По ту сторону выбора

Вечерний огонь в камине гриффиндорской гостиной потрескивал, отбрасывая на стены и лица танцующие тени. Воздух был густым от запаха горящих поленьев, старой древесины и волшебства, которым была пропитана сама комната. Гермиона сидела не в своём обычном кресле у книжных полок, а на широком подоконнике, поджав под себя ноги, обхватив ладонями фаянсовую кружку с чаем, который давно перестал быть тёплым. Она смотрела не на друзей, а в тёмное окно, где в отражении пламени мелькали их силуэты. Наступила та самая, неизбежная пауза после шока. Первые сутки после публичного приглашения прошли в оглушительном гуле сплетен, но внутри их маленькой компании царило тяжёлое молчание. Теперь это молчание нужно было разбить. — То есть, — Рон медленно, с видимым усилием выдохнул, уставившись в самое сердце пламени, будто искал там ответы, — ты хочешь сказать, что это… всё это… не внезапное помутнение рассудка? Не его… чёрт знает что, уловка? А нечто… — он с трудом подбирал слова, — имеющее историю? Гермиона оторвала взгляд от окна и повернулась к ним. Её лицо в мягком свете огня казалось спокойным, но в уголках глаз таилась усталость. — Нет, Рон. Не внезапно. Не помутнение. И не уловка. Джинни, сидевшая на краю дивана, скрестив ноги, прищурилась. Её рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, отливали медью. — И давно? — спросила она прямо, без предисловий. — Неделю? Две? С того самого дня, когда ты начала исчезать после ужина? Гермиона чуть наклонила голову, будто взвешивая, сколько правды можно выложить на стол, не ранив их ещё больше. — Достаточно давно, чтобы это перестало быть для меня странным или случайным. Чтобы это стало… частью моей жизни. Частью, которая имеет значение. — Мерлин, его борода… — пробормотал Рон, проводя рукой по лицу. — А я-то думал, ты просто заучилась до посинения. Или с эльфами какие-то новые проекты затеяла. А ты… — он махнул рукой, словно отгоняя навязчивую муху, — с Малфоем. Я думал, он просто… издевается. Над тобой. Над всеми нами. Или провоцирует, чтобы потом было что вспомнить и посмеяться. — Он не провоцирует, Рон, — тихо, но с такой твёрдой уверенностью, что это прозвучало как аксиома, сказала Гермиона. — И не издевается. В этом нет ни капли насмешки. Совсем. Гарри всё это время молчал. Он сидел в своём любимом, немного потертом кресле напротив камина, локти на коленях, длинные пальцы крепко сцеплены. Его лицо было задумчивым, но не закрытым. Он наблюдал, слушал, пропускал через себя. — Гермиона, — начал он наконец, и его голос был тихим, но заполнил всю комнату. — Только один вопрос, и я больше не буду возвращаться к этому сегодня. Ты с ним… счастлива? Не «спокойна». Не «интересно». Именно счастлива? Этот вопрос, прямой и беззащитный, заставил её замереть. Она не ответила сразу. Отвела взгляд обратно к кружке, к своим пальцам, обхватившим гладкий фаянс. И именно эта пауза, это искреннее затруднение, было самым честным ответом из всех возможных. — Я… не знаю, Гарри, — сказала она наконец, поднимая на него глаза. — «Счастье» — это такое большое, громкое слово. Оно ассоциируется с чем-то безоблачным, лёгким. А там… там не всегда легко. Там сложно. Страшно иногда. Но… — она сделала глубокий вдох, — но я спокойна. Впервые за очень, очень долгое время. Не просто тиха внутри, а именно спокойна. Как будто нашла место, где можно наконец выдохнуть и не бояться, что за тобой наблюдают, оценивают, ждут чего-то. И это… это много. Для меня это очень много. Джинни слушала, не перебивая, её острый взгляд смягчился. Она вздохнула — долгий, уставший вздох. — Ладно, — сказала она. — Мне это, честно, не нравится. Совсем. До сих пор в голове не укладывается. Малфой. — Она произнесла это имя так, будто пробовала на вкус что-то горькое и непривычное. — Но… я смотрю на тебя. И ты не выглядишь… потерянной. Не выглядишь так, будто тебя заколдовали или запугали. Ты