Возгорание

Полночь безликой, опасно догадливой тьмой опускает свой отчуждённый взор на землю, укрывая каждый безлюдный угол Канзаса своим безразличием и пугающим спокойствием для этой неспокойной осени, прерывает каждую попытку оглушительного крика, возможность резкого всхлипа, отрывает любой шанс быть услышанным словно бы от себя, от самого своего естества. Лишь луна, гордая и непоколебимая в своём величии, молча наблюдает за ночными терзаниями всего сущего, целует ледяным мерцанием пустые дороги и запахнутые напрочь сердца, задерживая в них сомнения и вязкую предательскую печаль. Дин думает, что, может быть, она наблюдает и за ним тоже. Уже который по счёту октябрь подряд он ощущает всю его скорбь и сожаление так сильно, словно является их эпицентром, или чем-то вроде точки скопления хаоса, с которого начинаются все массовые бедствия. Осень забирает всё. Да, она, несомненно, всегда забирает всё. Вгрызается резким осознанием и неутолимой жаждой вырвать из Дина всё живое в кусках плоти и огрызках еле работающих органов, разворачивает в недрах сознания затяжные войны, отличающиеся друг от друга лишь нарастающей волной жестокости и количества потерь, с которыми приходится сталкиваться не сказать, что неизбежно. Каждый раз обязательно. Однажды в одном из боёв падёт и сам Винчестер, но пока он дышит, а старания к нулю не сводятся, он будет стоять, твёрдо принимая удар за ударом в самое слабое, самое хрупкое, по крайней мере, он отчаянно старается внушить себе это. Словно ежегодная традиция, стопка незаконченных дел с, кажется, нескончаемым списком городов стремительно увеличивается. Парень готов поклясться, что всего неделю назад они с братом беззаботно отмечали намечающийся отпуск парой бутылок холодного пива и пытались решить, чем развлечь себя в ближайший дождливый, определённо очень скучный месяц. Дорешались. И так каждую осень стабильно. Бесконечный цикл нервных постукиваний стрелок на часах наконец прерывается, и неожиданно обрушившаяся на комнату тишина вдруг становится пугающе громкой, отдалённо походящей на звон в ушах, когда внезапно обращаешь на него внимание. Дин промаргивается, словно очнувшись ото сна, покрасневшие глаза неприятно зудят и теряют фокус на предметах вокруг всего на долю секунды, но он делает вывод, что уничтожать взглядом несчастный циферблат чёрт знает сколько времени было явно не самым полезным занятием за сегодня. Обронив ещё один усталый вздох, парень возвращает мысли к настенным часам и хмурится. Временные указатели остановились ровно на двенадцати часах. Несколько секунд обдумав это явление, охотник ссылает всё на севшие батарейки, купленные ещё до появления динозавров, не придавая этому никакого паранормального смысла. В бункере на этот раз не так тепло, как было в прошлом году (и как очень хотелось бы), Дин бы даже сказал пиздец холодно. Это значительно затрудняет многие процессы работы и, что не маловажно, отдыха тоже. Тяжёлое одеяло больше не спасает по ночам, скрепя зубами приходится выкручиваться из имеющегося положения и одеваться практически так же, как и на улицу. Дин такую температуру вообще не переносит. Сэм сетовал на какие-то технические проблемы и обещал в ближайшие дни попробовать разобраться с очередной головоломкой, но обещание было дано пол месяца назад или около того, никто уже, честно, не помнит. Поэтому Дин просто продолжает тихо существовать и прятаться в чёрный худи, натягивая рукава на ледяные ладони и иногда набрасывая на голову капюшон, но уже так, для личного комфорта. На кухне холоднее всего. Парень невзначай подмечает, что вещей в ней стало значительно меньше, отчего помещение выглядит чуть просторнее и чище, что бывает достаточной редкостью в местах, где они с братом обитают на постоянной основе. Выглядит неплохо, только несвойственное бункеру ощущение пустоты эти стены не покидает, каждая комната теперь выглядит иначе, не так, как у них заведено в порядке. Дин непривычно чувствителен к подобным вещам, как оказалось, но вопреки своим же недовольствам проводит здесь почти всё свободное время: молча садится за стол и по очереди прожигает взглядом кофеварку, часы, микроволновку. Две никогда не стоящие на своём месте в шкафчике чашки. Одна из них принадлежит Сэму, её бледный фарфор украшен россыпью мультяшных нарисованных звёздочек, местами виднеются маленькие трещины и потёртости, говорящие обо всём пережитом, что даже сложно сказать, сколько лет уже младший её хранит. Вторая принадлежит ему самому — обыкновенная белая чашка, абсолютно ничем не выделяющаяся и не особенно большая. Простая. Мысли о неправильности их положения (и количества) почему-то всё время сбивают с толку, зарождая внутри совсем непонятное парню чувство. Наверное, люди обозначают его, как «неправильность». Дина по-прежнему тошнит. Холод медленно подбирается к пальцам, просачивается под рукава и скользит по горячей бархатной коже в абсолютной хаотичности, вызывая мелкую дрожь и последующий рваный выдох вперемешку с липкими осадками огорчения, такого громкого, неотстающего от него огорчения, что хочется взвыть. Ему мерзко даже от воздуха. Основной свет неоднозначно мигает, окончательно возвращая охотника к реальности, слепящей яркостью напоминая о том, почему он его так не любит. Слишком светло, чтобы прийти к чему-то толковому в своей голове. Дин абсолютно не помнит, сколько часов просидел здесь. Снова. — Мы можем поговорить? — в дверном проёме практически из ниоткуда возникает фигура младшего брата, в ответ старший находит в себе силы лишь на одобрительный кивок. — Как ты себя чувствуешь? Сэм осторожно прокрадывается внутрь и садится за стол напротив шатена, неловко складывая руки в замок перед собой. Он всегда так выглядит, когда дело касается чего-то, что может в каком-то смысле задеть Дина: глаза мечутся из стороны в сторону, тело напряжено, словно туго натянутая струна, и разговор начинается издалека, как подготовка к более важной информации, мол, давай, Дин, постарайся воспринять это серьёзно, но, желательно, не как конец света, их и без тебя пока хватает. Эта маленькая привычка брюнета делает его слишком очевидным