Лондон. Ноябрь, 1989.

Город задыхается в сером тумане, который смешивается с дымом угольных каминов и выхлопами старых кэбов. Над ним висит тяжелое, свинцовое небо, В старом кирпичном доме, где стены пропитаны запахом дешевого табака и сырости, в кассетнике щелкает кнопка. Глухой, надрывный голос Бутусова заполняет комнату, переплетаясь с шумом дождя за окном. Кассетный плеер. Кажется, его привезли из восточного блока. Леви сидел на подоконнике в их тесной съемной квартире в Кэмдене. На коленях — жестяная коробка с чаем, в пальцах — догорающая сигарета. Он только что вернулся с работы — грязной, выматывающей, в одном из портовых доков.  Ханджи стояла спиной к нему у окна. Она всегда была слишком яркой для этого серого города, слишком шумной, слишком... живой. Но сейчас она молчала, и эта тишина резала слух сильнее, чем скрежет поездов в метро. — Леви, здесь чертовски холодно, — бросила она через плечо. Её голос был хриплым. Она начала расстегивать пуговицы своей тяжелой, промокшей насквозь куртки. Леви не открывал глаз, но слышал шорох ткани. Куртка упала на пол с тяжелым мокрым звуком. Он сидел на подоконнике, сцепив пальцы в замок, и наблюдал. Его взгляд был тяжелым, но не осуждающим. Он знал, что сейчас произойдет. Это был их негласный ритуал — момент, когда маски сбрасываются вместе с одеждой. «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене...» — хрипел магнитофон. Ханджи не была в платье. На ней была старая фланелевая рубашка, чей воротник пропитался дождевой водой. Она начала стягивать её через голову, медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Леви открыл глаза. На предплечьях, от запястий до самых локтей, кожа была иссечена тонкими, ровными шрамами. Старые, уже побелевшие, переплетались с розовыми, еще свежими полосами. Они шли под таким углом, что в полумраке действительно казались рядами перьев, сложенными на крыльях подбитой птицы. «Где твои крылья, которые нравились мне?» — надрывался магнитофон. Ханджи замерла, оставшись в одном белье, обхватив себя руками, словно пытаясь спрятать это жуткое «оперение». — Ну что ты молчишь? — она резко обернулась, и её очки блеснули, скрывая взгляд. — Скажи, что я сумасшедшая. Или что мне нужно лечиться. Это ведь так называется, да? Леви медленно встал и подошел к ней. Он был ниже, но сейчас казался единственной опорой во всем этом шатком мире. Он не стал отводить глаз. Напротив, он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её предплечья. — Ты не сумасшедшая, — тихо произнес он. Его голос был ровным, как сталь. — Ты просто слишком сильно хочешь быть не здесь. Он провел подушечкой большого пальца по самому длинному «перу». Ханджи вздрогнула, её дыхание сбилось. Ханджи шмыгнула носом и уткнулась лбом в его плечо. В этой тесной квартире, под шум дождя и затихающий голос из динамиков, она впервые за долгое время почувствовала, что ей не обязательно иметь крылья, чтобы её не бросили. Магнитофон щелкнул и замолчал. Остался только стук капель по стеклу и их общее, одно на двоих, дыхание.