выглядишь… собранной. И решительной. Так что, — она пожала плечами, — я не буду вставлять палки в колёса. Пока. Но если он причинит тебе боль… если хоть раз посмотрит на тебя свысока или напомнит тебе, кто он и откуда… — в её голосе зазвенела сталь, — он будет иметь дело со мной. И с моей бейсбольной битой, которую папа усовершенствовал. Рон что-то буркнул нечленораздельное себе под нос, покрутил в пальцах пустой футляр от шоколадной лягушки, но открыто спорить не стал. Его молчание было тяжёлым, но не враждебным — скорее, сбитым с толку. Полумна, сидевшая в кресле-качалке и, казалось, наблюдавшая за невидимыми нитями, соединяющими всех в комнате, мягко улыбнулась. — Иногда самые странные, на первый взгляд, сочетания оказываются и самыми устойчивыми, — сказала она своим мелодичным голосом. — Как гроза и ясное небо сразу после неё. Они кажутся противоположностями, но на самом деле одно не существует без другого. Гроза очищает воздух. А ясное небо даёт понять, насколько ценна эта чистота. Возможно, это и есть баланс. Гермиона тихо улыбнулась ей в ответ, и в этой улыбке была благодарность за попытку понять, за эту странную, но точную аналогию. Она не собиралась туда идти. Честно. У неё был целый список дел: доработать эссе по древним рунам, проверить черновик письма в Министерство по поводу новых поправок для домовых эльфов, возможно, даже просто посидеть в тишине и подумать о предстоящем бале, от мыслей о котором внутри всё сжималось от странного, смешанного чувства страха и предвкушения. Но Джинни, появившись у неё в дверях после обеда, была неумолима. — Да ладно тебе, затворница, — сказала она, хватая Гермиону за рукав мантии и таща в сторону выхода из башни. — Ты никогда в жизни добровольно не смотришь квиддич, если в нём не участвуем мы или Гарри. А сегодня, как нарочно, слизеринцы проводят открытую тренировку. Новый искатель у них, говорят, подаёт надежды. Чисто из спортивного интереса. И чтобы ты немного отвлеклась от своих свитков. Солнце светит, воздух свежий. Идём. Гермиона уже собиралась отказаться — вежливо, но твёрдо — и вдруг замерла, едва они вышли на верхние трибуны поля. Ветер трепал её волосы, пахло скошенной травой, осенней сыростью и свободой. И она увидела его. Драко был в воздухе. И это был не тот холодный, отстранённый аристократ из школьных коридоров. Не тот язвительный, надменный Малфой, каким она знала его годами. Это был кто-то другой. Собранный. Сосредоточенный. Лёгкий и смертельно опасный в своей грации. Он носился на своей метле — это была «Нимбус 2001», та самая, подаренная когда-то отцом, — будто она была не инструментом, а продолжением его тела. Резкие, почти невероятные развороты на грани срыва, точные пикирования к земле, когда казалось, вот-вот врежется, и молниеносный уход вверх. Он искал снитч, но делал это с такой яростной, почти личной одержимостью, будто от этого зависела не победа в тренировке, а что-то гораздо большее. В какой-то момент, сделав особенно сложную петлю, он на долю секунды замер в воздухе, оглядывая поле. И его взгляд скользнул по трибунам, остановился на ней. Их глаза встретились через всё расстояние, через шум ветра и крики команды. Он не улыбнулся. Не помахал. Просто чуть, почти незаметно, наклонил голову — короткий, едва уловимый кивок. Признание. Ты здесь. И в следующую же секунду он рванул вниз, к самой земле, куда, казалось, устремился золотой проблеск. Его пикирование было таким стремительным, что у Джинни, стоявшей рядом, вырвался непроизвольный, восхищённый свист. — Ого, — протянула она, прикрывая глаза рукой от солнца. — Ладно. Признаю. Он… хорош. Чёртовски хорош. Почти как Гарри на его лучших днях. Только… стиль другой. Более жёсткий. Безрассудный даже. Гермиона не ответила. Она не могла оторвать от него глаз. Видела, как он летит, забыв обо всём на свете, и в её груди что-то щемяще сжималось. Это была его стихия. Здесь он был свободен. И она