для близких, даже вызывает некое до боли знакомое тепло. Дин усмехается. Желания пить давно остывший кофе нет. Охотник рассматривает одноразовый стаканчик и понимает, что устал: от насквозь пропитанных пустотой комнат, безделья, собственной беспомощности, чёрт пойми каких размеров бардака в голове. От чешущихся красных глаз и вечно мёрзнущих ног, надоедливо сбивающих с толку в погоне за адекватными размышлениями. От себя самого устал. Безумно. Помедлив ещё минуту, он решает, что, в целом, кофе по натуре своей не может быть испорчен, если в нём нет сахара или какой-нибудь молочной дряни, поэтому залпом допивает горьковато-кислую жидкость, морщась от попавшихся крупиц молотых зёрен на языке. Если память не подводит, он взял его на заправке ещё ранним утром и твёрдо решил забыть о нём на весь день. Вопрос брата долетает до его сознания глухим эхом удара с сильным опозданием. И ему на самом деле отвратительно. — Пойдёт. Ты как? — врёт Дин, процеживая каждое слово, словно боится, что в них попадутся осколки, так старательно им внутри спрятанные. В глазах брата проскальзывает неподдельное беспокойство, особенно заметное в том, как Сэм оглядывает старшего и смешно щурится, тщательно подбирая в голове правильные формулировки. — Ты уверен? Выглядишь, как ходячий мертвец, если честно, — даже не шутит. — Когда ты в последний раз нормально спал? Это почему-то вызывает усмешку. Если бы он сам только помнил, обязательно поделился бы этой интересной информацией, может, даже дал бы конфетку за попытку креатива и разнообразия в их будничных разговорах. Со сном у него всё критически плохо, потому что засыпать попросту не хочется. Страшно. Стоит прикрыть глаза, как кошмары тут же догоняют, больно наступая на пятки и хватая за бледные запястья так, что багровые метки-ссадины не сойдут даже спустя долгие месяцы. Ему снятся незнакомые, совсем не такие, с какими они привыкли бороться монстры, чудовища, будто из детства, поджидающие его во тьме каждую ночь. Они скалятся, ждут первую ошибку охотника, чтобы напасть и растерзать податливую плоть; руки, в крови по локоть, трутся друг о друга, царапая собственную кожу грязными острыми когтями; ярко-жёлтые глаза не имеют ни зрачков, ни души, ни дна-ни берега, и оттого ещё противнее — он даже не знает, были ли они когда-то людьми, божьи ли это творения? В этих снах Дин забит в угол, руки больно перетянуты старой верёвкой, а вокруг лишь осколки выбитых кем-то окон, сверкающих в лунном блеске алыми каплями, и он задыхается от накатывающих волн страха и бессилия. В этих снах ему страшна не смерть — страшно осознание, что он каждого демона знает поимённо, и каждого собственноручно когда-то вскормил. — Ты ел сегодня? — брови Сэма надламываются, когда предыдущий вопрос растворяется в воздухе без ответа. Дину снится их мама: беззаботно улыбающаяся, абсолютно счастливая женщина, в своём привычном образе такая нежная и лёгкая, словно струящиеся сквозь шторы лучи света ранним утром, нежно обволакивающие плечи, целующие щёки, греющие, кажется, даже динову прогнившую душу; и Мэри так ласково гладит его лицо, осторожно целует горячий лоб, шепчет что-то о вечном покое в раю. О дарованном умиротворении и любви к каждому дуновению тёплых майских ветров, о морском береге, обжигающе тёплом и спокойном, как в детстве. Каждое мгновение отзывается в душе весной и ароматом пряного яблочного пирога с корицей, который она исправно колдовала для него по вторникам. И так больно видеть, как смерть безжалостно сгребает её в свои объятия, тянет уголки рта в до отвращения знакомой хищной улыбке, повторяет, словно умалишенная: «Всю жизнь, Дин. Это будет преследовать тебя всю твою блядскую жизнь».  — Дин? — брюнет слегка склоняет голову в сторону. — Ты слушаешь меня? — Угу. Ему снятся чужие руки. Горячие до ожогов, такие родные и нежные руки, что касаются самого тайного и откровенного, обжигают своей неутолимой любовью и в тот же миг исцеляют, каждый сантиметр ласково залечивают невесомыми прикосновениями к рубиновым полосам. Кожа на этих ладонях местами огрубевшая от некогда оставленных болезненных ран, но каждый рубец, каждый шрам он, почему-то, мягко целует, припадает к не своим пальцам лицом и плачет, так громко и по-детски. Ластится к горячей шее, судорожно вдыхая всей грудью чужой аромат — белые лилии и шафран сводят с ума, он чувствует их так ярко и так больно, но поглощает каждую его нотку, словно кислород на опасной глубине, пропитывает им все свои мысли, все свои внутренности, ассоциирует с ним всю свою жизнь. Цепляется пальцами в медово-каштановые пряди мягких волос, прижимает к себе ближе в надежде, что тела друг в друга впечатаются, сольются в единое целое, соприкоснутся сердцами — жалко бьющимися и изувеченными, но всё ещё живыми. И эти сны убивают. Дин предпочитает не спать вовсе, грея веру, что охота и дела, которые им подворачиваются, смогут вымотать его до состояния отключки или вовсе полного бессилия, может, обморока, и тогда полуночный шторм обойдёт его стороной. Тогда он сможет отдохнуть с пустой головой и на долгие пять часов забыть обо всём, что рушится у него на глазах. — Да, я… — охотник промаргивается, возвращая внимание к парню напротив, — я завтракал. На заправке. Хотел проветриться. Сэм тихо сглатывает и смотрит на брата, как на человека, который тонет, но ещё не осознал, что под ним остался лишь лёд. И снова тишина, острая, словно сотрясающая пространство. Она давит. К ней сложно и совсем не хочется привыкать, ведь вслед всегда приходит ощущение утраты чего-то очень важного и дорогого, смешивающееся с постоянным напоминанием о разлуке и некогда стоявшем на весь бункер искрящимся смехом. Эти стены давят. Всё до блядских мелочей вроде пыли и хлебных крошек на столе здесь кажется неправильным, не таким, каким должно быть.  