Несмешиваемые среды

      Солнце лезло в окна назойливо и без спроса. Максим, как обычно, проснулся первым. Он лежал на спине, слушая её ровное дыхание, и медленная, довольная улыбка расползалась по его лицу. Следы их ночи — смятые простыни, одежда на полу, общий запах кожи и близости — были лучшей картиной, которую он видел в своей жизни.        Он повернулся на бок, лицом к ней. Она спала, прикрывшись одеялом до подбородка, одна рука под щекой. В утреннем свете её лицо казалось ещё красивее, без привычной натянутой собранности. Он не стал её будить словами. Вместо этого начал медленно, почти лениво, касаться губами её кожи.        Он целовал её закрытые веки, сонно хмурившиеся от щекотки, спустился к виску, потом к щеке, задержался на уголке рта. Потом опустился ниже — к шее, к ключице, которую накрыло одеяло. Он оттянул край ткани зубами и прикоснулся губами к нежной впадине у её плеча. — М-м… Максим… — она прошептала сквозь сон, не открывая глаз, и слабо попыталась отодвинуться. — Я сплю, — солгал он, продолжив своё путешествие. Его губы скользили по её плечу, потом спустились к предплечью, оставляя лёгкие, почти неощутимые укусы, чтобы напомнить о себе. Он добрался до её кисти, лежавшей поверх одеяла, перевернул её ладонью вверх и поцеловал в самое чувствительное место на запястье, где бился пульс.       Она наконец открыла глаза. Сначала сонные, мутные, потом в них проступило осознание, а следом — тёплая, усталая улыбка. — Ты что делаешь? — голос её был низким, хрипловатым от сна. — Провожу утренний осмотр, — ответил он, не останавливаясь. Его губы уже добрались до её локтя. — Ищу последствия вчерашних боевых действий. Всё в норме. Функционирует исправно. — Идиот, — она слабо рассмеялась и потянулась, выгибаясь под одеялом, как кошка. Потом перевернулась на бок, лицом к нему. — Как ты?       Он приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на неё сверху вниз. — Никогда лучше не было, — сказал он с неподдельной искренностью. Потом его взгляд стал игривым. — Хотя есть одно маленькое повреждение. Последствие твоей… чрезмерной увлечённости вчерашним экспериментом. — Какое? — она нахмурилась, ещё не совсем проснувшись.       Вместо ответа он повернулся к ней спиной. — Оцени.       На его спине, между лопатками и ниже, виднелись несколько длинных, неглубоких, но отчётливых красных полос. Царапины.       Ангелина приподнялась на локте, глаза её расширились. — Ой… Это я? — в её голосе прозвучало искреннее смущение. — Кто же ещё? — он обернулся, и на его лице сияла та самая, торжествующе-счастливая ухмылка. — Тут не пробегала дикая научная рысь. Это твой автограф, малыш. Самый ценный трофей. Буду хвастаться перед Артёмом: «Видал, как меня любимая метит?» — Не смей! — она ударила его по плечу, но тут же её выражение сменилось на озабоченное. — Болит? — Приятно ноет, — заверил он её, ложась на живот. — Напоминание. Лучше любых записок на холодильнике.       Она посмотрела на него ещё секунду, потом решительно откинула одеяло. — Лежи. Я сейчас. — Куда собралась? — он повернул голову, чтобы видеть её. — За аптечкой. Нужно продезинфицировать и помазать кремом.       Она вернулась через минуту с маленькой коробочкой в руках. Максим покорно лёг, подложив руки под подушку.       Он почувствовал, как она осторожно присела ему на бёдра, вес её был лёгким и тёплым. Потом холодное прикосновение салфетки с антисептиком. — Фу, щипет, — буркнул он, но не дёрнулся. — Не ной, герой, — отозвалась она, но её пальцы были нежными. Она обработала царапины, выбросила салфетку и взяла тюбик с успокаивающим кремом. Нанесла немного себе на ладонь, растерла, чтобы согреть, и начала втирать в его кожу медленными, круговыми движениями.       От прикосновения её тёплых, нежных рук по его спине побежали мурашки, но уже не от холода. Он закрыл глаза, издав низкий, довольный звук. — Ох… Вот это сервис. Пятизвёздочный уход за пострадавшими в научных баталиях. — Молчи и получай лечение, — сказала она, но в её голосе слышалась улыбка. — Ты — мой личный врач, допущенный до самых серьёзных случаев. Имеющий доступ ко всем… участкам для осмотра. — Максим! — Что? Констатирую факт. Ты же сама провела тщательный осмотр прошлой ночью.       Её пальцы на секунду замерли, потом она легонько шлёпнула его по здоровому месту на спине. — Дурак. Если будешь отвлекать, намажу всё не туда. — Куда «не туда»? — он приподнял бровь, хотя она этого не видела. — Мне кажется, вчера мы как раз всё сделали очень даже «туда». Невероятно «туда». Я до сих пор под впечатлением. — Я тоже, — призналась она тише, и её руки снова задвигались, становясь ещё мягче. — Это было… не так, как я представляла. — А как ты представляла? — ему стало искренне интересно. — Не знаю. Более… упорядоченно. — Она задумалась, продолжая втирать крем. — А получилось… как взрыв. Красивый, цветной, неконтролируемый. И после него не разрушение, а… такое странное, тихое спокойствие.       Он перевернулся на спину так резко, что она едва не потеряла равновесие. Он поймал её за талию, не давая упасть, и притянул к себе. — Значит, я всё-таки сумел нарушить твой внутренний ГОСТ, — прошептал он, глядя ей в глаза. — И, судя по всему, нарушил его с превышением всех допустимых норм. За что, наверное, получу выговор. — Получишь, — кивнула она, и её губы дрогнули в улыбке. — Пожизненный. С обязанностью регулярно… проводить подобные неконтролируемые эксперименты. Для сравнения результатов. — О, научный подход! — он рассмеялся и поцеловал её. Быстро, звонко. — Обожаю его в тебе. Ладно, доктор, процедура окончена?       Она сползла с него и встала с кровати, потягиваясь. — Процедура окончена. Теперь — завтрак и на работу. У нас с тобой, между прочим, совещание у Руденко в десять. — Угу, — мрачно пробурчал Максим, садясь. — И первое, что он спросит, глядя на мою сияющую физиономию: «Левин, вы что, наконец-то нашли философский камень? Или просто хорошо выспались?» — А ты что ответишь? — она повернулась к нему, уже направляясь в ванную. — А я отвечу: «Тимофей Андреевич, я просто наконец-то провёл реакцию с идеальным катализатором. Результат превзошёл все ожидания». И буду смотреть прямо на тебя.       Она остановилась на пороге ванной и обернулась. На её лице было смешанное выражение — паника, смущение и та самая, тёплая гордость, которую он начал в ней узнавать. — Ты не посмеешь. — Посмею, — парировал он, вставая и направляясь к ней. — Если не хочешь, чтобы я так сделал, есть способ меня заткнуть. — Он обнял её за талию сзади и притянул к себе, прижавшись щекой к её щеке. — Например, сделать мне утренний кофе. Или… поцеловать. Второе, я считаю, эффективнее.       Она повернула голову и нахмурилась, но в её глазах смеялось солнце. — Ладно. На кофе времени всё равно нет. Так что… — она быстро коснулась губами его губ. — Заткнись. И собирайся. Я не хочу опаздывать из-за тебя.