впервые видела его таким — без масок, без защиты, просто живым и яростно целеустремлённым. После тренировки, когда команда уже приземлилась и большинство игроков потянулись в раздевалки, он направился к трибунам, всё ещё запыхавшийся, с волосами, растрёпанными ветром до неузнаваемости, на лбу блестели капельки пота. Его щёки были румяными от холода и усилий. — Значит, ты всё-таки пришла, — сказал он, останавливаясь у барьера прямо под ними и смотря вверх. В его глазах светилась усталая, но живая искорка. — Я видел зелёную мантию в толпе. Подумал, что показалось. Или что это Невилл вдруг проникся квиддичем. — Я… — она замялась, чувствуя на себе любопытный взгляд Джинни. — Решила посмотреть. Джинни настояла. Говорит, ты подаёшь надежды как искатель. Он ухмыльнулся, облокотившись на барьер, и в этой ухмылке было что-то мальчишеское, почти беззаботное. — И как? Не разочаровал надежды мисс Уизли и… твои собственные? Гермиона собралась с мыслями, стараясь сохранить серьёзное, почти профессорское выражение лица. — Пока что нет. Пикирование у тебя отличное. Но поворот на северо-восточном секторе был слишком резким. Ты потерял полсекунды на стабилизацию. Можно было взять дугу пошире. Драко замер, его брови поползли вверх от искреннего изумления, а потом он рассмеялся — громко, открыто, от души. — Боже, Грейнджер, только ты могла прийти на квиддич и начать разбирать технику. Ты же даже не летаешь! — Я читала теорию, — с достоинством парировала она, но уголки её губ задрожали. — И наблюдаю. Это вполне достаточно для анализа. Он вдруг перегнулся через барьер, опершись на руки, и наклонился ближе, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Осторожно, Грейнджер. Если ты начнёшь меня анализировать и давать советы, я могу начать стараться ещё сильнее. И тогда кто знает, каких высот достигну. Может, даже заткну за пояс самого Поттера. — Это что, угроза? — спросила она, скрестив руки на груди, но в её глазах играли искорки. — Предупреждение, — поправил он, и его взгляд на секунду стал тёплым, почти нежным. — Насчёт тебя я уже знаю — ты всегда будешь ожидать лучшего. Не хочу разочаровывать. Он оттолкнулся от барьера, сделал ей короткий, почти армейский салют двумя пальцами и зашагал к раздевалке, оставив её на трибуне с бьющимся сердцем и улыбкой, которую она уже не пыталась скрыть. — Ну что ж, — протянула Джинни, наблюдая за его удаляющейся спиной. — Он, конечно, всё ещё Малфой. И я всё ещё хочу иногда дать ему в бубен. Но… вижу, как он на тебя смотрит. И это… — она вздохнула, — это не тот взгляд, который я ожидала. Ладно. Пойдём, а то замёрзнешь тут. Они шли по длинному, слабо освещённому коридору на седьмом этаже, возвращаясь с практического занятия по защите от тёмных искусств. Раньше они, встретившись здесь, сделали бы вид, что не заметили друг друга, или прошли бы на почтительном, безопасном расстоянии. Теперь же они шли рядом. Близко. Настолько близко, что иногда их плечи, их руки в мантиях слегка задевали друг друга. Касание было лёгким, случайным, но от каждого такого прикосновения по спине Гермионы пробегали крошечные, тёплые искры. — Ты заметила, — сказал Драко лениво, засунув руки в карманы мантии, — что теперь, когда мы идём вместе, на нас пялятся примерно в два раза больше, чем когда мы шли по отдельности? Казалось бы, простая арифметика, но нет. Это экспоненциальный рост. Я начинаю чувствовать себя экспонатом в музее «Самые невероятные пары Хогвартса». — Заметила, — вздохнула Гермиона, стараясь не смотреть по сторонам, где из-за угла действительно торчали две головы младшекурсниц-пуффендуек. — Хогвартс всегда обожал драму. А мы с тобой… мы сейчас — главное представление сезона. Со всеми спецэффектами. — А тебе нравится быть в центре внимания? — спросил он, искоса глядя на неё. — Я предпочитаю контроль, — честно ответила она. — А здесь контроля нет. Есть только реакция на реакцию. Это утомительно. Он