С милым рай и под дождём

Двери школы закрылись за кучкой детей и подростков, выбегающих на улицу и тут же останавливаясь: как назло, на улице лил дождь, и планам погулять по улицам, залитым таким редким для осени солнцем, которое светило этим утром и в начале дня, не сбыться. Капли не просто падали с неба — такое ощущение, будто кто-то сверху кидал их со всей силы, как они иногда кидали камешки в воду — они били по головам бегущих до своих домов детей, прячущимися за капюшонами; мочили рюкзаки, желая просочиться сквозь ткань и намочить тонкие тетради, уничтожая их. Рома Пятифанов дожди не любил. Он осень в целом не любил. И зиму — слишком холодно, снег слишком белый, как будто насмехается над тем, что в их жизни уже давно ничего «белого» нет — сплошные черный и грязно-серый. Блестит еще так ярко на солнце, бесит даже как-то. И весну — грязь, слякоть везде, а потом, под конец начинают распускаться цветы, слишком какое-то противоречивое время года — можно было одно выбрать? Ты либо все три месяца холодное и грязное, либо все три месяца теплое и зеленое. И лето — слишком жарко, даже ночью, и солнце слишком яркое, как будто ослепить пытается. Рома Пятифанов в целом в своей жизни мало что любил — нож-бабочку свой любил — который всегда лежал в кармане, и оставался, пожалуй, единственным стабильным во всём этом мире; маму любил — такую добрую, нежную и любящую его, несмотря на все его минусы и острые углы; Антона Петрова, как братана, не то, что бы любил, но ценил — дельный ж он всё-таки пацан, пускай иногда и ведет себя как пай-мальчик какой-то; да и сестру Тохи тоже — милая девчонка, славная, никогда взрослым их не палила даже, когда они с пацанами втроем летом яблоки у соседей пиздили. Еще годик назад Рома Пятифанов бы с уверенностью, вперед друга, вперед мамки и вперед даже бабочки, назвал бы Полину Морозову. А сейчас ее место занял другой человек, чьё имя Рома Пятифанов в списке того, что он любит, уже даже не произносит — слишком очевидно, что он там на первом месте, даже, наверное, первее Полинки всегда был. Сосед по парте, верный друг, лучший соратник, почётный член его банды — Бяша, ну конечно, как без него-то? Для всех вокруг очевидно, что Роме он дорог — как брат, конечно. Для самого Ромы очевидно — уровень его любви к Морозовой в шестом классе и рядом не стоял с уровнем его любви к Игорю. Для Игоря это тоже очевидно — он знает, что Ромка «это нежности все не любит», и фразу «люблю тебя» от него услышать можно редко — но ему ее слышать и не надо. У Ромы просто другой язык любви, не через прямые «люблю» — скорее через «если че — мне сразу звони», и Бяшу всё устраивает. Очевидно это, на самом деле, еще и для Антона — почему-то его больше всех смутило то, что Пятифанов за Морозовой бегать резко перестал, а с Бяшей стал намного чаще проводить время наедине, одновременно выходить в туалет на уроках и странно смотреть друг на друга. Он столько спрашивал, столько допытывался, столько наблюдал за ними — что в итоге увидел, как они целуются за школой. И, на удивление самих хулиганов — Петров просто сказал, что «давно уже всё понял», но что «по вам не видно, просто я — смышлёный», получил по затылку от Ромы и пообещал никому ничего не говорить. Сейчас Антона, правда, не было — он заболел в начале недели. Они вчера ходили к нему, принеси мандаринов, — ну, спизженных, да, зато от всей души, так что какая разница? — поинтересовались, как он, еще и с Олей поиграли. А сегодня — в школу… Но она, к счастью, уже закончилась. Что не к счастью — это то, что с неба лило, как из ведра, как будто тучи хотели затопить весь посёлок. Он у них такой маленький, такой невзрачный — кажется, если правда затопит, никто из большого мира вокруг и не заметит. Почему Рома вообще об этом размышляет? Потому, что у Бяши не шнурки, а какое-то проклятье, хуже нудного голоса их исторички, ей богу! Развязываются уже раз пятый! — Бяш, ну быстрее как-то можно? — Я тебя не держу, хо’шь — иди сам. — Буркнул Игорь, наконец-то поднимаясь на ноги. — Я же не виноват, что они развязались! Куда ты так торопишься ваще? — Куда-то, где будет не так мокро. — Только и вздохнул Рома, наклоняясь к своему парню и коротко, по-детски, почти невесомо целуя его в губы, поправив темный капюшон — даже нежно получилось. — А что плохого в дожде, на? — Бяша с улыбкой выгнул бровь, поднимая руки, и они сразу начали наполняться мелкими каплями. Он попятился назад, вздернув голову к небу, и внезапно почувствовал мокроту в ногах — он наступил в лужу. Бяша тихо