***

      Конференц-зал гудел. Руденко монотонно бубнил что-то о квартальных отчётах и планах на следующий год. Воздух был спёртый от скуки и нагретых тел. Максим сидел рядом с Ангелиной, откинувшись на спинку стула, и изображал заинтересованность. Но его внимание было целиком приковано к ней.       Они не ругались. Не обменялись ни одной колкостью с момента начала совещания. Ангелина сидела безупречно прямо, делая заметки, но Максим чувствовал её напряжение. Он видел, как Виктория Райдос бросила на них быстрый, заинтересованный взгляд. Шепс, сидевший напротив, пару раз прищурился, словно пытался разгадать эту внезапную тишину между двумя главными «грозами» института.       И Максиму стало дико весело. Адреналин от вчерашней ночи и сегодняшнего утра ещё играл в крови. Её серьёзность, её попытка сохранять ледяную маску в двух шагах от Руденко — всё это казалось ему восхитительной игрой. Появилось резкое желание стереть грань между «тайным» и «явным», доказать, что их связь сильнее условностей.       Под предлогом поправить бумаги он подвинул стул чуть ближе. Их колени почти соприкоснулись под широким дубовым столом. Ангелина слегка вздрогнула, но не отодвинулась. Не глядя на него, она продолжила что-то выводить в блокноте, но пальцы на ручке дрогнули.       Максим выждал момент, когда Руденко отвернулся к проектору, а Шепс закашлялся. Его рука, лежавшая на колене, медленно, как хищник, поползла в сторону. Он коснулся её колена через тонкую ткань юбки. Ангелина замерла. Она не посмотрела на него, но её рука, державшая ручку, сжалась так, что костяшки побелели.       Его пальцы, скользнув чуть выше, нашли подол юбки. Он зацепился за него кончиками пальцев и осторожно, почти невесомо, потянул материал вверх, обнажая несколько сантиметров кожи выше колена. Шёпот бархата по капрону был громким в этой тишине.       Она резко, но почти беззвучно, втянула воздух. Её нога дёрнулась, пытаясь отодвинуться, но пространство под столом было тесным. Максим не отставал. Его указательный палец провёл по ноге — медленно, плавно, рисуя невидимую линию от колена вверх по внутренней стороне бедра.       Ангелина чуть не выронила ручку. Она судорожно сглотнула, и яркий румянец залил её шею и щёки. Она бросила на него быстрый взгляд, полный чистейшего «Я тебя убью!», но была вынуждена тут же отвести глаза, когда Руденко обвёл зал тяжёлым взглядом. — Ангелина Юрьевна, вам душно? — вдруг спросил директор, заметив её раскрасневшееся лицо. — Нет, Тимофей Андреевич, — её голос прозвучал чуть выше обычного, но удивительно ровно. — Просто… немного жарко. Всё в порядке.       Максим, довольный как кот, провёл пальцем ещё немного выше, едва касаясь, и почувствовал, как она вся затряслась от злости и чего-то ещё. Потом он, милостиво, убрал руку, как раз когда Руденко закончил свою мысль.       Оставшиеся десять минут совещания Ангелина провела, глядя в одну точку на стене, дыша ровно и глубоко, как после спринта. Максим сидел с невозмутимым видом мудрого стратега, лишь изредка украдкой поглядывая на её всё ещё розовое лицо.       Когда, наконец, Руденко объявил совещание оконченным и все начали шумно собираться, она встала первой. Не говоря ни слова, собрав свои бумаги с такой резкостью, что чуть не порвала лист, она вышла из зала. Максим, с лёгкой улыбкой, последовал за ней.       Он нашёл её в пустом коридоре, у большого окна. Она стояла, положив ладони на холодное стекло, и дышала, выпуская на него лёгкий пар. — Ну что, малыш — прошипел он, подходя сзади и наклоняясь к её уху. — Как впечатления от совещания? Продуктивно?       Она резко развернулась. Глаза её горели холодным синим огнём, а щёки всё ещё пылали. — Ты совершенно ненормальный! — выдохнула она, стараясь говорить тихо, но каждая буква звенела, как ледяная игла. — Ты понимаешь, где мы были? Руденко мог увидеть! Виктория… все могли увидеть! У тебя в голове, кроме этого, вообще ничего нет?!       Он скрестил руки на груди, наслаждаясь зрелищем её праведного гнева. Она была прекрасна. — Во-первых, никто не увидел, — парировал он спокойно. — Я профессионал. Во-вторых, а что такого? Коллегиальная поддержка под столом. Чтобы не заснуть от увлекательных речей нашего начальника. — «Коллегиальная поддержка»?! — она аж поперхнулась. — Ты… ты мне пол-юбки задрал! И… и не там, где надо, лазил! — И что? — он наклонился ещё ближе, и его голос стал низким, интимным. — Тебе не понравилось? Потому что твоя реакция, между прочим, говорила об обратном. Ты вся вспыхнула, как новогодняя ёлка. И дрожала очень мило.        Она зажмурилась, словно пытаясь собрать в кулак всю свою волю. — Это был стресс! Шок! Я думала, умру на месте от стыда! — Но не умерла, — констатировал он с удовлетворением. — Выстояла. Даже Руденко ничего не заподозрил. Молодец. Прошла боевое крещение на высшем уровне. — Я не хочу такого «боевого крещения»! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Больше никогда. Никаких рук под столом. Никаких намёков. Ничего. Понял? Или я… я… — Или ты что? — он поймал её палец и удержал. — При всём честном народе отчитаешь меня за сексуальные домогательства? Пойдёшь жаловаться Руденко? Скажешь: «Тимофей Андреевич, Левин трогал меня за коленку на совещании!»       Она вырвала палец, её губы подрагивали от ярости. — Ты невыносим! — Зато предсказуем, — ухмыльнулся он. — И знаешь что? Ты сейчас злишься не потому, что я рисковал. А потому, что тебе… понравилось. И это тебя бесит больше всего. Признайся.       Она отвернулась к окну, скрестив руки на груди в точности как он минуту назад. Спина её была прямая, непроницаемая. Но он видел, как шевелятся её плечи от учащённого дыхания. — Уйди, Максим. Просто уйди. Мне нужно прийти в себя.       Он послушно сделал шаг назад, но не ушёл. — Ладно. Ухожу. Но, Ангелина… — он сказал её имя без шуток, серьёзно. — Это наша жизнь теперь. Не только тишина в твоей квартире. Не только прогулки в темноте. Это — и вот такие дурацкие, опасные, волнующие моменты. Ты можешь придумать сколько угодно правил. Но от этой части — от азарта, от риска, от того, что мы можем быть вместе даже вот так, среди всех, — ты никуда не денешься. И, думаю, не захочешь.       Он развернулся и зашагал по коридору, оставляя её одну с её гневом, со стыдом и с тем странным, щемящим возбуждением, которое всё ещё колотилось у неё в крови, напоминая о прикосновении его пальцев под столом.       Ангелина стояла, глядя в серое небо за окном, и понимала, что он, чёрт его побери, снова прав. Она злилась не на риск. Она злилась на себя. За то, что в самый неподходящий момент её тело отозвалось на его наглую ласку. За то, что этот идиотский, детский трюк разбудил в ней что-то живое и неподконтрольное прямо среди скучного кошмара совещания. И за то, что, несмотря на весь свой гнев, она уже с нетерпением ждала вечера. Чтобы отругать его снова. Или чтобы он снова нашёл способ её разозлить.       Она тоже направилась по коридору — доделывать работу, которую так эффектно прервало «коллегиальное поддержание бодрости духа» от её личного, ненормального, совершенно незаменимого химика.