вдруг резко остановился, заставив и её замереть. Они оказались в небольшой нише у окна, относительно уединённой. — А если я скажу, что ты сейчас выглядишь слишком серьёзной для человека, который только что прошёл мимо двух первокурсников, смотревших на нас, как на призраков Барахлящих Братьев? — спросил он, и в его глазах мелькнул знакомый, озорной огонёк. Она нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт. — Малфой, я вообще-то всегда серьёзная. Это моя базовая настройка. И кроме того, я пытаюсь обдумать… Она не успела договорить. Он сделал быстрый шаг вперёд, сократив и без того маленькую дистанцию между ними до нуля, и вдруг, без всякого предупреждения, ткнул её растопыренными пальцами прямо в бок, чуть ниже рёбер. Реакция была мгновенной и совершенно неконтролируемой. — Ай! — она дёрнулась всем телом, инстинктивно изогнувшись, и рассмеялась — коротким, звонким, совершенно детским смехом, который вырвался наружу помимо её воли. — Ты что творишь?! Это же… это же щекотно! — Проверяю гипотезу, — совершенно невинно, с видом учёного, проводящего важный эксперимент, заявил он. — Гипотезу о том, что Гермиона Грейндер, при всей своей серьёзности, всё-таки обладает стандартными рефлексами и способна на непроизвольную реакцию. А именно — смех. Гипотеза подтвердилась. — Ты невозможен! — фыркнула она, пытаясь отодвинуться, но её спина уже упиралась в холодный камень стены. — Это же детский сад! — Зато эффективно, — он парировал, и его руки снова потянулись к ней, пальцы снова изобразили «когтистую» позицию. — И, судя по всему, требует повторения для закрепления результата… — Нет, нет, нет! — засмеялась она снова, отбивая его руки, но без реальной силы, её лицо раскраснелось. — Драко, перестань! Здесь же люди могут пройти! — Пусть проходят, — он на мгновение оставил её в покое, но не отошёл. Его лицо было всего в дюйме от её, и он смотрел на неё с такой тёплой, живой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Пусть видят, что ты умеешь смеяться. Что это возможно. Она попыталась оттолкнуть его, но он поймал её запястье, не сжимая, а просто обхватив его своими длинными, тёплыми пальцами. — Зато ты живая, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Было что-то вроде удивления и… облегчения. — Настоящая. Не памятник. Не героиня с обложки. Просто человек, который боится щекотки и смеётся, когда его застают врасплох. Он отпустил её запястье, отступил на шаг, дав ей пространство. Но его взгляд не отпускал. Сердце у неё колотилось, как после спринтерского бега, а в груди было тепло и не по-детски радостно. Она поправила сбившиеся волосы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Ты несправедлив, — сказала она, но улыбка не сходила с её губ. — Я всегда была живой. Просто… не всегда показывала это. — Знаю, — он кивнул, и его собственная улыбка была мягкой, без привычной остроты. — Но теперь показываешь. И мне это… очень нравится. Твой смех. Он тихий, но настоящий. Как будто ты на секунду забываешь, что мир тяжёлый, и просто… радуешься. Они снова пошли, плечо к плечу, и на этот раз она не пыталась сохранить дистанцию. А где-то за углом две пуффендуйки перешёптывались, но ей сейчас было плевать. В их аудитории древних рун, куда они теперь приходили почти каждый вечер, было по-домашнему тепло и тихо. За окном уже стемнело, и только свет магических шаров, витающих под потолком, освещал стол, заваленный книгами, пергаментами и тарелкой с ещё тёплой выпечкой, которую она принесла сегодня — маленькие, хрустящие круассаны с шоколадом. — Ты меня систематически откармливаешь, Грейнджер, — заметил Драко, отламывая от одного круассана кусок, с которого стекала тёмная, ароматная начинка. — Это уже не случайные акты доброты, а продуманная стратегия. Скоро я не влезу в свою мантию, и придётся заказывать новую. У отца будет инфаркт от счета из «Мадам Малкин». — Это чисто научный эксперимент, — с самым