Парни переглядываются на короткую секунду, прекрасно понимая, насколько глупо это всё выглядит со стороны, но никто не осмеливается это озвучить. Сколько не лги в глаза, они научились смотреть друг в друга, видеть не просто насквозь — сканировать каждую клеточку разума моментально и чётко, так что ответы из разряда «я в порядке, Сэм» или «не стоит переживать за меня, Дин» воспринимаются исключительно как приличие, формальность, но слабо походят на конструктивный удовлетворительный ответ. Проходит, по ощущениям, около целой вечности, прежде чем зелёные глаза нагло впиваются в глубокие янтарно-карие. Дин почему-то думает, что знает причину этого разговора, решаясь начать его сам. — Утром мне показалось… Нет. Я знаю, что вы созванивались с Касом, — голос предательски ломается на имени ангела, и охотник выдерживает маленькую паузу, прежде чем вернуть взор к своим ладоням. — Это… здорово. Здорово, что теперь у тебя есть возможность говорить с ним. Ему просто пиздец как отвратительно. — Да, — Сэм прокашливается, следом поджимая губы и бегло оглядывая брата. — Мы мало пообщались, он снова заблокировал меня после этого звонка. Дин молчит. Разглядывает перепачканные рукава, ссадины на запястьях и незажившие до сих пор раны от ударов, они смотрятся на удивление даже симпатично, когда создают переход от багрово-красного к иссиня-чёрному неровным градиентом. В этом точно что-то есть. Парень не сразу замечает, что дыхание всё-таки затаил, замер, боясь услышать продолжение, каким бы оно ни было, и теперь ему не хватает воздуха, чтобы не видеть яркие пятна перед глазами. Созванивались? Серьёзно? Хорошие из вас получаются приятели, раз так. — Я хотел сказать тебе об этом сразу, чтобы ты не думал, что мы говорим втайне от тебя, Дин, но ты уехал раньше, — Сэм испуганно тихо придвигается ближе и склоняет голову, пытаясь выцепить взгляд старшего, чтобы удостовериться в правильности направления их диалога и не допустить очередную ошибку, из-за которой разрушиться может даже больше, чем просто всё. — Просто послушай меня. Не надумывай. Дин не осмеливается поднять глаза и начинает отсчёт с десяти, стараясь дышать глубже и спокойнее, насколько это возможно. Пусть и рвано, но обязательно через нос. Всё хорошо, ничего ужасного не произошло, Дин. Всё в порядке. — Он спрашивал про твои дела, — младшего начинает изрядно потряхивать, когда он накрывает одну ладонь брата своей. — И сказал, что у него всё нормально. Это произошло слишком быстро, чтобы я что-то понял или сообразил хоть какой-то толковый вопрос. Само собой, я попробовал набрать ему снова, но автоответчик всё тот же. Сэм неосознанно хмурится, и Дин зеркалит выражение его лица, когда вскидывает голову, клянётся, что почти физически ощущает на себе этот щенячий расстроенный взгляд и досаду, как если бы она была вирусом в его организме или что-то вроде этого. Он знает, что Сэму так же больно и тяжело, знает, что Кастиэль на другом конце провода не скажет той правды, которая им нужна, даже если на самом деле никто из них не готов её услышать. Но если у него всё нормально, значит им, в теории, и незачем переживать, да? Значит, если он так сказал, они и должны так думать.  Только при попытке сказать Сэму очередную глупость наподобие: «главное, что ему хорошо», динов голос срывается, тело пробивает крупной дрожью, и будь он проклят, если попробует снова сказать, что он в порядке. — Дин, мне жаль… — Я знаю, Сэм, — уверенность сдувается мгновенно, и парень всхлипывает, роняя голову на сложенные на столе руки. — Мне тоже жаль. Мне пиздец как жаль, Сэм, я бы отдал всё, чтобы просто этого, блять, не чувствовать. Но чем это поможет? Он не уверен, но думает, что слышит, как что-то разбивается о плитку с характерным звонким полувизгом. Впервые за долгое время он чувствует себя настолько измотанным, что даже не пытается обороняться привычной ему грубостью, потому что знает, что незачем. Младший знает наизусть все его мысли и каждое укромное место души, как бы он ни старался воздвигать все эти крепкие стены около себя. И слишком сильно коробит, чтобы просто отбросить все мысли и переключить внимание на что-то иное, ведь всё «иное» вокруг вдруг утратило свой смысл, опорные точки смазаны, очертания реальности больше не отличаются своей чёткостью перед миром иллюзий и пустых надежд. Было бы странно, если бы всё осталось, как прежде, ведь это значило бы, что Дину всё равно, а это далеко не так. Абсолютно, блять, не так. Их ангел, его ангел всегда был и остаётся самым искренним небесным созданием. Пусть и наивным, но оттого самым светлым, обжигающе тёплым всем своим естеством, приносящим жизнь после долгих заморозков, как если бы апрель вдруг обрёл плоть и разум. Сколько на него ни возлагай, он всё равно продолжает тащить нескончаемую ношу на израненной спине, на искалеченном сердце, повторяя лишь: «я справлюсь, мне совсем не больно». Кастиэль — чистый холст, принимающий кривые мазки краски каждого, кто возьмёт в руки кисть. С неугасающей верой в человечество, он мечется, словно слепой котёнок из стороны в сторону, пытаясь найти доброго хозяина, который любил бы его за сладкое мурлыканье от тёплых ласк, за сонные глазки с утра, за то, что встречает дома. Любил бы за всё и одновременно ни за что. Так, как никто другой его ещё не полюбил. Дин с усердием сжимает ладони до красных полумесяцев на бледной коже, чтобы нещадно болело физически, ведь душевно, кажется, уже просто невозможно терпеть, и крепко жмурится. Сначала он видит грязно-жёлтые пятна, они зайчиками прыгают из угла в угол и ударяются в самые яркие цвета, такие, что ещё чуть-чуть и прожгут слизистую своей пёстростью. Видит бессмысленные кривые узоры ядовитых змей разочарования в собственной храбрости, узлы, связанные собственными руками в попытках забыть всё, что он знает о самом себе. А затем, словно неожиданно появившиеся помехи на телевизоре, мелькают две тёмно-синие бездны, настолько очаровательные бездонные омуты, внимательные и нежные, до скрежета зубов родные, что хочется закричать, изодрать себе глотку и навсегда лишиться голоса, бредово вторящего одно и то же имя в приступах лихорадочной тоски. Кастиэль ушёл семь дней назад. Чёртовых семь дней назад молча оглядел Дина своим холодным, нечитаемым взглядом и ушёл, не оставив после себя даже намёка на возвращение. Первые два дня охотник прожил в импале, обкатывая все окрестные места в поисках ангела и обзванивая всех, кто