Жизнь после

"Внимание всем! Срочно вернуться в свои блоки! Повторяю: всем срочно вернуться в свои блоки". Голос с помехами затихает также неожиданно, как и появился. Макс знает, что это значит. Снова проблемы в медотсеке — оттуда всегда лезет всякое дерьмо. Или какой-то придурок пропустил зараженного, или сам подхватил на разведке и притащил в лагерь. Макс рассеянно ковыряется в тушенной курице, пытаясь выудить хоть кусочек, который не выглядит как слизь с костями. Запах тухлятины ударяет в ноздри, и его почти мутит. Эта еда не стоила той птицы, которую убили, чтобы приготовить эту бурду. Животное погибло зря. Макс чувствует горечь от этой мысли, смешанную с постоянным, навязчивым голодом, который сопровождает каждого в лагере, независимо от ранга. Металлическая скамейка холодит задницу даже сквозь форменные брюки. Макс встает, рефлекторно потирая поясницу. Мышцы ноют после двадцати часов на ногах. Он игнорирует Ландо, который в панике пытается запихнуть в себя тушенку, будто это последняя еда на земле. Его щеки набиты, как у хомяка, крошки прилипли к уголку губ. Макс почти слышит голос матери: "Жуй тщательнее, не торопись". Но матери больше нет. Поток людей движется к выходу из столовой. Макс идет, сливаясь с толпой, смотря в чью-то спину впереди. Спина широкая, с идеальной осанкой. Макс узнает ее, и в желудке что-то неприятно сжимается. Спина оборачивается. — Блять, ну почему, — шепчет Макс себе под нос. — Хей, Ферстаппен, как ночка? — голос Джорджа пробирается под кожу, как заноза. Конечно, каждый раз, когда у Макса плохое настроение, Рассел готов испортить его еще сильнее. Как будто у того нюх на раздражение Макса. Или персональная миссия — быть занозой в заднице. Макс даже не пытается улыбнуться прилично. Он сжимает губы и приподнимает уголки рта вверх так, что это выглядит, будто его сейчас стошнит. В глазах — ни капли веселья, только усталость и раздражение. Джордж закатывает глаза и снова поворачивается вперед, продолжая идти в очереди к выходу. Идеально выглаженная форма делает его похожим на офицера из старых фильмов. Если бы не грязь под ногтями и синяки под глазами — можно было бы подумать, что апокалипсиса и не было. Макс чувствует укол раздражения — как этот засранец умудряется выглядеть так, будто у него все под контролем? Сзади слышатся громкие извинения, а потом Макса кто-то пихает. Теплое тело прижимается на мгновение, знакомый запах — смесь пота, дешевого мыла и чего-то сладкого, что Ландо называет своим "особым одеколоном" (на самом деле это настойка каких-то трав, которую он выменял у старика из восточного крыла). — Какие все нервные, — бормочет Ландо, протискиваясь и становясь сразу за Максом. Конечно, удобно, когда твой друг — офицер, тем более такой как Макс. Тебе можно всё. Никто к тебе не полезет. Кроме Джорджа, и не потому, что тот тоже офицер, а опять же, потому что Расселу нравится бесить Макса. Удивительно, как у них до драки дело не дошло. Может быть Шарль и Алекс сговариваются в своем медблоке, и Алекс успокаивает Джорджа так же, как Шарль успокаивает Макса? Ну, почти так же. Без горлового. Макс морщится от своих же мыслей. Да, без горлового. Это только их с Шарлем территория, и он бы предпочел, чтобы эти мысли не возникали в контексте Рассела. В любом случае, они не подрались, и это хорошо. Макс не уверен, что после двадцати часов на ногах сможет нормально драться. Его удар будет слабым, как у недокормленной кошки. Наконец-то очередь рассасывается и распределяется по коридорам. Он идет к своему блоку "РB", чувствуя, как ботинки натирают уставшие ноги. У правой пятки, кажется, уже мозоль. Ландо хлопает Макса по плечу: — Увидимся вечером, — и уходит к себе, попутно толкая бедром Оскара, который направляется туда же. Макс лишь угрюмо кивает и продолжает свой путь. Шея затекла от неудобной позы во