Каждый новый день

По мнению Леви, самое худшее, чем можно было себя занять, сидя второй месяц в казармах — это начать думать. Но, запершись у себя, думает над их дальнейшими планами Эрвин. Гораздо более раздражающе думает Ханджи, не прекращая слоняться вокруг и говорить, говорить, говорить. А теперь ещё и Эрен пришел к каким-то очень важным для себя выводам — в гребанные четыре часа утра. Очевидно, выводы не ждут. Скрипит дверь, приближаются шаги, чуткие пальцы трогают покрывало, избегая вот так сразу коснуться голой кожи. — Чего тебе? — недружелюбно, но без особого раздражения произносит Леви. Можно было и не пытаться будить настолько аккуратно — на шаги Эрена он и так последнее время реагирует как дремлющая кошка, вскидываясь ещё до того, как они, прошуршав по коридору, неуверенно замолкают снаружи, у двери. Эрену стоило дождаться шести. И нормально одеться по полной форме, чтобы не выглядеть призраком, шляющимся по ночам в рубашке с неуютно короткими рукавами. С другой стороны, он приходит так впервые, да и вообще не наглеет с разрешением вламываться в любое время суток. Так что даже разозлиться на него особо не за что. — Что у тебя стряслось в такую рань? Если бы что-то серьёзное, то об этом уже узнали бы все, не так ли? Холодную ладонь (холодную, мать ее, даже сквозь плотный слой ткани) Леви решает игнорировать, усевшись на постели. Эрен опускается на корточки и пялится. Как будто даже не специально, и наверное, подбирая слова, чтоб сказать, но слова никак не подбираются, так что выходит — просто пялится. Очень живо напоминая, что надо встать, пригладить волосы, переодеться и вообще не выглядеть идиотом, которого едва выдернули из постели. Но ведь — выдернули же. — Я сдам тебя Эрвину, и разбирайтесь там сами друг с другом, — угрожает Леви, усилием воли не позволяя себе зевнуть. Ладонь Эрена вздрагивает. Хорошее было бы решение. Согнать в одну комнату сразу две проблемы. Останется только Ханджи, но Ханджи иногда можно терпеть, когда она не нарывается на светскую беседу. — Нет, — произносит Эрен. Мог бы не утруждаться, будить Эрвина и возиться сразу с ними обоими никто и не собирался. — Нет, — передразнивает его Леви, прихватывая за шиворот и заставляя подняться. — Пол холодный. Не раздражай. Вряд ли это походит на предложение чего-то интимного, но Эрен же не идиот, и послушно залезает на кровать. В какой-то из летних месяцев случился этот переломный момент, когда он вытянулся и теперь состоит из торчащих костей, заострившихся скул и огромных совершенно диких зелёных глазищ, в которых сияет безумие. Закономерно — остальные ведь тоже начали неуловимо взрослеть. Но все равно неприятно цепляет взгляд. Ханджи не затыкается о том, что нужно обязательно изучить, как процесс роста скажется на возможностях титана. А изучает Леви. Не возможности, а выпирающие ребра — кончиками пальцев. Но от этого тоже становится как-то неуютно сложно. Холодные ладони — теперь обе — скользят под поясницу. Босой, замёрзший и взъерошенный, очень бледный, Эрен и правда напоминает призрака. Леви машинально проводит по его волосам, прочесывая прядки пальцами. Кажется, со времен Изабель старался же не позволять себе ни с кем такого фамильярного дерьма. Было бы очень легко, если бы Эрен просто задумался о том, что хочет трахнуть его. Осознал, как неожиданно для себя повзрослел и захотел утвердиться в новом статусе. Сотворить что-то непозволительное, всё ещё опасаясь получить за это трепку, но замирая от восторга каждую секунду, когда всё-таки — не отталкивают. Это было бы слишком просто для Эрена. Слишком просто для жизни Леви, которая никогда не обещала нахрен быть простой. Слабые рассветные лучи солнца освещают собой человечество, которое всем особенно сильно хочется спасти в четыре утра. Человечество пока еще не знает своего счастья и дрыхнет по постелям, вставая разве что по нужде. Те ещё мудаки, честно сказать. Было бы действительно гораздо проще, если бы Эрен просыпался от стояка, а не от ночных кошмаров. Впрочем, и к этой мысли тоже можно подтолкнуть. В пятом часу утра, когда не хочется ничего, кроме как побыть наедине с собой и постепенно смириться с тем, что ещё один день наступил, самое то прикинуться, что тебе лень совершать лишние телодвижения. — Будем трахаться или возиться? На секунду кажется, что получилось. Эрен удивлённо распахивает глаза, не доверяя, не веря, что ему всерьез предложили. Только это отсрочка на едва-ли-полчаса. Потому что он пришел среди ночи совсем не за этим. Ничего не выходит легко и как-то само