мог хоть как-то заметить его на улицах. На самом мобильном Новака должно быть не менее сотни пропущенных, ибо есть негласная аксиома: упорству Дина в подобных вещах не занимать. Он будет пытаться достать из-под земли любого, кто хоть как-либо зачем-то ему нужен. А Кастиэль ему нужнее воздуха. Перерывы на сон длились по часу от силы, но он не жаловался, за эти двое суток даже подружился с головной болью и мог спокойно предугадать, когда она нещадно сдавит его виски снова. Время казалось самым заклятым врагом, только что оно летело со скоростью спущенного снаряда, но мгновение спустя — тянулось, как черепаха, высасывая из парня последние капли терпения. От звонка до звонка было чуть меньше двадцати секунд, ровно до автоматического сброса исходящего; Винчестер устало бился лбом о кожаный руль и молился, чтобы кто-нибудь снял трубку хоть раз за все его бесчисленные попытки добраться до Кастиэля. Дин терпеть не может звонки больше. На третий день он кричал на всё, что двигается, в ином случае швырял сам, чтобы только сорвать голос, выплеснуть все чувства, тянущие его ко дну с головой. Он словно потерялся в этой погоне за ангелом. Руки от накатывающих воспоминаний неприятно ныли, раны не успевали даже покрыться коркой — каждый вечер выбранная наугад поверхность встречала новые удары, словно поцелуи первой больной любви, терпя каждый срыв, каждый размах тоски и безудержного рвения оказаться снова в объятиях. Таких, чтобы кости под тяжестью боли хрустели и расходились пополам. Он бил, бил и снова бил, не обращая внимания на ударяющиеся об асфальт собственные слёзы. Бил, пока плечи не онемеют и голос в голове не утихнет хотя бы на время, хотя бы для передышки. Кажется, в тот день Бобби прозвал его истеричным придурком и предложил переночевать у него, чтобы немного отвлечься, но Дин небрежно отмахнулся от этой затеи и продолжил свою дорогу, отмечая на карте места, где он точно его больше не встретит. Сон так же не приходил. Дину кажется, что спокойствие покинуло его вместе с мягкой улыбкой и вечно сухими губами небесного воина, обрекая навеки мучиться от бессонницы. На четвертый день он напился. Хотел до беспамятства в рандомном баре, так, чтобы ноги еле волокли его к кровати, чтобы Сэм не смог разобрать ни единого его слова в отвратительном алкогольном бреду, чтобы вычеркнуть этот день из памяти и бросить в урну, предварительно, конечно, скомкав его со всей скопившейся злостью и непониманием. Но вышло в гостиной бункера, на старом диване. В отчаянных всхлипах и собственном жалком вое бессилия и разочарования. Пятый и шестой день в его памяти смешались в одну сплошную. За всё это время охотник вылез из-под одеяла лишь для того, чтобы сходить в туалет или посидеть на кухне, пока младший брат мирно спит и набирается сил после очередной охоты в одиночку. Было совестно за то, что старший никак не может оказать хотя бы минимальную помощь, и особенно стыдно становилось тогда, когда Сэм снисходительно улыбался и повторял Дину: «всё нормально, старик, у тебя есть дела поважнее». Он ведь тоже переживал за Кастиэля, тоже не мог вынести своеобразного «траура» в их маленьком мире, но выбрал дать ангелу нужную как свет свободу, как должен был поступить и старший. Дин прокручивал слово «поважнее» в своей голове тысячи раз, когда снова падал за кухонный стол и зависал на одной точке. Почему-то прожигание вещей взглядом (в особенности стен и потолка) казалось ему менее вредоносным из всего, что он мог сделать.  Сегодня отсчёт остановился на семи. Плечи Дина тихо дрожат от беззвучных рыданий, и Сэма это добивает — он не выдерживает и прячет краснеющее лицо в руках, стараясь вдохнуть поглубже, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и не разрушиться вслед за близким ему человеком. Он просто не может позволить себе так же отчаяться и упасть в тоску, ведь знает: с колен подниматься вдвоём будет гораздо тяжелее. Никто не протянет руку помощи двум утопающим — все трое пойдут мёртвым грузом на дно.  — Это моя вина, — голос старшего снова охрип, и каждое слово звучит так, словно даётся ему непосильным трудом, — я не… — Нет, Дин. — Это правда. — Вам бы поговорить, — Сэм стирает остатки огорчения с покрасневших щёк и вздыхает, устало глядя на мужчину напротив. — Мы можем снова попытаться вернуть его домой, если ты пообещаешь не вести себя, как мудак, и просто поговоришь с ним. Искренне. — Я хотел бы, — Дин наконец выпрямляется и корчится от накатившей головной боли, прикладывая холодные ладони к позорно зарёванному лицу. Столько раз хотел бы просто поговорить, словно прошло не семь дней, а семь вечностей, в которых он то и делал, что безбожно гнался за призраками недалёкого счастливого прошлого. Хотел просто узнать о чужом самочувствии или о том, что нового он узнал в своём здоровенном ботаническом справочнике, который ему, почему-то, очень нравилось читать часами за давно остывшим завтраком. Хотел как бы случайно закинуть руку ему на плечо или растрепать мягкие шоколадные волосы в процессе охоты, чтобы непринуждённое прикосновение снова в памяти отложить, крутить по сотне раз в голове перед сном, чтобы было спокойнее, легче. Сейчас подобные мысли лишь приносят ощущение неизмеримой боли, похожей на агонию, что охватывает твоё тело при смерти, если только это не пуля в лоб. Но ещё немного, и Винчестер всерьёз начнёт что-то подобное планировать. — Он выслушает тебя. По крайней мере он умеет делать это лучше, чем ты. Охотник с трудом вытягивает руки вперед и берёт в них ладони брата, бережно сжимая. Это его фирменный жест благодарности, о котором он вряд ли сможет сказать вслух, просто как-то подхватил эту привычку и стал использовать вместо слов, которые ему произносить всегда в разы труднее. Дин иногда не задумывается о том, что говорит. Последствия нанесённых другим людям ран из раза в раз учат его быть внимательнее, но что говорить, если иногда Дин рушит собственную жизнь своими же руками? Младший выдыхает резче, чем планировал, отвечая брату тем же. Старший лишь обессиленно шепчет: — Пока он сам не решит, что ему это нужно, вряд ли кто-то из нас сможет его отыскать.

