Кровь и звёзды

Тисовая улица, дом №4. Если бы кто-то спросил Элизабет Поттер, что самое ценное в её жизни на Тисовой улице, она, не задумываясь, ответила бы: её сны. В реальности у неё была узкая кровать под лестницей, паук сэр Арахнид в углу в качестве единственного придворного и тайный склад «сокровищ» в щели гардероба. Но ночью её мир расширялся до бескрайних горизонтов. Особенно один сон. Он приходил не всегда, но когда приходил — Элизабет просыпалась с чувством острой, сладкой тоски, как после прекрасной, но забытой мелодии. Ей снились горы. Не зелёные холмы Англии, а суровые, покрытые лесами великаны, упирающиеся острыми пиками в свинцовое небо. Она видела себя бегущей — не от страха, а навстречу чему-то. Ветер свистел в ушах, холодный воздух обжигал лёгкие, а под ногами хрустел не снег, а вековой хвойный ковёр. И она смеялась. Свободно, громко, так, как никогда не смела в доме тёти Петуньи. А ещё там был Он. Она никогда не видела Его лица. Оно всегда тонуло в тенях, в складках тёмного плаща, в густом тумане, стелющемся меж сосен. Но она чувствовала Его взгляд. Тяжёлый, древний, пронизывающий насквозь, как зимний ветер, но без холода. В нём была... узнаваемость. Как будто Он смотрел не на незнакомую девочку, а на что-то бесконечно дорогое, давно утерянное и внезапно найденное. Иногда во сне Он протягивал руку — бледную, длиннопалую, сильную. И она, не колеблясь, вкладывала свою маленькую ладонь в Его. Его прикосновение было прохладным, как мрамор скамьи в саду на рассвете, и таким же твёрдым, нерушимым. В тот миг страх, вечный спутник жизни под лестницей, испарялся. Рядом с Ним она чувствовала себя не жалкой Золушкой, а... собой. Настоящей. — Кто ты? — спрашивала она во сне раз, и другой, и третий. Молчание. Лишь ветер в ветвях, похожий на шёпот забытого языка. — Чья ты? — звучало в ответ наяву в её голове, вопрос, от которого щемило сердце. Она просыпалась с пальцами, сжатыми в кулаки, как будто всё ещё держась за ту незримую руку. А на подушке иногда лежала крошечная, засохшая веточка горной сосны, которой там, под лестницей, взяться было неоткуда. Тётя Петунья, находившая их, ворчала о «грязи с чьих-то ботинок» и выбрасывала. Элизабет же тайком собирала их и хранила в спичечном коробке. Это были её доказательства. Не Волшебства с большой буквы, которое проявлялось в спонтанной телепортации или отрастающих волосах, а чего-то ещё. Чего-то личного, только её. Днём она была Элизабет-Непослушница, Элизабет-Тихоня, Элизабет-Которую-Не-Замечают. Ночью же, в мире грёз, она была кем-то другим. Девушкой, бегущей по склону. Девушкой, чью руку держал Тот, Кто Ждал. Это чувство принадлежности, этой связи сквозь время и сон было сильнее любого волшебства из будущих учебников. Однажды, в особенно ясном сне, она стояла с Ним на краю обрыва. Внизу клубился туман, похожий на кипящее молоко. — Я боюсь упасть, — сказала она, не боясь вовсе. — Ты уже падала, — прозвучал Его голос. Он был низким, бархатным, с лёгким, незнакомым акцентом, и от него по спине побежали мурашки. — И я тебя поймал. Буду ловить всегда. Когда на пороге их дома появился гигант с взъерошенной бородой и сообщил, что она — волшебница, Элизабет удивилась меньше всех. Конечно, она была особенной. Об этом ей говорили и рыжие волосы матери на старой фотографии, и странные происшествия, и шрам на лбу. Но в глубине души она знала: самое главное чудо с ней уже происходило. Оно приходило по ночам, из тумана Карпатских гор, в образе мужчины без лица, чьё обещание звучало в её крови громче любого школьного пророчества. (Конец пролога)