В тихом омуте пламя водится

Я никогда не смогу передать словами то, насколько сильно я люблю Сонхва. Он — самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Даже не помню, какой в ней был смысл до того, как появился он. Я никогда не забуду день, в который мы познакомились. Это было обычное майское утро. Я шёл на работу, мимо улочки, в которой недавно закрылась моя любимая кофейня. Не знаю, что на меня нашло, но я решил пройтись длинной дорогой и поностальгировать об их неповторимом латте с сырной пенкой. Каково же было моё удивление, когда на месте, где раньше продавали мой любимый кофе, открылся магазин восковых фигурок и свеч. Совсем небольшой, но очень красивый, загадочный и уютный. Прямо как его владелец. — Добро пожаловать в «Тихий огонёк». Чем я могу поджечь фитиль вашего сердца? "Своим," — хотел я ответить высокому парню с длинными чёрными волосами, аккуратными чертами лица и глазами-омутами, так ярко темнёющими на фоне его бледной кожи, что мне показалось, что я на секунду перестал видеть вообще. Даже не помню, как я в тот день добрался до работы. Но точно помню, что вечером я поставил вкусную лавандовую свечку на полку рядом со своей кроватью. А на следующий день снова зашёл в восковую лавку, чтобы угостить продавца свежекупленным кофе. — Ким Хонджун. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год рождения. — сказал я, протягивая стаканчик. Он принял его, и наши пальцы соприкоснулись. Его руки были удивительно гладкими, но на костяшках я мельком заметил старые, почти исчезнувшие шрамы-порезы. — Пак Сонхва. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год рождения, — Мы ровесники. Как символично. Два куска воска, отлитые в один год. Только я уже побывал в огне. И несколько месяцев после этого я носил ему кофе каждые пару дней. Он рассказывал о воске: есть воск пчелиный, который хранит память о лете и цветах, и есть парафин — продукт распада, холодный и бездушный, но идеально держащий форму. Он говорил, что его мечта — создать идеальный сплав, материал, который сохранит тепло, но никогда не растает, запечатает мгновение навеки. — Всё живое горит и исчезает, — сказал он как-то раз, вращая в руках свечу. — люди — это свечи из плоти. Горят ярко, трещат, плачут стеариновыми слезами и гаснут, оставляя после себя лишь запах. А что остаётся от воска? Он просто становится другим. Вечным. В начале осени я созрел, чтобы позвать его на свидание. Но не успел. Он встретил меня прямо у выхода из офисного здания, в котором я работал, взял за руку и повёл в ресторан, сказав, что ещё утром планировал меня украсть. В ту же ночь мы гуляли по красивому парку недалеко от его дома. Целовались в тени каждого дерева, смеялись с шуток каких-то подростков, проходивших мимо. А потом он позвал меня к себе домой, пообещав показать свою домашнюю мастерскую. — Ты согласен стать моим парнем? — спросил Сонхва, поцеловав меня за ухом и надев на мой палец маленькое восковое колечко, лежавшее на его рабочем станке в комнате, полностью оборудованной под восковое ремесло. О, как он горел своей работой! Не было ни одного дня, чтобы он не уделил своей мастерской хотя бы пару часов. Я быстро привык к запаху ванили на своей одежде, к пятнам парафина на полу и на сумках, к ожогам и ранкам от стека на его руках. Я не знал лично ни одного человека, который занимался бы любым ремеслом такой любовью и азартом, который плескался в его тёмных глазах каждый раз, когда я видел его за работой. Было в его взгляде что-то такое увлечённо-загадочное, почти отрешённое, что я так и не смог облечь в одно слово, хотя бы отдалённо описывающее это чувство. С нашей самой первой встречи Сонхва понимал меня так, словно мы знакомы всю жизнь. Он всегда знал, когда я хочу, чтобы он побыл со мной, когда я хочу побыть один, а когда хочу просто помолчать рядом. Он читал меня, как открытую книгу, написанную на единственном, знакомом ему языке. Сколько бы мы не прожили вместе, всё равно можем болтать до рассвета, несмотря на то, что с утра нам обоим нужно идти на работу. С ним всегда есть, о чём поговорить. До встречи с ним я и подумать не мог о том, что в мире существуют настолько интересные и открытые люди. Он говорил о вечности, а я — о музыке, и мы находили общий язык в тишине между словами. Общение с ним будто вдохнуло в меня новую жизнь, подарило вдохновение. Я ещё никогда не писал так много музыки, как после встречи с Сонхва. Мелодии били ключом, а тексты лились, будто его любовь нашла и открыла во мне какой-то родник. Я сочинял о нежных чувствах, о тёплом свете, о тихом огне, что живёт в некоторых сердцах. Я играл ему, а он слушал, закрыв глаза, и по его лицу было видно, что он не просто слушает — он видит мою музыку, превращает её в форму, в слепок, в будущую скульптуру. Мы всегда идеально подходили друг другу, словно родственные души, которые искали друг друга не одну жизнь. Он