***

      Лаборатория №118 гудела в привычном режиме. Артём, доделывая записи в журнале, никак не мог успокоиться. Вид Максима, вернувшегося с совещания с каким-то затаённым, самодовольным блеском в глазах, будто подлил масла в огонь его любопытства. — Ну что, Максим Николаевич, — начал он, не отрываясь от работы, но голос его был полон ехидства. — Перемирие на дипломатическом уровне? Или леди Экология сегодня была не в духе и решила сохранить порох сухим до лучших времён?       Максим, перекладывая пробирки в стойку, лишь хмыкнул. — Ты бы, Артём, лучше концентрацию внимания на своих реакциях сохранял, а не на чужих дипломатических манёврах. А то последний твой «синтез» пахнет, будто его не в колбе, а в спортивном носке проводили.       Артём фыркнул, но не сдавался. Тема была слишком сочной. — Да я так, из интереса. Просто поразительно — сидят два вулкана, и тишина. Как перед извержением. Или… после? — Он многозначительно поднял брови. — Кстати, о вулканах… Та ночная «исследовательская работа» на набережной… Удалось повторить эксперимент в более… контролируемых       условиях?       Максим медленно поставил последнюю пробирку и повернулся к нему. На его лице играла привычная ухмылка, но в глазах, когда речь зашла о «контролируемых условиях», промелькнула быстрая, как молния, тень чего-то острого и запретного. — Артём, — сказал он мягко, почти по-отечески. — Твоё любопытство — это хорошо. Для науки. Но для личной жизни оно имеет дурную привычку перерастать в болтливость. А болтливых аспирантов, — он сделал паузу для эффекта, — обычно отправляют на полугодовую практику к Шепсу. Помнишь его метод калибровки pH-метров? Вручную, по старинке, триста образцов в день. Очень… медитативно.       Артём слегка побледнел. Перспектива быть отданным на растерзание мрачному Шепсу с его маниакальной любовью к рутине была хуже любого выговора. — Я ж просто… — замялся он. — Просто ничего, — перебил Максим, уже снова занимаясь своими делами, но тон его оставался непреклонным. — Что было на набережной — было. Что происходит сейчас — происходит. И это касается только тех, кого это касается. Всё остальное — нездоровые сплетни. А сплетни в научном коллективе, как ты знаешь, портят не только моральный климат, но и точность экспериментов. Не хочу, чтобы кто-то думал, что мои данные или данные Ангелины Юрьевны могут быть хоть на долю осквернены чьими-то глупыми домыслами.       Он произнёс её имя и отчество с особой, подчёркнутой чёткостью. Не «леди Экология», не «Изосимова» вскользь, а именно так — уважительно и твёрдо. Это был барьер. Чётко обозначенная граница: шутить над их вечной враждой можно, но переходить на личности, тем более допускать намёки, которые могли бы бросить тень на её профессиональную репутацию, — нельзя.       Артём почувствовал эту границу. Он видел, как изменился взгляд Максима — из насмешливого он стал холодным и предупреждающим. Это был уже не просто начальник, который может задать лишнюю работу. Это был мужчина, защищающий свою территорию и… свою женщину. Пусть даже он ни разу не назвал её так вслух. — Понял, — буркнул Артём, окончательно сдувшись. — Никаких сплетен. Чистая наука и профессиональное уважение. — Вот и молодец, — Максим кивнул, и в его глазах снова вернулся привычный озорной огонёк, но теперь он был направлен в безопасное русло. — А теперь можешь проявить своё уважение, вымыв эту грязную колбу. Ту, что пахнет носком. И да, Артём… — Да? — тот уже потянулся за халатом. — Если я услышу от кого бы то ни было, даже от уборщицы тёти Глаши, хоть один намёк на то, о чём мы тут «просто» болтали… твоя диссертация по изучению скорости роста плесени в чайниках общепита будет самой быстрой в истории института. Понятно? — Как дважды два, Максим Николаевич, — поспешно закивал Артём, хватаясь за колбу.       Максим отвернулся, чтобы скрыть довольную улыбку. Угроза сработала. Сплетня будет похоронена. Он дал понять, что правила игры изменились. Теперь он и Ангелина — не просто дуэт враждующих учёных. Они — нечто большее. И это «большее» он будет охранять со всей своей безбашенной решимостью и хитростью, даже если для этого придётся напугать до полусмерти собственного аспиранта. Главное, чтобы она, Ангелина, знала: за её спиной, в этом безумном мире институтских интриг, есть кто-то, кто не позволит сделать её предметом пересудов.