серьёзным видом заявила она, отпивая чай. — Я проверяю, можно ли с помощью регулярного употребления качественной выпечки смягчить даже самую чёрствую и циничную натуру. Промежуточные результаты обнадёживают. — Смертельно опасный эксперимент для моего самовосприятия, — парировал он, но глаза смеялись. — Скоро я начну улыбаться первокурсникам и помогать старушкам-привидениям переходить через коридор. — О ужас, — с фальшивым ужасом вздохнула она. — Конец эпохи. Он рассмеялся — открыто, свободно, без той защитной иронии, что обычно окрашивала его смех. Звук был низким, тёплым, и он заполнил тихую комнату. — Знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку стула и глядя на неё поверх кружки, — раньше я не верил, что такое возможно. Что с кем-то можно просто… сидеть вот так. Молчать. Говорить ерунду. Делить еду. Без необходимости играть роль. Без страха, что тебя неправильно поймут или используют твои слова против тебя. Просто… быть. Она положила кружку, посмотрела на него внимательно. Огоньки света играли в его серых глазах, делая их почти серебряными. — А сейчас? — спросила она тихо. — А сейчас… — он на секунду замолчал, его взгляд стал задумчивым, почти уязвимым. — Сейчас я, наверное, боюсь. Боюсь, что привыкну. Что это станет необходимостью. А всё, к чему привыкаешь, имеет свойство исчезать. Или меняться. И тогда… будет больно. Сильнее, чем если бы этого никогда не было. Его честность, это обнажённое признание страха, тронуло её глубже, чем любые красивые слова. Она медленно протянула руку через стол и кончиками пальцев коснулась его руки, лежащей рядом с тарелкой. Его кожа была тёплой, под её пальцами она почувствовала тонкие шрамы — напоминания о прошлом, которое они оба старались обойти молчанием. — Я уже привыкла, — сказала она так же тихо, глядя на их почти соприкасающиеся руки. — К тишине здесь. К твоим саркастическим комментариям. К тому, как ты ешь круассаны, стараясь не испачкаться шоколадом, как ребёнок. Это уже часть моего дня. Часть, без которой вечер кажется… незаконченным. Он перевернул свою руку и накрыл её ладонью. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — нежно, но твёрдо. Это был простой жест, но в нём была целая вселенная обещаний, страхов и надежды. — Тогда, — прошептал он, — нам обоим придётся быть храбрыми. Чтобы не дать этому… исчезнуть. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как по её щеке катится предательская слеза — не от грусти, а от этой щемящей, огромной нежности, что заполнила её всего. До Зимнего Светочного бала оставалось две недели. Четырнадцать дней, которые тянулись и летели одновременно. Они больше не прятались. Не делали вид, что случайно оказались в одном коридоре. Они шли вместе на уроки, если маршруты совпадали. Сидели в библиотеке, занимаясь каждый своим, но за одним столом. Обменивались короткими репликами в Большом зале, когда их взгляды встречались через зал. Это было неловко. Смешно иногда. Порою слишком близко и страшно, когда осознание происходящего накрывало с новой силой. Они учились быть рядом — не как враги, не как союзники по необходимости, а просто как два человека, нашедшие в другом тихую гавань. Они спорили о книгах. Смеялись над глупыми шутками. Молчали, когда слов не требовалось. Иногда он снова щекотал её, чтобы рассмешить, и она, смеясь, угрожала превратить его в головастика. Иногда она, уставшая, просто клала голову на сложенные на столе руки, а он молча набрасывал ей на плечи свой плащ, если в комнате становилось прохладно. И Хогвартс смотрел. Нарастающий гул сплетен не стихал, а лишь менял тональность — от шока к любопытству, от любопытства к привыканию. Взгляды ещё резали, шёпоты жгли, но уже не с такой силой. Мир, как это обычно и бывает, начал потихоньку привыкать к новой, неудобной реальности. А Гермиона и Драко, шаг за шагом, учились в этой реальности жить. Не как тайна. Не как скандал. А просто как они.