покупал тот кофе, который я любил, ещё до того, как я успевал попросить, а я без слов ставил на стол его любимую чашку, когда он собирался работать ночью. Мы вместе смеёмся, плачем, боимся. Смеёмся мы часто, обычно над одним и тем же. Плакал я всего пару раз — от усталости или от ссоры с родителями. Боимся мы тоже вместе, обычно какой-нибудь ерунды в фильмах ужасов, и потом включаем на кухне свет и пьём чай, чтобы успокоиться. И почти никогда не ссоримся. А если разногласия и возникают, то он обычно замолкает, даёт мне выговориться, а потом предлагает решение, с которым мы оба можем согласиться. Никаких криков, никаких обид. Так было с самого начала. Сонхва всегда ведёт себя как идеальный слушатель. Он придумывает, как решить все наши споры. Он дипломатично разрешает каждый наш конфликт. Я ни разу не чувствовал себя так, будто он на меня нападает, как было со всеми моими бывшими. Наоборот, я абсолютно всегда знал, что мы поговорим в безопасной и доверительной обстановке. Я никогда не боялся поделиться с ним своими мыслями и переживаниями. Сонхва никогда их не обесценивал, потому что он, как и я, мечтал, чтобы мы были вместе до конца наших дней. Сонхва был таким романтичным… Особенно это проявлялось в неожиданных, почти театральных жестах, которые он приберегал для самых обычных дней. Однажды, в дождливый ноябрьский вечер, раздался звонок в дверь. На пороге стоял он, в длинном чёрном пальто, с которого стекала вода, и держал в руках не зонт, а большой старинный фонарь с толстой восковой свечой внутри. — Город залит, а свет погас, — сказал он просто, переступив порог. От него пахло мокрой шерстью, холодным воздухом и той самой тёплой восковой основой, что навсегда въелась в его кожу. Он зажёг фитиль в фонаре, погасил лампу в прихожей, и комната погрузилась в полумрак, оживший от одного-единственного, живого, трепещущего источника света. Он повёл меня на балкон, и мы сидели там на холодном полу, завернувшись в один плед, а фонарь стоял между нами, отбрасывая на стены гигантские, танцующие тени. — Видишь? — тихо проговорил Сонхва, не отрывая взгляда от пламени. — Весь мир — хаос и пустота. Он разъедает, стирает, заставляет всё гнить и забываться. Но внутри этого стекла — совершенный порядок. Здесь есть только форма пламени, его тепло и свет. И воск, который питает его, медленно, но верно отдавая этому свету всего себя. Он не исчезает. Он просто становится другим. И оставляет после себя память. Он протянул руку и осторожно коснулся стекла фонаря над свечой. — Она застывает на поверхности. Каждый час оставляет новый, невидимый слой. Фонарь помнит каждый миг света изнутри. Я хочу научиться помнить точно также. Я обожаю наши с ним свидания. Потому что все до одного были похожи на сказку. Сказку, в которой мы навечно остались счастливыми. Когда мы вместе ходили на выставку от самой известной кондитерской в городе, Сонхва по одному лишь запаху мог угадать, в рецепте какого пирожного сколько сахара. Он говорил, что кондитер — это тоже скульптор, только его работы предназначены для того, чтобы их уничтожили. — Грустно, правда? — спросил он тогда. А я не нашёлся, что ответить. На пикники мы всегда выбирались в лес. Расстилали тонкую циновку, я готовил множество сладких и солёных закусок. Сонхва безошибочно выбирал опушки с мягкой травой и твёрдой почвой. Поэтому нас никогда не беспокоили насекомые и пауки. — Нужно найти такое место, где ничто живое не захочет тебя тревожить. Где ты становишься частью пейзажа. Я безумно люблю его поцелуи. Я правда не чувствовал раньше чего-то более потрясающего. Его губы нежные и мягкие, его язык влажный и аккуратный. Его поцелуи всегда были легкими и нежными. И они остались такими даже сейчас, пускай после каждого прикосновения к моим губам, на его собственных остаётся привкус воска. Иногда, когда он целует меня особенно долго, мне кажется, что я чувствую этот вкус и на своём языке — сладковатый, плотный, застывающий плёнкой. Он говорит, что это спецсостав, гипоаллергенный и безопасный. Тот самый состав, над которым он работал многие годы. Я счастлив, потому что мы с Сонхва всегда будем вместе. Я знаю это. Ведь я уже неделю стою в его мастерской, залитый холодным воском, и наблюдаю за ним изо дня в день. Я счастлив видеть его каждый день. Я счастлив, когда он гладит мою кожу, уже неживую, но навечно молодую в этой парафиновой камере. Иногда он включает мою музыку и подолгу сидит напротив, глядя на меня тем самым отрешённо-восторженным взглядом творца, который созерцает завершённую работу. Я счастлив быть его самым прекрасным творением. Его вечной свечой, чей фитиль больше не сможет сгореть. Мы вместе навсегда. И в этой тишине, в этом неподвижном совершенстве, я наконец-то понял смысл его слов. Я не исчез. Я просто стал другим. И в его глазах я вижу отражение того, кем стал — идеальным, неизменным, вечным. И это отражение прекрасно.