***

      Коридор, ведущий от склада к лабораториям, был длинным и плохо освещённым. Ангелина шагала, обхватив руками большую картонную коробку. В ней лежали новые партии чашек Петри и запасные части для термостата — не смертельно тяжело, но неудобно, коробка закрывала обзор и упиралась краем в подбородок.       Она уже мысленно ругала себя за то, что не дождалась Владислава, когда из-за поворота появился Максим. Его взгляд скользнул с её напряжённого лица на коробку, и его брови поползли вверх. — Ну вот, — раздался его голос, в котором смешались ирония и недовольство. — Нашла себе новое хобби — грузчик-любитель. Давай сюда это.       Не спрашивая и не дожидаясь ответа, он ловко перехватил коробку у неё из рук, легко взяв её вес, который ей давался с трудом.        Освободившись, Ангелина вздохнула с облегчением и потёрла занемевшие пальцы. — Я бы справилась, — сказала она, но без прежнего недовольства.  Просто констатация факта, за которой скрывалась благодарность. — Конечно, справилась бы, — парировал он, продолжая идти рядом, коробка в его руках казалась теперь игрушечной. — А потом бы приползла в лабораторию с вывихнутым запястьем или сорванной спиной, и Владислав в истерике вызывал бы «скорую». Блестящий план. Ты что, Владислава нарочно куда-то спровадила, чтобы геройствовать в одиночку? — У него семинар, — отрезала она, стараясь идти в ногу с его широким шагом. — А Шепса? Уборщицу? Сторожа? Нет, надо же самой тащить, — он качал головой с преувеличенным укором. — Упрямство — это не диагноз, Ангелина, это образ жизни. И очень глупый, надо сказать.       Она вспыхнула. Утренняя сцена под столом и его наглость ещё были свежи в памяти. — Ой, а кто сегодня на совещании вёл себя как… как невоспитанный подросток с приступом хулиганства?! — выпалила она, понизив голос, хотя в коридоре никого не было. — Которому не объяснили, что руки нужны для работы, а не для… не для того! — Для «не для того» — это сильно, — усмехнулся он, но в его глазах читалось понимание. Они оба отругали друг друга сегодня. Он — её за безрассудство, она — его за наглость. — Моё «хулиганство», как ты изящно выразилась, никому не мешало и ни к каким физическим травмам не привело. А твоё упрямство, — он ткнул подбородком в коробку, — могло. Так что моральное превосходство пока на моей стороне, малыш. — Не называй меня так здесь, — прошипела она, но уже без былой ярости. Битва была честной. Они оба нарушили негласные правила их союза.  — Ладно, ладно, — сдался он, смягчая тон. Они подходили к двери её лаборатории. — Трибунал окончен. Оба виноваты, оба получили нагоняй. Квиты? — Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнул тот самый, редкий, безоружный вопрос, без насмешки.       Она задержалась на секунду, глядя на него — помятый, с коробкой в руках, такой уверенный и такой… её. Уголки её губ дрогнули. — Квиты, — кивнула она, открывая дверь перед ним. — При условии, что эта коробка благополучно доберётся до стола, а не будет брошена на порог в знак протеста. — Условие принимается, — он пронёс коробку внутрь и аккуратно поставил на указанный ею стол. Потом обернулся. Лаборатория была пуста. — И, Ангелина… в следующий раз позови. Даже если я буду посреди синтеза, который взорвётся через три секунды. Я прервусь. Договорились?       Он сказал это не как приказ, а как предложение. Как новое правило, уже не для войны, а для мира. — Договорились, — тихо согласилась она. Потом, уже почти шёпотом, добавила: — И ты… веди себя прилично. На людях.       Он широко улыбнулся, и в этой улыбке было обещание, которое он, возможно, даже собирался сдержать. — Прилично — это скучно. Но постараюсь. Для моей… очень принципиальной коллеги. — Он сделал шаг к выходу, но задержался у двери. — Вечером встретимся? Без коробок и без… подстольных инцидентов. — Вечером, — кивнула она. И когда дверь за ним закрылась, она осталась стоять у стола, положив ладонь на крышку той самой коробки. На душе было странно спокойно. Они поругались. Они помирились. И это, как ни парадоксально, было даже лучше, чем если бы ничего не случилось. Потому что это значило — они могут спорить, злиться, но заканчивать всё у той же самой черты, за которой начиналось их общее, тихое и ни на что не похожее перемирие.