время разведки, когда пришлось несколько часов лежать в засаде, наблюдая за группой мародеров, решивших устроить привал недалеко от лагеря. Они ушли, так и не обнаружив их присутствия, и Макс благодарен за это. Еще одну перестрелку он бы сегодня не выдержал. Позади и впереди люди, кто-то болтает, кто-то шепчется, а кто-то спит прямо на ходу. В воздухе ощущается запах металла, которым покрыты стены, и хлорки, которая, видимо, уже въелась. Или это от его формы так воняет? "Вполне возможно, — думает Макс. — Может, тогда это не хлорка, а очередные вонючие растворы Шарля?" Шарль постоянно что-то таскает к ним в комнату, как будто лаборатории ему мало. Макс представляет, как Шарль буквально купается в этой жиже, которая пахнет, как стандартная больница до апокалипсиса. Мысль почему-то вызывает тепло внизу живота. Шарль в жидкости, его кожа блестит, волосы прилипли ко лбу... С этими фантазиями он доходит до комнаты, приподнимает ключ-карту, которая висит у него на ремне, и подносит к считывателю. "Полковник Ферстаппен, доступ разрешен", — металлический голос приветствует его. Когда-то этот голос раздражал, теперь он означает безопасность. Ненадолго, но все же. Дверь открывается, впуская его в так называемый дом. Маленькая комната, но вполне себе сносная, если судить по меркам холупы Ландо, которую тот сам засрал своими журналами, газетами, проводами и прочей лабудой. Тут есть большой стол у стены и стул. Есть большая двухспальная кровать, которую Шарль выменял на пару миллилитров спирта у ночного охранника. Макс до сих пор не знает, как ему это удалось, и не уверен, что хочет знать детали. Много книг, почти все они Шарля. Что-то про медицину, что-то про биологию. Есть и пара книг Макса, хотя это скорее справочники по выживанию, по ориентированию на местности. Ну и пару романов, чтобы читать, когда ужасно не хочется спать. Он снимает ботинки у двери и наступает на тонкий ковер. Будь его воля, он бы даже спал в ботинках — всегда готовый сорваться с места, если прозвучит тревога. Опять же, Шарль и его бубнеж. "Грязные ботинки на ковре — это как вирус в стерильной среде, Макс. Неуместно и опасно." Макс качает головой и ложится спиной на кровать, закидывая руку под голову. Мышцы благодарно стонут от облегчения. Его тело жаждет отдыха, но мозг еще работает на адреналине. Изображения с разведки мелькают перед глазами. Особенно та женщина с наполовину оторванным лицом, которая тащила за собой ребенка. Ребенок был еще жив. Макс закрывает глаза, пытаясь прогнать образ. Шарль сказал бы, что это посттравматическое. Макс скажет, что это просто жизнь. Пара минут тишины, возможно, даже удастся поспать. Он не спал сутки, все из-за внеплановой вылазки. Льюису пришлось помогать Нико, который помогал Тото, который хрен знает что делал. И пришлось на разведку поехать Максу и его ребятам. Он даже не видел Исаака и Лиама с момента возвращения, они наверняка еще спят. Макс тоже почти начал проваливаться в сон, когда услышал звук открывающейся двери. В комнату вошел Шарль, который сразу же цокнул языком, увидев своего парня на кровати. Шарль выглядит измученным, но всё равно красивым. Грязные каштановые волосы, темные круги под глазами, бледная кожа. Губы, которые Макс целовал тысячу раз, но всё равно хочет еще. Руки, которые спасли десятки жизней и прикасались к Максу так, что тот забывал обо всем. Если он и любил что-то по-настоящему, то раздражать Шарля. Наблюдать, как тот хмурится, цокает языком, закатывает глаза. Это маленькая игра в большом страшном мире. Шарль скинул свой белый халат и повесил его на спинку стула. Халат не совсем белый — на нем пятна, которые не отстирываются. Коричневатые разводы. Кровь. — Я тебя просил не ложиться в своей грязной форме в постель, — голос Шарля звучит раздраженно, но Макс слышит нежность под этим тоном. — Мало ли