***

Неожиданно громкий свист вырывает Сэма из собственных мыслей, вынуждая подорваться из-за стола и отключить плиту. Слишком резко для привычной тишины. Движения собственных рук кажутся ему чужими и неосознанными, словно заранее кем-то прописанными, и всё утро проходит как на автомате — брюнет даже не помнит, как оказался на кухне, как поставил чайник и подготовил две чашки под кофе, хотя прекрасно знает, что Дин вряд ли выпьет его, если не проснётся раньше обеда. Такая рутина становится до странного привычной. Сэм не понимает, в какой момент его тоже втянуло в это болото слёз и страданий. Экран мобильника гаснет, отражая все его часы бездумного листания новостей в поисках необходимы для дела статей, стекло хранит тёплые следы пальцев в определенном порядке их движения. В определенном порядке их усталости. Брюнет ставит в голове галочку перед пунктом «не забыть зарядить телефон перед уходом». Единственное, что его радует во всей этой пустоте утра — то, что Дин наконец смог быстро и достаточно спокойно уснуть после их разговора. Может, в этом вина очередного эмоционального взрыва и откровений, истощивших чужое ослабленное сознание, а может, совсем наоборот, этот диалог изменил в нём что-то в другую сторону, повернул на все сто восемьдесят и дал новую причину для того, чтобы попытаться не погрязнуть во всём этом дерьме с головой. Что бы то ни было, Сэм просто искренне рад, что парень наконец-то отдыхает. Или как минимум воспользовался маленьким шансом на небольшую передышку, позволяя себе притвориться живым. Хотя бы сегодня. Брюнет надломано улыбается своим невесёлым мыслям и заливает кипяток в обе чашки, наблюдая, как завораживающе пар клубится в воздухе, вырисовывая неизвестные узоры и медленно растворяясь в утреннем холоде, на мгновение отвлекая его от привычной тяжести. В последнее время в «доме» тихо. Слишком тихо, чтобы назвать это покоем. Дин появляется в проходе будто тень, неожиданно и беззвучно, опираясь плечом о дверной косяк. Стоит, кажется, долго, не решаясь подойти к брату ближе. Скрещенные на груди руки сегодня не спрятаны в рукава — это маленький, но очень важный прогресс, который Сэм обязательно замечает, но только после того, как дёргается от испуга. — Утра, Сэмми. — Привет, Дин, — слабо улыбается младший, переставляя напитки на стол. — Давно встал? — Не совсем. Услышал признаки жизни и решил проверить, как у тебя дела. Сегодня Дин не прячет лицо за капюшоном, позволяя парню разглядеть его бледность и яркие синяки под глазами, при виде которых сердце неприятно ёкает. Сэм думает, что с каждым днём теряет всё больше уверенности в том, что их жизнь наладится, видя, как брат чаще закрывается от него под тремя замками и грудой стальных цепей, но вопреки нарастающему в груди напряжению, Дин всё же слегка неохотно проходит на кухню и практически бесшумно опускается на стул напротив, чтобы взять свой кофе и погреть ладони о горячий фарфор. Это утро Сэм однозначно запомнит надолго. Только как бы ни хотелось, в чужом голосе по-прежнему не слышно… жизни. Это чувство описать трудно, будто пустота от Дина Винчестера отличается лишь своим названием, и это немного ранит. Совсем чуть-чуть. Едва ощутимо. Сэм пообещал себе, что будет сильным ради них двоих. Некоторое время они проводят в молчании, не решаясь нарушить момент, отдалённо походящий на драгоценное умиротворение, которого и без того в избытке последние дни. Сладкий аромат утреннего кофе почти заметно спутывается воедино с застоявшимся здесь запахом пыли, металла и сырости, окрашивая притворство мгновений в вычурный серый, самый непримечательный, но, почему-то, так идеально подходящий их будням цвет. — Я думал съездить в Сиэтл. Есть дело. Не срочное, — тоном извинений произносит Сэм. — М? — старший на мгновение прикрывает глаза в удовольствии от разливающегося внутри тепла первого глотка. — Езжай один. — Но я не хочу. Что-то между ними заново громко надламывается, хрустит, как трещины в стекле, по которым расползается свет и осточертевшие душе багровые пятна. Дин не отвечает. Только слегка двигает чашку, оставляя на столе полукруглый грязный след от ещё горячего кофе. Кажется, он впервые за неделю не прячется от слов — просто не знает, что с ними делать. Младший видит, что брат борется, изо вех сил борется и старается прийти к чему-то определённо точному, кристально ясному, только с чем или с кем эта борьба — неизвестно даже самому Дьяволу. — Ладно. Пойду собираться, — вот так просто соглашается, пусть и небрежно, оставляя Сэма наедине с болезненными догадками и наполовину опустевшей чашкой. Но сказать всегда намного проще, чем сделать, Дин в этом убеждается уже который раз. Спустя всего шаг за порог своей комнаты, тело охотника безвольно обрушивается на мягкую поверхность кровати и замирает в непонимании, что делать дальше. Мысли запутываются и давят на затылок тупой болью недосыпа, вызывая тихий вздох. Отсутствие ежедневных физических нагрузок в борьбе с нечистью даёт о себе знать лёгкой заторможенностью и потерянностью, словно Дин выбирался куда-то в последний раз больше пары месяцев назад. В болоте неподвижность тоже грозит скорым погружением на самое дно, поэтому, утвердив неприятное сравнение в своей голове, парень морщится и бегло осматривает своё маленькое убежище, останавливая взгляд на большой дорожной сумке. Бинго. Подскочив со своего места, чем вызвав уже привычное головокружение, Винчестер спешно складывает в неё пару книг с древними заклинаниями, которые точно пригодятся младшему брату, находит святую воду, нож, любезно подаренный «стервой Руби», мачете, даже свой излюбленный ствол с перламутровой рукоятью. Слегка покоцанный ангельский клинок. Пару магазинов с пулями и запасную тёплую рубашку. Чуть помедлив, Дин резко замирает над выдвинутым ящиком, моментально забывая, зачем вообще его открыл. Система размышлений и соединения мозга со зрением подозрительно долго перезагружается, прежде чем он поворачивает голову и оглядывает серебряное оружие небес, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. — Возьми, блять, себя в руки, — выдыхает, переключая внимание обратно к вещам в тумбочке. Что он искал-то… Точно, ключи. Ключи от импалы. Чуть помявшись на месте, он быстро переодевается в привычные синие джинсы, чёрную футболку и серую рубашку в клетку, после срывая с крючка кожаную куртку почти на ходу. Нужно просто успокоиться и быстро покинуть эти стены, выбраться из собственноручно установленной ловушки, пока мозг не устроил ему очередную дискуссию обо всём нужном и ненужном