***

      Коридор был почти пуст, солнечные блики лежали на линолеуме. Максим и Ангелина шли рядом, обсуждая что-то по работе, когда из-за угла показалась пара: Тимофей Андреевич и женщина. Незнакомая. Блондинка их возраста, в строгом, но как-то кричаще новом костюме. Её лицо не было откровенно некрасивым, но в нём было что-то резкое, хищное: слишком тонкие губы, маленькие, близко посаженные глаза, оценивающий взгляд, который сразу скользнул по Ангелине, а потом задержался на Максиме. — А, Левин, Изосимова! — бодро, с непривычной для него приветливостью, окликнул их Руденко. — Знакомьтесь. Наша новая сотрудница, Александра Петровна Крылова. Ведущий специалист по патентному праву и взаимодействию с заказчиками. Переходит к нам из «ХимПрома».       Александра Петровна расплылась в улыбке. Но улыбка эта была неприятной, деланной, как будто её только что натянули на лицо. Она снова мельком глянула на Ангелину — холодно, сверху вниз, — а потом повернулась к Максиму. И её лицо преобразилось. Взгляд стал томным, улыбка — сладкой и заигрывающей. — О, Максим Николаевич! — голос её был чуть сипловатым и нарочито томным. — Я так много о вас слышала! Ваши работы по каталитическому синтезу просто восхитительны. Очень приятно наконец познакомиться лично.       Она протянула ему руку с длинным маникюром. Жест был вычурным, ожидающим поцелуя, а не рукопожатия.       Максим, слегка нахмурившись от этого спектакля, коротко и сухо пожал кончики её пальцев. — Приятно, — отрезал он, не улыбаясь. Его тон был настолько нейтральным и лишённым интереса, что мог бы заморозить кипяток. Он тут же перевёл взгляд на Руденко.        Александра Петровна, получив такой ледяной приём, лишь на секунду скисла, но тут же, бросив на Ангелину взгляд, полный ядовитого торжества — «Видишь, он со мной формален, значит, ты ему тоже не интересна» — вновь обратилась к Максиму, но он уже был поглощён разговором с директором.       Через пару минут они расстались. Молча прошли оставшиеся метры до лаборатории №204. Ангелина открыла дверь, пропустила его, зашла сама и закрыла дверь с тихим, но чётким щелчком.       В лаборатории было тихо. Владислав ещё не вернулся. Она поставила сумку на стол и, не оборачиваясь, спросила ровным, слишком спокойным голосом: — Что там тебе «приятно»?       Максим, ставя свою кружку на её стол, обернулся, искренне не поняв. — Что? — Ничего. Забудь, — она махнула рукой и села за компьютер, включая его с таким видом, будто собиралась запустить ядерный реактор, а не проверить почту.       Максим замер, наблюдая за ней. Она не смотрела на него, её профиль был напряжённым, губы плотно сжаты. До него начало медленно доходить.  — Ангелина… — начал он, делая шаг к ней. — Я сказала, забудь, — перебила она, щёлкая мышью с нездоровой энергией. — У меня работа есть. И у тебя, наверное, тоже.       Он видел, как напряжена её шея, как она избегает его взгляда. Это была не просто досада. Это было что-то острее. Он проморгал. Он так сосредоточился на том, чтобы не дать той выскочке ни малейшего повода, что не заметил, как его холодная формальность будет истолкована… нет, не так. Он не заметил, как она, эта Александра, своим поведением спровоцирует в Ангелине совсем другую реакцию. — Малыш… — он попробовал снова, мягче. — Я же просила не называть меня так, — её голос дрогнул, выдавая всё напряжение. Она всё ещё смотрела в монитор, но буквы расплывались перед её глазами.       Он вздохнул и, вместо того чтобы подойти и обнять её — будто он чувствовал, что это приведет к взрыву — сел на стул напротив её стола, поставив локти на колени. — Хорошо. Не буду. Ангелина. Послушай меня одну секунду. Эта… Александра Петровна. Она для меня — пустое место. Мокрый тряпичный муляж с маникюром и неприятной улыбкой. Я сказал «приятно», потому что так говорят, когда знакомятся с новым сотрудником. Это было автоматически, не имеющее ничего общего с реальными чувствами.       Она ничего не ответила. Но щёлканье мышью прекратилось. — Она смотрела на тебя, — наконец выдохнула она, всё ещё глядя в экран. — Как… как на лакомый кусок. И ты это видел. — Видел, — честно признался он. — И мне стало противно. Потому что я знаю, на чём она играет. И потому что она посмотрела на тебя свысока. А это я никому не позволяю. Даже пустому месту с маникюром.       Она медленно повернула к нему голову. В её глазах бушевала буря — ревность, обида, стыд за эту ревность, и где-то в глубине — слабая надежда. — Ты… ты не улыбнулся ей. — Конечно, не улыбнулся, — он фыркнул. — У меня аллергия на фальшивый сахарозаменитель в человеческом обличье. И вообще, — он сделал паузу, выбирая слова, — когда рядом ты, у меня просто физически не получается улыбаться кому-то ещё. Это как пытаться зажечь свечу с помощью солнца. Бессмысленно и смешно.       Молчание повисло между ними, но теперь оно было уже не ледяным, а тёплым, тягучим. Ревность внутри неё ещё не утихла, но его слова, такие прямые и немного неуклюжие, стали бальзамом. — Она будет здесь работать, — тихо сказала Ангелина, и в её голосе снова прозвучала тревога. — Пусть работает. Будет сидеть в своём кабинете. — Он встал и обошёл стол, чтобы стоять рядом с ней. Не касаясь, но близко. — Она может хоть выложить своё имя блёстками на входе. Это ничего не изменит. Моя лаборатория — там. Мои мысли — здесь. А моё сердце… — он замолчал, впервые немного смутившись от таких высоких слов, но твёрдо глядя ей в глаза, — …моё сердце уже давно находится в полной собственности у одной очень принципиальной, немного, как оказалось, ревнивой и самой красивой дамы в этом институте. И переоформлять права       собственности я не собираюсь.       Она смотрела на него, и по её щеке, предательски, скатилась одна-единственная слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони. — Дурак, — прошептала она, но это было уже совсем другое «дурак». Тёплое, сдавленное, почти ласковое. — Согласен, — подтвердил он, и наконец позволил себе коснуться её руки, лежавшей на столе. — И только твой. Так что можешь успокоиться. И перестать жечь себя изнутри из-за какого-то… патентного недоразумения.       Она перевернула ладонь и сжала его пальцы. Крепко. — Ладно, — выдохнула она, и напряжение начало спадать с её плеч. — Но если я увижу, что ты ей улыбаешься… — Ты имеешь полное право заморозить меня жидким азотом прямо на месте. Без предупреждения. Хорошо? — Хорошо, — она слабо улыбнулась, и в её глазах снова появился тот самый огонёк, который он обожал. Не злости, а живого, острого чувства. Чувства, которое, как оказалось, могло быть направлено не только на споры о науке, но и на защиту того, что стало её. Её учёного. Её мужчину. Её дурака.