какой грязи ты натаскаешь. Макс лишь шире улыбнулся и кивнул на свободную часть постели. Шарль закатил глаза, но уже сделал пару шагов, а потом лег прямо на Макса. Тепло тела успокаивает. Знакомый вес, запах, ощущение безопасности. Шарль — это дом, даже если они живут в металлической коробке посреди апокалипсиса. Макс хрипло рассмеялся из-за тяжести тела, но все же обнял Шарля, от которого опять ужасно воняло чем-то больничным. Смесь спирта, хлорки и какой-то химической дряни, которую они используют для дезинфекции. Странно, что в этом запахе Макс теперь находит что-то родное. — У вас там опять зараженный сбежал? Или Алекс решил устроить себе выходной? — спросил Макс, запуская руку в волосы Шарля. Вот откуда шел этот запах — от его волос. Отлично, потом он пропитает кожу, потом самого Макса, и они оба будут вонять этим антисептиком, или что это вообще за запах. Но ему плевать. Он хочет прикасаться к Шарлю, чувствовать его, знать, что он живой, что он рядом. Пальцы Макса нежно массируют кожу головы Шарля, ощущая мягкие волосы, местами слипшиеся от пота. — Не, — коротко ответил Шарль, его голос приглушен тканью футболки Макса. Шарль дышит глубоко, и Макс чувствует, как его грудь поднимается и опускается. Это простое действие — вдох, выдох — но оно успокаивает. — Мы ничего не натворили, не знаю, что за срочное распределение. А ты не в курсе? — Шарль приподнимается на локтях, глядя в глаза Максу. — Ты же обязан знать все. В его взгляде – усталость, но и искреннее любопытство. Зрачки расширены, верный признак недосыпа. Макс видит мелкие трещинки на губах Шарля – от обезвоживания, от постоянных нервных покусываний. Иногда тот грызет губы до крови, когда проводит операции. Макс замечал это, когда приходил забрать его после смены. Макс откинулся на подушку, все еще массируя макушку Шарля, потому что принял свою судьбу — вонять антисептиком. Его пальцы скользят между прядями волос, иногда задевая кожу. Он чувствует шрам за левым ухом — память о падении в лаборатории, когда прозвучала первая тревога. Маленький полумесяц, почти незаметный. — Я не обязан все знать, — устало ответил он, смотря в потолок. Потолок покрыт мелкими трещинами. Макс знает их все наизусть — когда не можешь уснуть, начинаешь изучать такие вещи. Та большая трещина слева похожа на реку на карте. Та, что ближе к двери, напоминает очертания Италии. Страны, которой, может быть, уже не существует. Они не знают, что происходит за океаном. Связи нет. И прежде, чем Шарль начнет читать лекцию об ответственности, которой у него тоже не слишком много, Макс быстро продолжил: — Я вернулся пару часов назад, — его голос стал тише, будто признание. — И ты бы знал это, если бы ночевал тут чаще, чем в лаборатории. Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. В них – усталость, одиночество, тоска. Желание видеть Шарля рядом каждый раз, когда он просыпается. Страх не проснуться вовсе. Шарль не ответил, потому что знал, что Макс ворчит из вредности. Он сам постоянно торчит за территорией и почти не находится в их лагере. Так что не ему жаловаться. А вот такие диалоги — это уже обычай. Ненормальные препирания, которые стали нормальностью в новом суровом мире. Шарль вздохнул, его дыхание теплом прошлось по шее, вызвав мурашки. Он сдвинулся, устраиваясь удобнее на груди Макса. Их руки нашли друг друга, переплетая пальцы. — Я скучал, — прошептал Шарль, и этих двух слов было достаточно. Макс сжал пальцы Шарля сильнее. Его рука – теплая, несмотря на вечный холод в лагере. — Я тоже, — ответил Макс. Они лежали в тишине несколько минут. Макс чувствовал, как напряжение постепенно уходит из его тела. Присутствие Шарля действовало как успокоительное – лучше, чем те таблетки, которые выдавали в медблоке при тяжелых дежурствах. — Как прошла разведка? — спросил наконец Шарль, слегка поворачивая