одновременно. Дин себя за это ненавидит. Вместо того, чтобы продолжить считаться с реальностью, он каждый раз выбирает сбегать в бесконечное молчание на кухне, гниение под одеялом или алкоголь, лишь бы не застать в своей голове себя самого. Противно. От себя противно. Быстро закрыв за собой дверь, парень набрасывает сумку на одно плечо и почти набирает разгон по коридору, но спотыкается на ровном месте у второй по счёту двери и мысленно даёт себе звонкую пощёчину, успевая больно удариться спиной о стену, чтобы избежать окончательного падения. В лёгкие вихрем врывается запах шафрана. — Дин? Я готов! — приглушенный голос брата звучит откуда-то из входного зала, отвлекая его всего на секунду. Нужно взять себя в руки. Мозг судорожно пытается придумать пути отхода, концентрирует внимание на проходе, даёт посекундный отсчёт на то, чтобы Дин успел сбежать. Ему нельзя давать слабину — он и так позволил себе слишком много в последнее время. нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя нельзя. Но ладонь сама предательски находит шершавую поверхность дверной ручки и отворяет врата ада, приглашая Дина пережить это во второй раз. Охотник прикрывает глаза. Сквозь мёд и корицу пробиваются едва уловимые нотки гвоздики и печёных яблок, убийственное сочетание ароматов слишком запоминающееся, чтобы быть просто чьим-то запахом. Слишком живой и знакомый, слишком чужой. Дин не уверен, что такому позволено существовать. Он никак не может отделаться от болезненного осознания, что всё это разрушено из-за него. Голова кружится. Веки распахиваются в надежде, что увидят перед собой причину очередного шторма, но перед парнем никого нет. Дин здесь один. Сердце больно ударяется о рёбра, совершает марш-броски по всей грудной клетке и протаранивает нутро, обещая его обладателю разорваться, если он его не успокоит, если не скажет, что всё обязательно будет хорошо. И дин говорит. Шепчет в пустоту: «всё наладится, ты скоро будешь дома». Сердцу или Кастиэлю — он не понимает. Комната ангела мирно пустовала всю прошедшую неделю, охотник запрещал себе входить сюда под всеми известными ему предлогами, потому что знал, что чувство вины не отступит. Если бы Дин мог, поставил бы жёсткое самоограничение даже на мысли о существовании этого места. Сейчас же просто смирился с тем, что он — безвольный и слабый идиот, не понимающий, как признаться самому себе в самой простой, банальной вещи, которую он так старательно отвергает, прячет где-то глубоко под рёбрами, чтобы если и нашли, то только вспоров ему живот. Дрожащие пальцы пробегаются по столу, цепляясь за шероховатость бумаги разбросанных заметок, и парень чувствует, как усиливается дрожь, когда он натыкается на писательское перо, застрявшее среди книжного хаоса. Что-то в нём однозначно рушится с особенным грохотом. Он не помнит, чтобы Кас что-то писал. Даже не интересовался. И почему сердце так сумасшедше бьётся, когда они находятся слишком далеко друг от друга? Дин чувствует острую необходимость узнать всё — со дня его создания до сейчас, не меньше. Хочет понять, увидеть каждую незажившую ранку, каждую причину его слёз. Каждый объект радостного смеха. Все эти вещи казались чем-то обыденным, очевидным: Кас, безусловно, любит свой бежевый тренч и часто не понимает безобидные шутки. Ему нравятся пчелы. Тёплые оттенки в интерьере. Нравится… что ему нравится? Охотник помнит, что Новак не любит тяжёлую пищу с утра и плохо переносит запах бензина в его машине, но всё остальное словно обрывается на половине предложения, оставляя пустоту за кривой запятой. Дин думал, был уверен, что втроём они ещё успеют до ужаса друг другу надоесть и будут прятаться по разным углам бункера, чтобы отдохнуть в тишине друг от друга. Но, как оказалось, времени у них нет. Никогда не было. Всё осталось нетронутым в своём естественном состоянии, будто ангел не планировал исчезнуть — просто отложил уборку до вечера, не заправлял постель, не убирал вещи в шкаф. Потерянная душа дребезжит под натиском очередной волны эмоций.  Если бы Винчестер был в силах заткнуть собственный голос в голове, всё было бы гораздо, гораздо проще. Ему остаётся лишь опустошённо рухнуть на край чужой кровати и спрятать лицо за ладонью. Мерзко и больно. — Дин? — Сэм звучит обеспокоенно. Вдохнув поглубже, парень устало трёт переносицу и поднимает взгляд к потолку, ощущая неестественную, но зачастившую в последние дни влагу на щеках. — Да, — откликается максимально громко, насколько может. — Я сейчас. «Я сейчас просто сам превращу себя в кусок недееспособного дерьма, Сэмми» — проскакивает яркой молнией в голове. Почему-то очень хочется услышать его голос, чтобы твердил Дину о его глупости и беззаботности, о том, что шутки про стариков отвратительны, а пицца на завтрак — это уже больше, чем чересчур. Хочется задержать взгляд на синих океанах чуть дольше пары секунд, как иногда он себе позволял, просто чтобы успокоиться и понять, что всё в порядке, что вся его семья в безопасности и им ничего не угрожает. Хочется… Просто увидеть. Знать, что он где-то здесь занимается чем-то своим и вечером обязательно спустится ко всем на игру в «крокодила», ради которой Чарли ехала несколько мучительных часов рядом с плохо пахнущим дедулей, а Бобби отложил просмотр никому ненужной старой передачи про зарубежных комиков под пиво. Просто хочется. До безумия. Оглядевшись вокруг в последний раз, Дин решает, что обязательно вернётся сюда позже, но уже с вещами Новака и явно не для того, чтобы пострадать или пожалеть себя в сотый раз. Дверь закрывается без скандального грохота. — Ты чего так долго? — младший переминается с ноги на ногу от ожидания, неловко держась за лямку от рюкзака. — Готов? — Да, — Дин нарочно упускает первый вопрос. — Выдвигаемся. Импала встречает их привычным, мелодично громким урчанием мотора. Когда дверцы захлопываются, тишина обретает форму — ровное гудение, перетекающее в предстоящую длинную дорогу. Сэм не решается включить музыку, стараясь фокусироваться только на пути и ощущении холодной кожи руля под горячими пальцами, посторонний шум словно поглотит все его мысли, а затем заставит их поглотить и друг друга. Правда, Дин почти предугадывает, поэтому включает магнитолу и убавляет громкость до уровня ненадоедливой. — AC/DC для заряженного настроения? — брюнет усмехается, стараясь не проглядеть поворот. Он пытается немного расслабиться, но глаза по-прежнему тревожно бегают по разметке впереди. Старший лениво зеркалит его улыбку, стараясь не выглядеть слишком разбито.  — Думаешь, твои слащавые песенки подошли бы лучше? — Дин поднимает брови, но в глазах скользит вспышка боли, едва заметная. Это было бы смешно, если бы не было настолько трудно. — У меня, если честно, голова с утра раскалывается, — Сэм делает паузу, пытаясь взять под контроль нервный дрожащий голос, а затем негромко добавляет: — что думаешь насчёт пива после хорошей драки? — Пиво после хорошей драки, — парень немного расслабляется на сидении рядом, чуть съезжая в удобное положение и складывая руки на груди, но напряжение плечи по-прежнему не отпускает, — лучше и быть ничего не может. Договор. Сэм довольно хмыкает, но глаза на мгновение наполняются тенью беспокойства. Он знает, что не всё в порядке с братом, но искренне не понимает, как изменить ситуацию. Трудно продолжать поддерживать разговор, когда между ними так много невысказанного.  — И пиццы, — добавляет Дин, поворачиваясь к брату с лёгким смущением, но всё равно не скрывает своей искренней просьбы. Младший проваливается в тишину, не понимая, как на это реагировать. Он даже не успевает подумать. — Чего?  — Пива и пиццы, — охотник добавляет с небольшой усмешкой, притворяясь более лёгким, чем есть на самом деле. — Я пиздец как соскучился по двойной пепперони. Брюнет хмурится, но в его взгляде появляется след облегчения. Спустя недолгих четыре часа тихой дороги мотель «eden’s rest» снова встречает их тусклым светом неона и неприятным гудением кондиционера в пустом холле. Сэм без особых усилий отталкивает дверь, морщась от противного громкого скрипа, который они, кажется, выучили наизусть. Дин молча проходит по коридору, почти не оглядываясь, пока брат мило воркует с молодой девушкой на ресепшене. В выбранном номере оказалось всё так же, как и в их прежние дни, когда они приезжали сюда, не думая ни о чём другом. Единственная разница заключалась в том, что сейчас это место казалось как бы… не их. Он оглядывается. Те же старые потрёпанные обои, запах дешёвой мебели и пыли. Две до жути скрипящие кровати. Всё одно и то же, но каждое воспоминание, каждый взгляд на детали комнаты был чуждым. — Всё нормально, — подаёт голос младший, почти предсказав его мысли, но Дин не отвечает. Вместо этого он проходит в ванную и смотрит на своё отражение в зеркале, ощущая, как тревожится перед началом охоты. Потерялся в собственных эмоциях и впервые, кажется, действительно боится того, что будет дальше. Он слишком устал, чтобы думать, но слишком жив, чтобы перестать чувствовать. Дин прикрывает глаза, выравнивая собственное дыхание. Сэм замечает, что брат не смотрит в его сторону, пока тот ставит сумку на пол. Он не уверен, что это нормально — такой глубокий молчаливый разрыв между ними. Нет ни слов, ни реакции. Молчание, растягивающееся на десятки километров. Просто это место и это время, где они оба оказались… не то, где они сейчас могли бы быть. — Послушай, мы не можем оставить это так, — произносит брюнет полушёпотом, не ожидая, что брат ответит. Так и происходит. — Дин, пожалуйста, — умоляет. — Постарайся как-нибудь, не знаю, подумать о том, что это не конец? Настроиться на что-нибудь другое. Но Дин снова молчит. — Кас ведь не умер, и мы всё ещё можем попробовать снова. Даже не смотрит. — Мы сможем исправить. Просто это всё… — Слишком? — старший криво усмехается и открывает кран, быстро споласкивая ладони и лицо привычно ледяной водой. Руки Сэма обессиленно опускаются, вся его поза кричит отчаянием и усталостью, и Дин знает, что тот просто сдаёт по всем позициям. Он себя за это убить хочет. — Да, Дин, — его голос дрожит. — Слишком. Это отвратительно — понимать, что ответственность за своё состояние несёшь не всегда ты один. Младший смотрит глубоко, внимательно, требует хоть какого-то движения с мёртвой точки, не выдерживая пропитывающей всё вокруг тоски, которой недавно заразился старший. Они столько всего пережили, чтобы его брат просто вот так, странно, быстро и глупо заболел, сдался после девяти боёв, не веря, что десятый вполне может оказаться удачным. Это душит. С большего Дина, но ещё очень-очень сильно — его самого, ведь он просто не знает, не понимает, как ему правильно… Что делать? Как подступиться? — Послушай, — стряхнув лишнюю влагу с кожи куда-то на пол, Дин выходит к брату и останавливается почти рядом, опуская голову. Боится оказаться слишком близко. — Мне непросто, ладно? Это сложно. — Тогда объясни мне? — Сэм делает робкий шаг вперёд, сокращая пространство между ними хотя бы физически. — Я слишком много наговорил ему в нашу последнюю встречу. Охотник тяжело сглатывает, отводя глаза в сторону. Воспоминания в голове мелькают обрывками, неровными лоскутами с кривыми строчками по краям, короткими вспышками яркого света, от которых желудок неприятно скручивает и вяжет во рту. Он никогда не был хорош в словах, и особенно в извинениях. Признания? Он не знал, как сложить буквы в простые слова, чтобы сделать это по-настоящему — просто признаться. Не знал, как их озвучивать. А теперь, когда они стали обязательными, Дин вдруг понял, как трудно самому себе простить. Ему бы поучиться мягкости и естественной лёгкости людей в общении, да смысл в этом теряет каждое утро. Из всех вероятных суперспособностей он стопроцентно выбрал бы правильность. Не избегать извинений в репликах своего героя и уметь заглянуть глубже — не настолько, чтобы ранить, но достаточно, чтобы услышать, ощутить на себе, поверить искренне и безусловно. Он не может точно сказать, причиной его состоянию стал Кастиэль или что-то намного раньше, что-то, что он так же по привычке просто выкрутил в ноль. Заглушил, чтобы не чувствовать, не сталкиваться лицом к лицу. Сколько плотину не строй, она всё равно когда-то обрушится под мощным потоком живых, бьющих ключей. Остановить апокалипсис и изгнать самого дьявола ему кажется проще, чем принять кошмары, свыкнуться со смертью близких людей, понять чужие желания. Осознать свою суть. Всё кажется проще, чем попробовать привести свою жизнь в порядок. Дин вздыхает. Возвращает взгляд к разрушенно-нежным глазам Сэма, мысленно ударяя себя по плечу за эту беспомощность напротив, и делает ответный короткий шаг вперёд. — Вряд ли он простит меня, — Дин поджимает сухие губы, — даже если я смогу попросить об этом, — и осторожно опускает подбородок на чужое плечо, позволяя резко сгрести себя в крепкие объятия. — Расскажи мне, — шепчет над ухом брюнет, одной рукой осторожно поглаживая короткие русые волосы, другой прижимая ближе к себе дрожащее тело. — Я смогу помочь, найду выход. — Не могу, — Дин криво улыбается и роняет один единственный всхлип где-то в изгибе чужой шеи.

