1
17 января 2026 г., 20:58
На пироне вокзала шумно, тысячи людей снуют из стороны в сторону. Кто-то провожает близких, заливаясь горькими слезами, другие встречают, улыбаясь самыми яркими улыбками. Жёлтые опавшие листья давно впитали в себя сырость и мороз.
Конец ноября в этом году оказался до безобразия холодным.
Колючий ветер обветривал щёки, тем самым заставлял Чонгука натягивать повыше воротник своей куртки, выглядывая в ожидании свой вагон.
Парню девятнадцать. Карие глаза и тёмные отросшие волосы — ничем не примечательная для некоторых внешность. В руках он держит билет в счастливую жизнь, так кажется самому Чонгуку.
Иногда ему мерещится, что билет холоднее обычного, будто его уже держали чужие пальцы.
Когда поезд наконец подаётся к платформе, металл скрипит, будто тоже устал. Чонгук заходит внутрь, находит своё место и почти сразу закрывает глаза — несколько часов рыданий дают о себе знать. В голове шумит, словно поезд едет не вперёд, а куда-то глубже.
— Свободно?
Голос негромкий, тёплый. Слишком тихий для такого шумного вагона. Чонгук поднимает взгляд. Напротив стоит парень его возраста, в длинном пальто, с растрёпанными волосами и удивительно светлыми, почти нереальными голубыми глазами.
— Да… — Чонгук кивает, подвигая сумку.
— Спасибо, — тот улыбается и садится. — Я Тэхён.
— Чонгук.
Поезд трогается. За окном расплываются огни, превращаясь в длинные полосы, будто кто-то тянет свет за собой. В отражении стекла Чонгуку на мгновение кажется, что он видит только себя.
Сначала они говорят ни о чём. О холоде, который в этом году пробирает до костей. О том, что чай в поездах всегда обжигающе горячий и безвкусный одновременно. О том, как странно чувствовать себя среди незнакомых людей. Иногда Тэхён замирает посреди фразы, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он.
Потом Тэхён замолкает надолго. А когда снова начинает говорить, его голос становится тише, почти шёпотом, словно слова нельзя произносить вслух.
— Знаешь, — говорит он, не глядя, — я всё детство думал, что со мной что-то не так.
Чонгук слушает. Не перебивает. Поезд словно едет медленнее, чем должен.
— Отец ушёл рано. Мама работала сутками. Дом был… пустой. Не холодный, нет. Просто пустой. Я привык разговаривать сам с собой. Придумывал истории, чтобы не сойти с ума.
Он улыбается, но в улыбке нет радости. В какой-то момент Чонгуку кажется, что лицо Тэхёна выглядит старше, чем должно.
— Потом я понял, что люди не любят, когда ты слишком настоящий. Когда говоришь о боли прямо. Они пугаются.
Чонгук чувствует, как что-то внутри сжимается, будто эти слова обращены не только к нему.
— А ты? — вдруг спрашивает Тэхён. — Ты тоже убегаешь?
Чонгук долго молчит.
— Наверное, — отвечает он наконец. — Я просто… больше не могу оставаться там, где всё напоминает о том, чего не будет.
Тэхён кивает, будто знал этот ответ заранее.
Ночь тянется медленно. Они говорят ещё долго — о страхах, о детских мечтах, о том, как иногда хочется просто исчезнуть, чтобы перестало болеть. Тэхён рассказывает о переездах, о людях, которые приходили и уходили, о том, как он научился не привязываться, но всё равно каждый раз тонул. Иногда Чонгуку кажется, что некоторые истории звучат так, будто происходили не с одним человеком, а сразу со многими.
Ему думается, что Тэхён как лучик света в этой темноте, происходящее словно сказка, что с наступлением утра исчезнет.
Но ты… когда смотрю на тебя, то ощущаю, как тону.
Чонгук не знает, когда именно засыпает.
***
На утро Чонгук находит только оставленную на соседней кровати прочитанную книгу. Постель напротив аккуратно заправлена, словно на ней давно никто не спал. Парень берет её в руки — это всё, что осталось. Пожелтевшие старые страницы хранили в себе историю, а на одной из сотни, в самом начале ровными буквами совсем свежая запись: «Жизнь это не только боль, мой мальчик». И он верит. В конце концов у него нет другого выбора, как полагаться на то, что в конце беспросветной тьмы он сумеет разглядеть блеск голубых глаз.