голову, чтобы видеть лицо Макса. Макс на секунду закрыл глаза. Перед ним снова возникла картина: мародеры, разделывающие тело. Он не был уверен, было ли оно еще живо, когда они начали. Он не хотел знать. И не хотел, чтобы Шарль знал. — Нормально, — солгал он. — Ничего интересного. Обычная разведка. Шарль сразу напрягся. Он всегда чувствовал, когда Макс лжет. Это было их проклятием и благословением одновременно – эта способность читать друг друга без слов. — Макс, — начал он с тем тоном, который обычно означал лекцию. Но Макс прервал его, чуть приподнимаясь, и целуя. Сначала мягко, просто прикосновение губ. Затем глубже, ощущая привкус кофе и чего-то горького – наверное, тех витаминных добавок, которые они все принимают, чтобы восполнить нехватку нормальной пищи. Шарль ответил на поцелуй, его рука скользнула на шею Макса, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке. Макс почувствовал, как внутри разливается тепло. Здесь, в этой комнате, в этой постели, мир снаружи переставал существовать. Были только они двое. Шарль оторвался от поцелуя, его дыхание участилось. — Не думай, что я не заметил, как ты сменил тему, — прошептал он, но в его голосе не было упрека. Только понимание. Макс улыбнулся. — Я расскажу. Позже, — пообещал он. — Сейчас я просто хочу... Внезапно комната осветилась красным. Сирена завыла, прорезая тишину. Они оба вздрогнули, сразу напрягаясь. Годы жизни в этом аду научили их реагировать мгновенно. "Внимание! Всем оставаться на местах! Код красный! Повторяю: Код красный!" Код красный означал прорыв. Зараженные в лагере. Они обменялись взглядами. Страх, адреналин, решимость – все смешалось в этом взгляде. — Оставайся здесь, — сказал Макс, уже вставая с кровати. Шарль фыркнул, тоже поднимаясь. — Ты же знаешь, что я не буду. Макс знал. Шарль был врачом. Если объявлен красный код, значит, есть раненые. А где раненые – там Шарль. Макс надел ботинки, не затягивая шнурки полностью. Проверил обойму пистолета на поясе. Шарль натянул халат, подхватил медицинскую сумку, которая всегда была готова. Они посмотрели друг на друга перед тем, как выйти из комнаты. Всегда была вероятность, что они видят друг друга в последний раз. — Будь осторожен, — сказал Шарль, его глаза потемнели от беспокойства. — И ты, — ответил Макс. Поцелуй – быстрый, отчаянный. Обещание вернуться. Когда они вышли из комнаты, коридор уже наполнился людьми. Хаос, крики, паника. Но для них это была просто еще одна минута в аду, который они теперь называли жизнью. Их пальцы расцепились, и каждый пошел своей дорогой – Макс к источнику опасности, Шарль к тем, кто нуждался в помощи. Человек изначально не очень умное существо, особенно когда дело касается выживания. Но вылезать из своих комнат при красном коде — это сверх идиотизма. Макс проталкивался сквозь толпу, его локти врезались в чужие ребра, пальцы цеплялись за плечи, оттесняя людей к стене. Он чувствовал их тепло, запах — смесь пота, страха и дешевого мыла. Кто-то возмущался, кто-то плакал. Где-то среди этого хаоса Макс услышал выкрики: "Мудак!", "Куда прёшь?", "Осторожнее!". Голоса сливались в единый гул, раздражая и без того напряжённые нервы. "Идиоты," — думал Макс, стиснув зубы так, что челюсть заныла. — "Чёртовы, блядские идиоты." Его мысли путались, перемешивались с беспокойством о Шарле, который сейчас где-то там, в самой гуще этого безумия. Не пошёл ли он прямиком к источнику опасности? Не наткнулся ли на зараженного? Образ Шарля с разорванной глоткой вспыхнул перед глазами, и Макс сильнее толкнул какую-то женщину, которая загораживала проход. Она вскрикнула, но он даже не обернулся. "Вы должно быть в комнатах, мать вашу," — злость вскипала внутри, смешиваясь с первобытным страхом. Страхом потери. Наконец сквозь эту толпу он смог пробраться к отсеку с боеприпасами. Металлические