выругался, цокнув языком; а Рома засмеялся с неудачи парня. Но и Игорь оказался не промах — с озорной улыбкой, он прыгнул, и брызги от лужи, в которой он стоял, полетели на Пятифанова. — Ах ты ж сука! — Сначала он отскочил назад, глядя на мокрые штаны — но потом снова поднял глаза, и в них Бяша не увидел ни капли злости — зато целое море фразы «вызов принят, игра началась». — Ладно, хочешь промокнуть? Устроим! — Он скинул с плеч полупустой рюкзак, откидывая его куда-то назад, в грязь, и Будаев только успел сделать то же самое, как в него полетел комок грязи — но Бяша увернулся, и снаряд растворился где-то за спиной, в куче такой же коричневой массы. Рома, отскакивая от летящего в него ответного шара, прыгнул в лужу, еще больше моча и себя, и своего парня; но ему уже было плевать. Они бросались друг в друга грязью, скакали по лужам, и хохотали так, как будто это последний раз, когда они могут веселиться. Их идиллию прерывает музыка — из окон одного из стоящих у края дороги домов раздалась звонкая музыка. Как только зазвучали первые «Крошка моя» — Пятифанов протянул Будаеву руку, поклонившись; и хихикнув, Игорь с удовольствием принял немое предложение. Под заводной голос Сергея Жукова они кружились, обхватив друг друга за плечи, за талию, шагали назад, вперед — не так, как надо, не так, как правильно — но сейчас в их мире не было никаких «надо» и «правильно», был только любимый человек, освежающий дождь, веселый хит их серой молодости, которая в компании друг друга приобретала краски — яркие, какие нигде не найдешь, которые не опишешь ни одним словом и не нарисуешь ни одной кистью, но этого и не надо, ведь прелесть всего этого счастья в том, что оно — вот, прямо здесь и сейчас, мимолетное; одно лишнее движение, и упорхнет от тебя; но не страшно — потому что один упустит, второй — поймает, всегда выручит близкого, так, как они обещали друг другу еще будучи совсем маленькими детьми. — Крошка моя, — Заголосил Бяша, пускай и петь он умел, прямо говоря, так себе, — Я по тебе скучаю-ю-ю-ю! — Я от тебя письма не получаю-ю-ю, — Хором с ним запел и Рома, и сейчас было так плевать, если кто-то вдруг увидит, как нежно они держатся за руки, как крепко держат друг друга, чтобы случайно не уронить в грязь, пускай оба уже итак перепачканные, — Ты далеко, и даже не скучаешь, — Он внезапно отпускает Игоря, тот вскрикивает, уже предвкушая очередную встречу лицом с лужей, но вместо этого Рома обвивает руками его талию, разворачивает спиной, прижимает к себе и поднимает в воздух, — Но я вернусь, вернусь, и ты узнае-е-е-ешь! — Ранее открытое на распашку окно чуток прикрывается, видимо, чтобы не так ярко слышать мешающие крики подростков снаружи, или чтобы капли не попали на подоконник — неизвестно, но они даже не замечают, продолжая подпевать уже почти не звучащей музыке — ведь оба всё еще слышат ее громче всего в своей голове. Бяша уже просто смеется во всё горло, ничего вокруг не замечая, кроме пения любимого и удара капель по крышам. — Ромка! — Задыхаясь от смеха всё же выдавливает Игорь, когда его опускают на землю, но не отпускают, прижимая к себе еще сильнее, стискивая в объятьях. Он пытается вырваться, и в итоге они дергаются друг другу на встречу так, что оба летят на холодную, мокрую землю, которая сейчас кажется самой теплой на свете — потому что от всего этого скакания уже стало жарко — Бяша даже где-то в процессе расстегнул куртку, капюшон свалился; как и шапка с головы Ромы, которая, впрочем, итак не прикрывала уши, и, в общем-то, смысла особого не имела. — Ты скажи, что ж за наказанье?... — Задыхаясь допевает Рома куплет еле-еле слышной мелодии за закрытыми стеклами. Его рука всё еще на талии Бяши, теперь — под ним, обнимая любимого парня. — Ром, Ром, смотри-смотри! — Игорь одной рукой хватается за Ромину, а второй указывает пальцем в небо, и посмотрев туда же, куда и его парень, Пятифанов видит — радуга. Блёклая, смазанная; как будто кто-то нарисовал ее некачественными, тусклыми красками, а потом пролил на лист воду, и всё порастекалось — но на фоне этого серого, темного неба — она была яркой, как никогда. И в их головах зародилась одна мысль — что если эта радуга вместе с теплым солнцем смогли пробиться сквозь серые тучи — то и они смогут пробиться. Через все трудности, через все невзгоды — держась за руки. И всё обязательно будет хорошо. — Ну радуга и радуга, че такого-то. — Изображая безразличие пожимает плечами Пятифанов. За это его пихают в бок, а он в ответ усмехается и крепче сжимает руку любимого в своей.