ты такой тесный, такой горячий внутри, — Хадсон наклоняется и бесконечно нежно целует Коннора в лоб. Игрушка — силиконовая копия члена Коннора, снятая по слепку еще до того, как они перестали принимать подавители, идеальная до последней вены, зафиксирована внутри Хадсона, ремни плотно обхватывают бедра. Хадсон двигается, входит в Коннора до упора, и игрушка внутри него тоже вдавливается глубже, трется о стенки, узел давит на простату, имитируя ту полноту, которую он не может получить от Коннора сейчас. От отчаяния Коннор кусается, пытается пометить Хадсона, но контролирует себя, не позволяет зубам соскользнуть на пахучую железу, почти касается её губами, почти прижимает зубы, но в последний момент отводит голову в сторону, выдыхает дрожащим стоном прямо в кожу, потому что знает — на самом деле в этом нет смысла, их связь была неизмеримо глубже любой метки на коже. Он кусает все, до чего может дотянуться — впивается в мочку уха, сжимает между зубами холодное колечко сережки, заставляя Хадсона вздрагивать и стонать, кусает плечи, бицепсы, украшенные дурацкими татуировками, спускается поцелуями на грудь, мягкую и плотную, увеличившуюся из-за течки. Он прижимается губами, потом зубами — сначала нежно, потом всё сильнее, всё отчаяннее, кусает вокруг ареолы, втягивает кожу, отпускает, кусает снова. Хадсону казалось — ещё один такой укус, ещё одно жёсткое надавливание зубами — и из сосков брызнет молоко, горячее, сладкое, густое, предназначенное для их с Коннором детей. Которых не будет. Кожа Хадсона под зубами была гладкой, идеально чистой, без единого прыщика или шрама, с милыми серебряными нитями растяжек, появившимися после усердных тренировок в зале, не такой, как у самого Коннора — усеянной россыпью родинок, мелких и покрупнее. Хадсон обожал эти родинки — он всегда уделял им много внимания, целовал, вычерчивал языком целые созвездия между ними, шептал теплые искренние комплименты. — Ты такой красивый, Конни… — бормочет Хадсон прямо в искусанные губы Коннора. — У тебя самая сочная задница, которую я видел у мужика. Серьёзно. Круглая, упругая, как будто создана специально, чтобы я мог держать тебя за неё, пока трахаю. Она так прекрасно принимает меня — раскрывается, обхватывает, будто не хочет отпускать. Я бы распечатал все фотографии твоей задницы, которые накопились у меня в альбоме, и повесил над кроватью, чтобы дрочить и кончать на них, представляя, что ты со мной. Коннор пытается возмутиться, но выходит только жалобное: — Перестань, я сейчас сдохну от стыда… — Не сдохнешь. Ты кончишь. Снова. А потом ещё раз. И ещё. Пока не забудешь, как дышать без моего члена внутри. Хадсон вдавливает Коннора в матрас всем весом, дыхание, горячее и рваное, обжигает ухо. Его толчки становятся короче, резче, почти болезненными — Хадсон уже на грани, и Коннор это чувствует по тому, как член внутри него набухает ещё сильнее, как головка проходит по простате с каждым движением и давит, давит, давит, не давая ни секунды передышки. — Ты такой молодец, Конни, я так сильно люблю тебя, блядь, так сильно… Хадсон делает последний глубокий толчок и кончает внутрь Коннора, заполняя его до краёв. Коннор кончает следом, почти беззвучно. Оргазм проходит по телу дрожью, но не приносит покоя, узел у основания члена пульсирует под кольцом — набухший, налитый, но бесполезный, не может затвердеть полностью, сперма сочится тонкой, горячей струйкой, стекает по стволу, по яйцам, капает на простыни. Внутри всё горячо и скользко, он переполнен до предела — кажется, что ещё чуть-чуть, и живот просто лопнет, что больше ничего не поместится, что он сейчас разорвётся изнутри от этого жара и давления. Хадсон сжимается вокруг игрушки внутри себя. Его матка, мягкая, горячая, готовая к зачатию, раскрывается и пульсирует, смазка, прозрачная и тягучая, обильно стекает по внутренней стороне бёдер Хадсона длинными, блестящими нитями, капает на простыни, смешивается с потом и остатками предыдущих оргазмов. Кончик игрушки касается входа в матку — давит, трется, обещает то, чего они с Коннором хотят до дрожи в костях. Хадсон медленно выходит, не до конца — оставляет головку внутри, чтобы сперма не вытекла сразу, прижимается губами к шее Коннора, прямо над пахучей железой, не кусает, только горячо дышит и нежно слизывает капельки пота. Они оба знают — через двадцать минут, может через полчаса, всё начнётся заново.

***

Неделю спустя они завтракают уже на кухне. Задница Коннора болит, основание члена тянет тупой, приятной болью, и он чертовски, просто неприлично удовлетворён. Хадсон стоит у блендера, одетый только в штаны Коннора, и делает смузи. На шее и ключицах виднеются тёмные следы от зубов — он даже не пытается их прятать. Они не говорят о том, что произошло между ними — оба знали, на что идут, и заранее договорились, что вернутся к приёму подавителей, чтобы продолжить работать. Это был их первый и последний цикл вместе, разовый драгоценный подарок друг другу, на ближайшие годы — карьера важнее, чем желания тела. Коннор тянется к пачке сигарет, лежащей на столе. Достаёт одну, зажимает между губами, щёлкает зажигалкой. Первая затяжка после недели без никотина — почти оргазм. Ему плевать, что они внутри дома с новейшей системой дымоулавливания — пусть мигает, пусть орёт, пусть хоть весь дом пропахнет табаком — он заслужил, пережил лучшую неделю в своей жизни и может поклясться, что Хадсон думает точно так же. — Выглядишь, как будто тебя всю неделю ебали, — тихо, с удовольствием констатирует Хадсон, заканчивая разливать смузи по стаканам и устраиваясь на стуле рядом с Коннором. — Потому что меня всю неделю ебали, — Коннор улыбается своей яркой солнечной улыбкой, откидывается на спинку стула, делает новую затяжку, кудри падают на глаза. — И знаешь что? Я бы повторил. Хадсон забирает сигарету из пальцев Коннора, глубоко затягивается, щурится от удовольствия. Вкус Коннора на фильтре — лёгкий, едва уловимый, но такой родной, что хочется зарыться носом в его шею и не вылезать оттуда еще неделю. Скоро всё вернётся на круги своя: интервью, съёмки второго сезона, пробы на новые роли, бесконечные перелёты. Жизнь не стоит на месте. Она мчится вперёд, увлекая их за собой. — Через несколько дней перестанем вонять и наконец сможем на людях показаться, — бормочет Хадсон, возвращая сигарету. — С твоим количеством уходовых средств ты перестанешь вонять уже сегодня, — Коннор усмехается, выдыхает дым и смотрит, как он медленно поднимается к потолку. Пока Коннор тушит сигарету в маленькой стеклянной пепельнице, Хадсон лезет в карман штанов, достает блистер с таблетками и проглатывает две штуки, запивая смузи. Коннор долго смотрит на него, а после молча повторяет то же самое: достаёт свой блистер из-под пачки сигарет, выдавливает две штуки, глотает, морщится от горького послевкусия и запивает остатками своего кофе. Если мир не рухнет, если индустрия не разорвёт их на части, если они сумеют пройти через всё это, не сломавшись, не потеряв себя и друг друга в водовороте славы и сплетен — они навсегда останутся вместе.