***

Сердце дикое болью сковано

Плачет бедное, что одно оно

Сердце дикое, ты опять одно

Ты всё вынесешь всем ветрам назло

      Следующий день начался в лаборатории №118 с привычного утреннего хаоса. Максим, придя раньше Артёма, копался в компьютере, мысленно уже строя планы, как бы "случайно" заглянуть к Ангелине до совещания.       Внезапная тень в дверном проёме заставила его оторваться от монитора. На пороге стояла Александра Петровна Крылова. Она была в другом костюме, не менее строгом, но чуть более облегающим. В руках она держала папку. — Максим Николаевич, доброе утро! Не помешаю? — её голос звучал сладко, почти сиропно. — Я работаю, — бросил он, возвращая взгляд обратно, дав понять, что помешала. — Я понимаю, понимаю, — она вошла без приглашения, скользя по лаборатории взглядом, будто оценивая обстановку. — У вас тут… настоящая творческая мастерская. Чувствуется дух открытий. — Она сделала паузу, ожидая ответа, но не получив его, продолжила. — Я, собственно, по делу. Хотела уточнить некоторые нюансы по патентованию вашего последнего полимера. Чтобы всё было оформлено безупречно.       Он вздохнул. Дело важное, отказаться нельзя. Кивнул, не глядя: «Говорите».       Она подошла ближе, оперлась на край его стола, нарушая личное пространство. Папку она не открывала. — Вы знаете, — начала она, понизив голос до конфиденциального тона, — я уже успела ознакомиться с вашими основными работами. Потрясающая глубина. И смелость подходов. Редко встретишь учёного, который сочетает такую… дерзость ума с безупречной практической реализацией.       Максим молчал, уставившись в график на экране, но уже не видя его. Его внутренняя антенна, настроенная на фальшь, завыла тихой сиреной. — Мне всегда было интересно, — продолжила она, игнорируя его молчание, — как рождаются такие прорывные идеи. Наверное, нужна особая атмосфера. Вдохновение. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Знаете, я ещё плохо ориентируюсь здесь. А в столовой, говорят, всегда такая очередь… и шумно. Совсем не место для того, чтобы спокойно обсудить что-то по-настоящему интересное.       Вот оно. Подход. Не прямой, а плавный, обволакивающий.       Она наклонилась чуть ближе, и он почувствовал тяжёлый, приторный запах её духов. — Может, сходим куда-нибудь в более уютное местечко? На обед. Без этой суеты. Я бы с огромным интересом послушала из первых уст о ваших исследованиях. Как говорится, лучше один раз услышать…       Максим медленно повернул к ней голову. Его лицо было абсолютно бесстрастным, маской вежливой отстранённости. Внутри всё кипело от раздражения. Он видел этот взгляд — оценивающий, охотничий. Это было не про науку. Это была игра, в которой он участвовать не собирался. — Александра Петровна, — сказал он ровно, без интонации. — Обсуждение методических особенностей лучше проводить в рабочем порядке. В кабинете. В присутствии, если потребуется, Ангелины Юрьевны Изосимовой, которая курирует экологическую экспертизу. Что касается обедов… — Он сделал микроскопическую паузу, выдерживая её наглый взгляд. — У меня плотный график. И, честно говоря, в обеденный перерыв я предпочитаю либо доделывать отчёт, либо отдыхать в тишине. В одиночестве.       Он не отказал прямо. Не сказал «нет». Но каждая фраза была ледяным щитом. Он отделил работу от личного, указал на Ангелину как на необходимого участника и дал понять, что его личное время и пространство — не товар для обсуждения.       На лице Александры промелькнула тень досады, но она мгновенно перекрыла её ещё более сладкой улыбкой. — О, я понимаю! Настоящий трудоголик. Ценю это. — Она выпрямилась, взяв папку. — Тогда, может, в другой раз. Когда график будет посвободнее. Я не теряю надежды на содержательную беседу. — Методические вопросы — в рабочее время, в кабинете, — повторил он, как мантру, возвращаясь к монитору. Это был вежливый, но недвусмысленный конец разговора. — Как скажете, — пропела она и, наконец, выплыла из лаборатории, оставив за собой шлейф тяжёлого аромата и ощущение липкой, неприятной назойливости.       Максим дождался, когда шаги затихнут в коридоре, и только тогда позволил себе выдохнуть с раздражением. Он посмотрел на часы. Совещание через полчаса. Туда придёт и она. И Ангелина. И он уже знал, что эта Александра не отступит так просто. Она будет искать новые подходы. И ему придётся быть начеку. Не только чтобы защитить свои границы, но и чтобы та ревнивая, тихая буря, которую он вчера едва угомонил в глазах своей учёной дамы, не разгорелась с новой силой. Он взял телефон, чтобы написать Ангелине какое-нибудь ехидное сообщение про «патентных вампиров», но остановился. Нет. Лучше сказать ей лично. Глядя в глаза. Чтобы она увидела, что в его взгляде для этой… Александры Петровны нет ничего, кроме холодной профессиональной необходимости. А всё остальное тепло, вся его дерзость и все его глупые шутки — хранятся для одной-единственной женщины. Даже если она в этот момент будет сидеть на совещании, делая вид, что полностью поглощена графиками Руденко.