***

«Кас?» Знакомый до глубины души голос заставляет ангела застыть на месте, как если бы на него вдруг обернули бочку с ледяной водой. Тело бросает в дрожь, когда он выпрямляется. Глаза лихорадочно бегают из стороны в сторону в попытке зацепиться за что-то, что вернёт его к реальности и не позволит нырнуть в океан страха и волнения, но каждый раз они натыкаются на одно и то же табло с ценами на топливо, которое ангел выучил наизусть за всё время бессмысленного скитания по земле. Это место почему-то тянет особенно сильно, что-то заставляет его возвращаться сюда по ночам, нахаживать круги по одной и той же территории, рассматривать каждую деталь. Ангел старается не думать о том, что чувствует здесь что-то своё, тень покинутого предательства, первую живую, обжигающую сердце человеческую боль. Ноги предательски немеют практически сразу, кульбиты сердца во сто крат громче всего, что происходит вокруг, желудок начинает неприятно ныть. Кастиэль вдруг узнаёт, что такое тошнота. «Кас…» Ангел молится, чтобы у него резко пропали слух и зрение. Это просто галлюцинации, влияние человеческой жизни, которое он, пока ещё слабый и бесполезный, не может никак предотвратить и исправить. Чувствует практически осязаемый аромат виски, чёрного кофе, пороха и хлопкового кондиционера для одежды, Кастиэль очень хотел бы больше никогда не слышать это сочетание где-либо. Когда-либо. На ком-либо. Брюнет сглатывает болезненный ком и прикрывает глаза, стараясь привести себя в порядок, дышать ровно и обязательно через нос. Считает медленно и обязательно до десяти, но не уверен, про себя или вслух. Так его учил Дин справляться с людскими наваждениями, когда становится слишком невыносимо переваривать какую-то информацию. Он скучает. До ужаса по-человечески скучает, чувствует истинное зверское желание броситься хоть под клинок ради объятий, зачем-то мучает себя, представляя, как сжал бы в крепких руках до хруста костей, до ноющего ощущения в рёбрах, синяков на всю спину и плечи. Но отчасти новая для него острая боль в области сердца усиливается, как только он думает о любом разговоре с Дином. Обо всём, что связано или хоть как-то касается Дина, само понимание, что он может внезапно оказаться позади душит, не теряя хватки. Его ещё никогда не бросало в жар от одного только воспоминания о человеке, не тянуло к слезам от знакомых песен, не воротило от еды, даже когда желудок полностью пуст. Это ощущается как ад, только вместо громких воплей он слышит крики откуда-то сверху, из-под толщи речной воды, пока тело умиротворённо опускается к рыхлому дну, желая наконец обрести такой желанный покой. Кастиэль всё чаще ловит себя на мысли, что на самом деле был бы рад окунуться в небытие и проспать целые вечности, не зная, что такое человеческие чувства и заботы. Попробовав найти что-то в интернете ещё будучи «в строю», Новак, во-первых, испытал первый масштабный кризис своего существования, привыкая к кнопкам клавиатуры и неестественно яркому свету. Во-вторых, единственное, на что он наткнулся — были десятки статей, говорящих об одном и том же. Неразделенная любовь, и как с ней справиться, когда ты полностью обречён. Тогда он узнал, что по всему миру живут тысячи людей, страдающих от этой ужасной болезни. И что, оказывается, у этой непреодолимой тяги к Винчестеру есть очень известное название. «Кастиэль.» Он задыхается. Воздуха становится катастрофически мало, когда весь этот образ, каждая блядская мелочь в этом человеке отзывается знакомой тоской под рёбрами и электрическими разрядами на кончиках пальцев, желанием сдаться, признаться во всём, что так отчаянно Кастиэль пытается ото всех скрыть. Глаза наполняются влагой, стоит только осознать, что всё это не очередной кошмар, от которого он вот-вот вскрикнет и потеряет сон до утра. Он слышит. Видит — Дин надламывает брови так, что внутри что-то с грохотом падает и рассыпается в тяжесть дыхания, внезапно резкую боль в горле, пятна перед глазами. Ангелу больно. Физически невероятно тяжело видеть Винчестера так далеко от себя, не имея возможности забыть всё, что было до и просто ринуться в крепкие объятия, как это было раньше, когда они преодолевали безразмерные пропасти между ними. Раньше у них это получалось. Ангел по-прежнему верит, что может получиться и сейчас, но не понимает, почему так больно, почему коснуться его человека в его сознании равносильно пойти в горящий дом полностью обнажённым. «Ты нужен мне, Кас… Услышь меня. Ответь хоть раз, умоляю.» Больно. Больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно. Яд сложенных в мольбе диновых рук просачивается под кожу сосуда, ставшего для ангела неразделимой с естеством материей, отравляет непромедлительно, выжигает ещё способную реагировать плоть, рассекает, подобно острию клинка, все внутренности, превращает в фарш все невысказанные слова. Кас появляется перед стоящим на коленях охотником так же бесшумно, как делал это всегда, и Дин дёргается, часто промаргиваясь. Если бы Новак смог описать все свои чувства простыми для людей словами, получил бы премию за самую удивительную научную работу. Его лихорадит, адское пламя облизывает каждый орган внутри, каждый миллиметр его тела заставляет страдать и болеть без передышки. Звон в ушах не прекращается, он не узнаёт собственного голоса. — Что ты хочешь сказать мне, Дин? — брюнет стоит неподвижно, словно пригвожденный к полу взглядом изумрудных глаз. Охотник смотрит неотрывно, громко сглатывает, даже не пытаясь скрыть своей потерянности. Он думает, что в этом больше нет смысла, потому что его видят и без всей этой защиты насквозь. Он уверен, Кас видит. Боится лишь того, что упустит из виду что-то важное и хрупкое, из-за чего всё снова повалится в бездну, из которой он так отчаянно пытается выкарабкаться. — Мне плохо, Кас, — начинает издалека Дин, тщательно подбирая в голове каждое слово, каждый звук, чтобы только не спугнуть ангела ненарочно. — Послушай меня. С того момента, как ты ушёл, я… — глубоко вздохнув, Винчестер снова попытался обуздать ощущение неправильности от такой открытости кому-то, кроме собственных мыслей. — Мне не стоило даже открывать рот. Кастиэль молчит. Боится задохнуться от воспоминаний, от искренности, которую видел в таких любимых глазах, когда слышал каждое ядовитое слово, проникающее в его сознание смертоносным ураганом, от того, что такой близкий для него, такой трепетный в его воспоминаниях голос даже не задрожал, безудержно повторяя свои пытки, словно умалишённый. — Хорошо, — отрезает. «Я ненавижу тебя всем сердцем, Кас» крутится на повторе, когда охотник поднимается с колен и сокращает расстояние между телами в пару секунд. — Прости меня, — Винчестер сглатывает, не решаясь снова коснуться горячих, его любимых ладоней. — Возвращайся домой. Молю тебя, Кас, пожалуйста… «Мне тошно даже видеть тебя» чужим дыханием у собственной щеки, тихой дрожью и плавящимся в воздухе всхлипом. — Кас… — шатен тянет ладонь ангела и укладывает её на свою грудь, ровно там, где колотится его сердце, живое и страдающее, накрывает поверх своей ладонью и сдаётся, касаясь кончиком носа чужого. — Кас, я могу нести любой бред, вообще что угодно, ты это сам знаешь. Но оно тебе не соврёт. Новак закрывает глаза, повторяет себе лихорадочное «хватит», поджимает губы, улавливая тихий вздох Сэма за дверью. Проклинает себя за всё, что совершил, пропитывается искренним разочарованием насквозь, вбирая в себя всё до последней капли. — Чувствуешь? — Дин накрывает свободной ладонью щеку ангела, надеясь, что тот обратит на него внимание, услышит в его голосе всё то, что он боится даже самому себе признать. — Кас. Прошу, скажи, что ты вернёшься. Хотя бы подумаешь об этом когда-нибудь. Но этого не происходит. Ангел под его прикосновениями неестественно замирает, и парень уже хотел было спросить, не перегнул ли палку, не надавил ли где-то в своих глупых, неразборчивых выражениях, как вдруг ощущает холод под своей кожей ярче. Ощущает пустоту ярче. Кастиэль просто испаряется, растворяясь в воздухе послевкусием ужаса ночных кошмаров и горечью открытого прощания. «Лучше бы ты не спасал меня из ада. Я живу в нём каждый чёртов свой день, Кас, так что не сомневайся, если бы ты не появился — я был бы не менее счастлив, чем сейчас.»