стеллажи, запах оружейной смазки, ощущение порядка — здесь всё было на своём месте, в отличие от коридоров с паникующими людьми. Джордж, Карлос и Льюис уже были там. Льюис, видимо, освободился от своих таинственных дел. Его лицо выглядело осунувшимся, глаза покраснели — не спал, как и все они. Но спина прямая, движения чёткие. Профессиональный солдат до мозга костей. Карлос проверял обоймы, его пальцы двигались с механической точностью. Щелчок, проверка, передача. Щелчок, проверка, передача. Как робот. Он раздавал автоматы, иногда бормоча что-то себе под нос. Джордж раздавал бронежилеты, его движения были резкими, на лбу выступили капли пота. Он не смотрел на Макса, когда тот вошёл, но его плечи заметно напряглись. Тело отреагировало раньше сознания — естественная реакция на раздражитель. Макс принял автомат от Карлоса, почувствовав привычную тяжесть металла в руках. Проверил затвор — движение, выполненное тысячи раз, ставшее инстинктом. Ладонь скользнула по холодному металлу, пальцы обхватили рукоять. Готов. Он собрался выходить из комнаты, но за спиной раздался строгий голос Джорджа: — Бронежилет, Ферстаппен. В этих двух словах — целая история их соперничества, взаимного недоверия и странного, извращённого уважения. Джордж волновался за него? Смешно. Скорее, хотел соблюсти протокол. Дисциплина превыше всего. Даже когда мир катится в ад. — Оставь себе, — бросил Макс, даже не обернувшись. "Какой смысл в бронежилете," — думал он, — "если эти твари будут кусать за конечности, за горло, набрасываться на всё тело?" Только лишняя тяжесть и помеха. В них никто не будет стрелять в их же лагере. Разве что Джордж психанёт и подстрелит Макса. А судя по тяжёлым шагам, которые слышны даже среди воплей людей за дверью, Джордж был близок к этому. Макс улыбнулся этой мысли, ощущая, как уголки губ напряглись. Улыбка вышла кривой, больше похожей на оскал. Он представил, как пуля входит в его плечо, как брызги крови пачкают стену, как Джордж смотрит — с ужасом? С удовлетворением? С раскаянием? Представил, как Шарль зашивает рану, его пальцы дрожат от ярости... Макс тряхнул головой, отгоняя видение. Наконец они вышли в коридор, который вёл на улицу. Здесь было спокойно, не считая красного свечения огней тревоги. Свет пульсировал, окрашивая их лица в кровавый оттенок. Как предзнаменование. Льюис скомандовал: — Я иду первый, Макс слева, Джордж справа, Карлос замыкающий. Выстрел без предупреждения. Все кивнули. Стандартный протокол действий при чрезвычайной ситуации. Именно поэтому идиотам и было сказано сидеть у себя. Если ты не в военной форме или не в белом халате, то будешь застрелен. Никаких вопросов, никаких колебаний. Зомби или человек — ты мёртв, если нарушил протокол. Макс подумал о том, как легко они приняли эти правила. Как быстро адаптировались к убийству своих. Раньше его бы стошнило от такой мысли. Теперь? Теперь это просто факт. Льюис открыл дверь ключ-картой, и они вышли на улицу. Свежий, холодный воздух неприятно лизнул лицо. Макс почувствовал, как волоски на шее встали дыбом. Под ногами чавкнула грязь — смесь земли и чего-то, что он предпочитал не идентифицировать. Вероятно, засохшая кровь, гниющая плоть. Прожекторы светили по всей территории, их лучи скользили по земле, по стенам, выискивая зараженного. Тени плясали, создавая иллюзию движения там, где его не было. — Кто запустил протокол? — спросил Карлос, его голос звучал выше обычного. Нервничал. — Кристиан, — ответил Льюис. — Увидел что-то по камерам, хотя непонятно, как среди помех можно заметить пятно. Макс подумал о камерах наблюдения — древних, полуработающих, показывающих изображение с помехами и искажениями. Чудо, что они вообще что-то засекли. Внезапно раздался выстрел, резкий и громкий, как хлопок. Макс инстинктивно пригнулся, его тело среагировало раньше, чем мозг. Сердце