***

      Конференц-зал наполнялся гулом голосов. Максим вошёл одним из первых. Его взгляд автоматически скользнул к соседнему пустому стулу, который обычно занимала Ангелина. Он уже представлял, как она сядет, откроет блокнот, бросит на него короткий, привычно-колкий взгляд, и их тихая война продолжится здесь, под монотонный гул Руденко.       Но вместо этого в дверях появилась Александра Петровна. Она замерла на секунду, окинула зал оценивающим взглядом и, заметив Максима, её лицо озарилось той самой сладкой, победоносной улыбкой. Не спеша, словно демонстрируя всем свой новый статус, она направилась прямиком к нему и опустилась на стул, предназначенный для Ангелины. — Максим Николаевич, какая приятная случайность, — прошептала она, поворачиваясь к нему так близко, что он снова почувствовал тот приторный запах духов. — Надеюсь, вы не против соседства?       Он едва сдержал вздох раздражения. «Против? Тут весь институт на глазах, отказываться — скандал», — промелькнуло у него в голове. Он лишь коротко, сухо кивнул, глядя прямо перед собой, и отодвинулся на сантиметр, насколько позволяло кресло.       В этот момент в зал вошла Ангелина. Она несла папку с бумагами, её лицо было сосредоточенным, деловым. Она подняла глаза, нашла взглядом Максима и... замерла. Её шаг прервался на полпути. Глаза, мгновение назад такие ясные, стали пустыми. Она увидела Александру на своём месте. Увидела, как та наклоняется к Максиму, что-то шепчет, положив руку ему на плечо, и он не сделал ничего, чтобы прекратить этот спектакль.       На лице Ангелины не дрогнул ни один мускул. Она лишь чуть сильнее сжала папку, побледнела и медленно, очень медленно, перевела взгляд на единственное свободное место в зале подальше от них. Она прошла туда, села, открыла блокнот. Её спина была прямой как стержень, но Максим, знавший её как себя, видел эту ледяную, неподвижную напряжённость. Он видел, как она ни разу не подняла на него глаз за всё совещание, как её рука выводила в блокноте не слова, а резкие, бессмысленные узоры.       Совещание для Максима превратилось в пытку. Руденко говорил о чём-то важном, но слова доносились как через вату. Всё его внимание было приковано к её одинокой, грустной фигурке. Александра периодически пыталась что-то прошептать, кивала на слова директора, всем видом показывая, что они с Максимом — одна команда, единомышленники. Он не отвечал. Он сидел, стиснув зубы, и считал секунды до конца.       Как только Руденко объявил перерыв, Ангелина встала первой. Она собрала свои вещи быстрыми, резкими движениями и, не глядя ни на кого, вышла из зала. Дверь закрылась за ней с тихим, но чётким щелчком, который для Максима прозвучал как выстрел.       Он вскочил со своего места так резко, что толкнул кресло. — Максим Николаевич? — удивлённо позвала его Александра.       Но он уже не слышал. Он шагал по коридору, его шаги гулко отдавались в пустоте. Он видел её силуэт впереди, удаляющийся к её лаборатории. — Ангелина Юрьевна! — крикнул он ей вдогонку, не заботясь о том, кто услышит. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал резко, почти отчаянно.       Она не обернулась. Не замедлила шаг. Только плечи её на мгновение напряглись ещё сильнее, а потом она резко толкнула дверь своей лаборатории и скрылась внутри.       Максим подошёл к двери. Он слышал за ней тишину. Ту самую, гробовую тишину, которая бывала у неё только в самые тяжёлые моменты. Он попробовал ручку. Дверь была заперта изнутри. — Ангелина, открой. Нужно поговорить, — сказал он, понизив голос, стуча костяшками пальцев по дереву.       Ответом была та же тишина. Потом он услышал сдавленный, едва уловимый звук. Как короткий, обрывающийся вздох. Или... всхлип?       Всё внутри него сжалось. Он знал эту звуковую гамму. Это была не ярость. Это было хуже. Это была боль. Та самая, тихая, горькая боль, которую она всегда прятала ото всех, но которую он научился улавливать по мельчайшим деталям. — Ангелина, пожалуйста, — его голос стал мягче, почти умоляющим. — Открой дверь. Давай всё объясню. Это было не так, как ты подумала.       Но из-за двери по-прежнему не было ни звука, кроме того тихого, прерывистого дыхания, которое сейчас разрывало ему сердце. Он прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности, чувствуя полное бессилие. Стена между ними, которую они с таким трудом начали разбирать, выросла снова. И на этот раз она была толще и выше, чем когда-либо. И построил он её сам. Своим молчанием. Своим нежеланием устроить сцену. Своей попыткой сохранить видимость приличия, которая обернулась для неё самым страшным предательством.       Он прошептал в щель между дверью и косяком, уже не надеясь, что она услышит, но не в силах молчать: — Прости... Я дурак. Самоуверенный, слепой дурак.       Но дверь оставалась закрытой. А за ней, в тишине лаборатории, Ангелина сидела за своим столом, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и тщетно пыталась заглушить тихие, горькие рыдания, которые наконец вырвались наружу. Она чувствовала себя не просто обманутой. Она чувствовала себя... смешной. Наивной дурочкой, которая поверила в сказку про полярную звезду и заблудшего химика, пока он спокойно позволял другой женщине занимать её место. И в мире, и в его жизни. Она встала и начала ходить по лаборатории.        Ангелина не дошла до стола. Она прислонилась спиной к холодной двери и медленно сползла по ней на пол, не в силах удержать вес, внезапно ставший невыносимым.       