Как нить паутины

Песок. Он все еще чувствовал его на губах, даже спустя недели после возвращения из Негатива. Не Негатива. Из Разлома. Уилл сидел на крыльце своего старого дома в Хоукинсе, который теперь снова был их домом, и смотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало небо в оранжево-лиловые тона, слишком красивые, чтобы быть правдой после всего, что они пережили. Скрип колес заставил его вздрогнуть. К крыльцу подкатила Макс на своем новом, еще немного скрипящем скейте . Её рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, казались языками пламени в лучах заката. Она осторожно сошла со скейта . Ее движения все еще были медленными, расчетливыми, но в глазах снова жил тот самый огонь — приглушенный, но неугасимый. — Привет, Байерс, — хрипловато бросила она, поднимаясь по ступенькам. — Чего сидишь один, как привидение? — Привет, Макс. Не знаю. Просто… сижу, — Уилл пожал плечами. Макс опустилась на ступеньку рядом с ним, с тихим стоном вытянув ноги. Они сидели в тишине, которая не была неловкой. Это была тишина двух людей, которые слишком много видели, чтобы тратить силы на пустые разговоры. — До сих пор чувствуешь это? — неожиданно спросила Макс, не глядя на него. — Что? — Тот мир. Тот холод. Как будто кусочек застрял внутри и не тает. Уилл посмотрел на свои руки. Иногда ему все еще казалось, что на них видны следы липкой паутины Изнанки. — Да, — просто ответил он. — Но не так, как раньше. Раньше это было… громко. А теперь это тихий шум на заднем плане. Как работающий телевизор в соседней комнате. — У меня теперь своя комната с таким телевизором, — усмехнулась Макс, постучав пальцем по виску. — Только вместо снега — темнота. И воспоминания, которые всплывают, когда не ждешь. Она достала из кармана куртки пачку жвачки, предложила Уиллу. Он отказался. Она развернула одну, задумчиво положила в рот. — Я помню, что ты сказал. В трейлере. Про то, что «чувствуешь себя ошибкой», — проговорила она, наконец повернув к нему лицо. Её зеленые глаза были серьезны. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не думал, что кто-то, кроме Джойс и Джонатана, действительно запомнил эти его слова. — Это… было в пылу моменте, — смущенно пробормотал он. — Не врать, Байерс. Ты же и сейчас так иногда чувствуешь. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого он кивнул, глядя куда-то в сторону кустов сирени. — Да. Потому что это так и есть. Я — ловушка. Антенна для всякой… тьмы. Я не был нормальным с того самого дня в лесу. И теперь… теперь я знаю, что он выбрал меня не просто так. Во мне было что-то… удобное для него. Сломанное. Макс резко покачала головой. — Бред. Полный бред. Ты слушаешь голос того маньяка в твоей голове, даже когда его уже нет. Он не выбрал тебя из-за того, что ты сломан. Он выбрал тебя, потому что ты сильный. Потому что ты выжил. Потому что ты прошел через его ад и не сдался. Он хотел самую крепкую вещь, какую мог найти. И он нашел тебя. Уилл поднял на нее глаза, пораженный. Никто никогда не говорил с ним об этом в таком ключе. — Но это не изменило того факта, что я — другой. — А я — нет? — Макс жестом показала на себя, на свои ноги, которые все еще слушались плохо, на глаза, которые больше не видят. — Уилл, я буквально сломана пополам. Я как старый ноутбук Лукаса, который он склеил суперклеем. Он работает, но экран иногда гаснет, и дисковод не открывается. И что? Мы все тут немного сломлены. Майк со своим вечным чувством вины, Оди, которая учится жить без сил, Дастин, который притворяется, что не скучает по Эдди… Даже Стив, с его разрушенными планами на жизнь. Ты не ошибка, Уилл. Ты — свидетельство. Шрам. И шрамы — это доказательство того, что ты жив. Даже если этот шрам… жужжит. Она протянула руку и легонько ткнула его в грудь, прямо над сердцем. — И этот шрам делает тебя не ошибкой, а оружием. Потому что ты чувствуешь. Ты всегда чувствовал его первым. И когда он вернется… а он вернется, мы все это знаем… мы будем нуждаться в этой твоей антенне. Только уже не как в ловушке, а как в радаре. Уилл смотрел на нее, и комок в горле медленно рассасывался. Он вдруг осознал, что Макс, возможно, единственный человек на свете, который действительно его понимает. Не так, как понимает его мама с безграничной любовью, и не так, как понимают Майк и остальные, с братской верностью. Макс понимала его на том же уровне. Как другого солдата, вернувшегося с той же странной, уродливой войны. — А твоя темнота? — тихо спросил он. — Твой… телевизор? Макс на мгновение зажмурилась. — Я не даю ему играть в мою любимую передачу. Каждый день я нахожу что-то новое, что можно почувствовать. Вот сегодня, например, — она сделала глубокий вдох. — Я впервые за месяц почувствовала запах сирени. Он был очень далекий, как сквозь вату. Но он был. И я за него уцепилась. Как за спасательный круг. — А я сегодня нарисовал, — неожиданно для себя признался Уилл. — Не монстра. А… наш старый форт в лесу. Каким он был до того, как сгорел. Макс улыбнулась. Это была не ее прежняя дерзкая ухмылка, а что-то мягкое, настоящее. — Вот видишь? Мы оба чиним свои дисководы. Пусть и медленно. Они снова замолчали, но теперь тишина была теплой, наполненной пониманием. Словно две разные нити одной и той же изорванной паутины нашли друг друга и сплелись вместе, создавая новое, более прочное соединение. — Эй, Макс? — А? — Спасибо. Она хмыкнула, с трудом поднялась со ступеньки, опираясь на перила. — Не за что, паучок-радар. Не за что. Держись. И, развернув велосипед, она медленно поехала прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Уилл остался сидеть на крыльце. Он снова посмотрел на свои руки. Ему все еще казалось, что он чувствует песок. Но теперь, сквозь него, он уловил слабый, сладкий запах сирени. И это было достаточно реально. Достаточно, чтобы поверить, что завтра, возможно, он нарисует что-то еще. Что-то красивое.