подскочило к горлу, адреналин хлынул в кровь. Все обернулись к источнику звука. Джордж уже подошёл к телу, распластавшемуся в грязи. Он отталкивал его ногой, как мусор, как что-то, что не заслуживает уважения даже в смерти. Макс видел красные пятна на коже трупа, признаки гнили. Плоть начала разлагаться ещё до смерти — верный признак заражения. Кожа на шее и руках покрылась язвами, из которых сочилась тёмная, почти чёрная жидкость. Глаза — бельма, покрытые мутной плёнкой. Рот открыт в вечном, беззвучном крике, обнажая почерневшие дёсны и пожелтевшие зубы. — Видимо, вот он, счастливчик. Выиграл билет в лучшую жизнь, — произнёс Джордж, и в его голосе не было ни капли сочувствия. "Потому что даже если этот парень попадёт в ад, там будет явно лучше, чем здесь," — подумал Макс, ощущая горечь во рту. Они все стояли на своих местах, осматривая территорию. Была тишина, нарушаемая лишь шумом ветра, который слегка сотрясал колючую проволоку на промежуточных воротах. Скрип прожекторов был еле слышен — металл о металл, ржавые суставы механизмов. — Это не из твоих, Макс? — спросил Джордж, его голос звучал почти обвиняюще. Макс обернулся, всматриваясь в труп. Что-то знакомое в форме челюсти, в линии скул, даже сквозь искажения смерти и болезни. Он подошёл ближе, ощущая, как ботинки утопают в жидкой грязи. Наклонился. Белые волосы, залитые кровью и грязью. Белая эмблема на рукаве формы — принадлежность к разведотряду Макса. Ну да, из его ребят. Лиам. Макс почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не горе — на это уже не было сил. Скорее, тупая, глухая боль потери. Ещё один. Ещё один человек, за которого он отвечал. Он-то думал, что Лиам пошёл спать после вылазки, а тот уснул теперь вечным сном. "Дерьмовенько," — пронеслось в голове Макса. Он смотрел на труп, пытаясь вспомнить, каким был Лиам при жизни. Высокий, худощавый парень с вечно растрёпанными волосами. Никогда не затыкался, особенно во время долгих засад. Рассказывал дурацкие анекдоты, которые слышал ещё до всего этого. Макс никогда не смеялся, но остальные ребята — да. Может, именно поэтому Макс и держал его в отряде. За способность поднять боевой дух. А теперь от него осталась только оболочка. Испорченное мясо. Отходы. — Я отправлю каждого на повторный медосмотр, — сказал Макс, ощущая, как слова царапают горло. Джордж кивнул, его лицо стало задумчивым. — Странная херня, — произнёс он. — Каждый, кто возвращается в лагерь, всегда должен проходить первичный медосмотр. Макс знал это. Знал протокол. Чувствовал, как внутри нарастает гнев — не на Джорджа, а на ситуацию. "И либо те придурки в охране идиоты," — подумал он, — "либо Лиама кто-то укусил здесь." Но признаков ещё одного зомби не было. Видимо, всё же охранник идиот. Или Лиам умолчал о ране. Или... Макс не хотел думать о других возможностях. О том, что зараза могла мутировать. Что инкубационный период мог сократиться. Что симптомы могли измениться. Джордж кивнул, прерывая его мысли: — Я обойду периметр. Льюис и Карлос отправились следом, их шаги затихали вдалеке. А Максу предстояло вернуться внутрь, найти своих идиотов и затащить их на проверку. И сказать, чтобы забрали труп. Всё же его нужно было сжечь, он был из своих, хоть и недолго. Макс посмотрел на тело в последний раз. Не человек — просто мясо. И всё же что-то внутри сжалось, когда он вспомнил тот дурацкий анекдот, который Лиам рассказал во время последней разведки. Про курицу, которая переходит дорогу. Никто не смеялся. Мир без куриц, без дорог, без смеха. "Прости," — подумал Макс, не зная, за что именно просит прощения. За то, что не заметил? За то, что не спас? За то, что мир такой, какой есть? Он развернулся и пошёл обратно к зданию, чувствуя, как грязь чавкает под ботинками, как ветер забирается под воротник, как усталость пытается сломить его с каждым шагом.