Пол был прохладным. Она сидела, обхватив колени руками, и тупо смотрела в противоположную стену, заставленную стерильными полками с пробирками. Всё здесь было её. Чистое, предсказуемое, подконтрольное. А там, за дверью, был хаос. Хаос, в котором он позволил ей сесть на её место. Не на стул в конференц-зале. На её место рядом с ним. Неужели... всё это было игрой?       Мысли, отчаянные и рваные, налетали, как стая хищных птиц.       Его смех в карьере, когда он называл её «тревожной пушинкой»... Его руки, тёплые и твёрдые, на её спине... Его голос, низкий и серьёзный, в темноте палатки: «Ты моя». Это всё... слова? Тактильный блеф опытного игрока?       Она вспомнила, как он стоял утром на её кухне, весь сияющий от глупой утренней возни, и целовал её в макушку. «Моя полярная звезда». Какая красивая, дурацкая ложь.       А он просто... играется. Как кошка с мышкой. Загнал в угол, приручил, заставил поверить, раскрыться... а теперь? Теперь новая игрушка появилась. С маникюром и наглым взглядом. И он... он даже не ушёл. Не сменил место. Просто сидел и терпел это её шептание.       Сердце сжалось ещё больнее, будто его сдавила ледяная рука. Оно, бедное, глупое сердце, которое она так береглась, так долго держала за высокими стенами. Она думала, что оно закаменело, остыло навсегда после прошлых разочарований. А оно оказалось живым, хрупким и таким доверчивым. Оно поверило его наглому упрямству, его грубой нежности, его ехидным шуткам, за которыми она научилась видеть... что? Искренность? А может, ей просто так хотелось увидеть?       Она так давно не любила. По-настоящему. Не ту разумную, удобную симпатию, что была когда-то в юности, а вот это — безумное, всепоглощающее, страшное чувство, которое выворачивает душу наизнанку. Она отдала ему эту хрупкую, воскресшую любовь. И теперь оно, её сердце, плакало где-то глубоко внутри, одинокое и обманутое, истекая кровью от этой новой, страшной раны.       Неужто опять?.. Эта мысль была самой горькой. Она, Ангелина Изосимова, всегда всё контролировавшая, всегда стоящая на своём, опять оказалась в роли той самой наивной дурочки, которую используют и бросают? Только теперь боль была в тысячу раз острее. Потому что раньше она не позволяла себе любить так сильно. Не позволяла зайти так далеко.       Она закрыла глаза, прижав ладони к ушам, но его слова всё равно пробивались сквозь пальцы. Слова. Просто слова. Которым она больше не могла верить.       Как он мог? — билось в такт пульсу в висках. После всего... После ночей, после доверия, после того, как она разрешила ему называть её «своей»...       Это было даже не ревность в чистом виде. Это было чувство глубокого предательства. Предательства их общего, такого нового и хрупкого мира. Он нарушил его первым. Своим пассивным согласием. Своим молчаливым допущением.       Слёзы текли по её щекам беззвучно, горячие и солёные, оставляя на щеках влажные тропинки. Она не рыдала. Она просто плакала — тихо, безнадёжно, чувствуя, как по кусочкам рассыпается внутри что-то очень важное, что только-только начало складываться в целое. В целое под названием «мы».       Он постоял ещё с минуту, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось больше ничего. Тишина, в которой клокочет буря. Но сейчас он не слышал даже её. Была пустота.       Раздражение, едкое и беспомощное, поднялось в нём с новой силой. Он сжал кулаки. Что он, в самом деле, должен был сделать? Устроить истерику на глазах у всего отдела? Вышвырнуть эту Крылову со стула криком «Это место Ангелины!»? Это выглядело бы как дикость. Как ревность сумасшедшего. Он поступил корректно. Сохранил лицо. Для неё, в том числе! Чтобы не сделать её посмешищем из-за каких-то дурацких сплетен.       А она... Она не дала ему объясниться. Заперлась. Устроила драму. Как ребёнок, которого не посадили за праздничный стол.       «Ну перебесится», — с горькой усмешкой подумал он, отворачиваясь от двери. — «Успокоится, всё обдумает здраво и поймёт, что я ничего такого не сделал. Придёт сама. Или хотя бы откроет дверь, когда остынет».       Он зашагал прочь по коридору, стараясь заглушить внутренний голос, который нашептывал что-то совсем другое. Голос, который помнил её глаза в ту секунду, когда она увидела их вместе. Не гнев. Не ярость. А что-то сломленное. Мгновенное, но такое явное.       «Чёрт, — выругался он мысленно, заходя в свою лабораторию и с силой хлопая дверью. — Ну что за характер! Всё должно быть только по её правилам, сразу и идеально. А жизнь не лаборатория, здесь не всё по ГОСТу проходит».       Он попытался взяться за работу, но цифры на мониторе расплывались. Перед глазами стояла её спина — прямая, неестественно прямая, когда она шла к тому одинокому стулу.       «Хорошо, — с вызовом подумал он, глядя на телефон. — Не хочешь говорить — не надо. Подумаешь, трагедия. Разберёмся вечером. Она же не может вечно дуться».       Он не позволил себе думать о сдавленном вздохе за дверью. Он решил, что это ему послышалось. От напряжения. Она же не плакса. Она — сильная. Слишком сильная, порой. И сейчас эта её сила обернулась против него в виде этой непробиваемой, молчаливой стены.       Он ошибался. Страшно ошибался. Он принял глубокую, тихую боль за каприз, а ледяное отчаяние — за тактику. Он думал, у них ссора. А для неё в той тихой лаборатории, где слёзы текли по щекам беззвучно, только что закончилось что-то очень важное. И его уверенность, что «всё само уладится», была последним гвоздем в крышку этого хрупкого гроба. Потому что иногда, чтобы что-то спасти, нужно не ждать, пока «перебесится», а ломать дверь. Даже если выглядишь при этом дураком. Но до этой простой истины его гордыня и раздражение позволили додуматься слишком поздно.