Между строк

— Ирина, что Вы сейчас чувствуете? Прокручивая большим пальцем обручальное кольцо, непривычно холодное на ощупь, Павлова впервые позволила себе задуматься всерьёз о том, что она ощущает на сердце прямо сейчас. Обнажить свои чувства казалось противоположным самой природе её существования. И надобность присутствия в этом кабинете периодически отбивала от стен отголоски сомнений. — Я... Что-то... — Ирина на секунду зажмурилась, пытаясь поймать нечто ускользающее и хрупкое. Несвойственная ей неуверенность сжимала сознание в тиски. — Простите, волнуюсь что-то. Гораздо легче отправлять к психотерапевту своих пациентов, — неумело пыталась отшутиться женщина. — Всё в порядке, — специалист внимательно смотрел на свою подопечную, и его спокойствие, вероятно, уравновешивало её внутренний хаос. Ирина сосредоточила взгляд на стакане с водой, который тут же сдавила сначала пальцами, а затем ладонями, будто хотела, чтобы тот лопнул, и эта прозрачная жидкость вылилась на свободу, как и её мысли, много лет сдавленные подобным стеклом. — Страх. Страх потери, пустоты и… одиночества, — наконец ответила Павлова. — Я боюсь.   Так откровенно и обрывисто. Так честно и правильно. — …как будто что-то сломалось, — продолжила она, всё так же прожигая взглядом маленькое воображаемое озеро. — Раньше я не боялась остаться одной, — соврала. Соврала прежде всего самой себе. — А вы с ним сталкивались? С одиночеством? — Да. Я осталась одна после 30 лет брака. Первый муж мне изменял. — Значит до второго брака Вы были одиноки долгое время? Ответ поступил не сразу. Пришлось взять паузу, чтобы собраться и заглянуть в свои воспоминания, от которых по спине пробежал лёгкий холодок. — Нет. Были интрижки. Как говорится, седина в бороду…, — снова попытка отшутиться. — Значит, Вы не были одиноки? — вопрос оказался риторическим. — Скажите, Вы по-прежнему думаете, что действительно не боялись одиночества раньше? Вновь молчание. Появилась какая-то тупая боль. К чему всё ведёт? Неужели к правде. К правде для самой себя. — Ирина, поставлю вопрос по-другому: сейчас этот страх отличается от того, что был раньше? — Да, — не раздумывая выдала женщина. — А что изменилось сейчас? — Сейчас я боюсь потерять по-настоящему дорогого мне человека… Мужчину… — ответ, словно выстрел. — Вашего второго супруга, верно? — Да. Ирина тут же продолжила: — Все прошлые потери и разрывы я переживала самостоятельно, а сейчас не могу… Не смогу. — Почему Вы в этом так уверены? Почему? Этот вопрос стал звоном в её голове. Он прозвучал настолько глубоко, что ответ на него Павлова не осмеливается дать даже себе. Почему? Как сказать постороннему человеку, да – специалисту, но… Как сказать о том, что, потеряв Гену, она потеряет себя. Даже израненную, избитую прошлым. Почему? Не поддаётся объяснению то, что человек, когда-то причинивший боль, смог стать маяком, озарившим самые тёмные дни; смог стать гаванью, в объятьях которой спокойно и тепло. Тяжело вообразить, что заслуженный пластический хирург смог вылечить не скальпелем, а любовью. — Потому что он часть меня, — вдруг произнесла Ирина, и глаза её наполнились предательскими слезами. Как тогда, когда она впервые умоляла, чтобы сердце Кривицкого билось. Билось вопреки. Билось для неё.   — Простите, а Вы были с ним раньше знакомы? Эта беседа зашла слишком далеко, и нет смысла врать и недоговаривать. — Да. — Это мы обсудим на следующей сессии. Ирина, наше время подошло к концу. На сегодня достаточно… Вам нужно отдохнуть.