собой, мешает одежда, вдруг оказывается неожиданно неудобной слишком узкая для двоих кровать. Эрен усаживается нелепо греть дыханием пальцы, чтобы не лезть холодными. Это почти хорошо — хорошо, что в каком бы он ни был состоянии, он слышит и запоминает. И так быстро учится, что лучше бы не... Он ещё раз пытается всё спустить на тормозах, этот задерганный ночной Эрен. Содрать рубашку и сделать всё так, как привык. Но Леви пихает его коленом под ребра и тянет за отросшие волосы, не позволяя сползти ниже. — Я не... — Не запомнил за все прошлые разы, как нужно трахаться? — подсказывает ему Леви. Эрен хмурится. Уголок рта дёргается от злости. Но больно все равно не сделает. У него ужасная привычка прикасаться так, словно весь окружающий мир готов рассыпаться в пыль от его касания. Удивительное самомнение. Но это тоже разговор для неопределенно отдалённого «когда-нибудь потом». Согревшиеся пальцы очень условно представляют, что хотят сделать. Но Леви не собирается помогать. Если решил проявлять терпение, когда тебя разбудили до рассвета, то придется проявлять его и дальше. Как минимум весь этот день. Эрен без рубашки выглядит так, словно хребет ему можно сломать одним ударом. Но это плохая мысль, неуместная, одна из тех картинок, которые стараешься не держать перед глазами, подменяя их чем угодно другим. Любой самой глупой мыслью. Интересно, кто-нибудь знает про них с Эреном? В семнадцать, наверное, до нервного зуда хочется рассказать кому-нибудь о том, что... Если доживаешь до тридцати, то стараешься уже так не усложнять. В своей раздражающей манере едва касаться, Эрен намечает укус, сжимая зубами кожу и моментально отпускает. Отмахивается от поощрительного поглаживания по загривку, и продолжает так, как привык. Что-то новое только сбивает с мысли, настораживает, отвлекает. Леви сдается, шумно вздохнув, и роняет на пол что-то из одежды, пытаясь удобнее сдвинуться под чужим весом. Армин. Безусловно, всё знает Армин. Но это ничуть не пугающе. Не стыдно. Совершенно не имеет значения. Это как утопить ключ в глубоком солёном озере. Мимолётный вопросительный взгляд как круги по воде, а потом тишина, словно и не было. Неровно, сбивчиво дыша, Эрен вдруг становится похож на привычного себя. Живого человека. Если положить ладонь на его горло и сжать, то даже сумасшедший невидящий взгляд становится почти обычным. Непонимающим, а затем покорным. «Если так нужно...», словно бы соглашается он. Как будто что-то может быть категорически необходимо или абсолютно неприемлемо, если всего лишь собираешься кончить. Полная чушь. «Со мной можно так, потому что я...», — уже наверняка мысленно признаёт Эрен. Только нет никакого «потому что». Так можно со всеми. Сжать пальцы, заставляя задохнуться, прижаться ртом к судорожно приоткрытым губам. Удержать, сжимая предплечье безо всякой жалости. Никто ещё не попытался оттолкнуть, сразу виновато подчиняясь. И у каждого находится своё трепетно взращиваемое, безумно значимое воображаемое «потому что я...». Лучше и не выбрать момента для душеспасительной проповеди. Особенно, если у собеседника стоит так, что ладонь уже испачкана смазкой. — Медленнее, — произносит Леви, разжимая пальцы и опуская руку на чужое плечо. — Я знаю, — почти насмешливо отзывается Эрен. И двигается теперь настолько медленно, что ему хочется засадить кулаком по рёбрам. Как будто на пару минут больше нет между ними ничего, кроме этого обманчиво лёгкого здесь и сейчас и невозможности вздохнуть полной грудью, когда тебя с каждым рывком вбивают всё глубже в постель.

***

— Так — и что... У нас всё нормально? Пряди волос под ладонью теплые. Чистые. Как будто специально на контрасте со всем остальным обликом Эрена. Абстрактное вопиющее о спасении человечество, о котором так любит толкать речи Эрвин, можно легко поделить на две части. Кто-то до последнего цепляется за тебя, словно утопающий. А кому-то хочется утонуть. На вторых Леви всегда особенно везло. — Нет, — коротко произносит Эрен. Остается ощущение, что он снова не закончил фразу. Глубоко вдохнул и выдохнул, так и не найдя нужные слова. И это серьезно — это короткое весомое «нет», не сглаженное детскими попытками угодить и обещанием постараться все исправить. Ведь все уверены, если очень сильно стараться, то мир обязательно перестанет быть таким унылым беспросветным дерьмом. Это «нет», оно серьезнее, чем их совместная постель, важнее, чем явиться к кому-то посреди ночи, не выдерживая больше и минуты наедине с собой. Впрочем. Если спрашиваешь не вежливости ради, то стоит быть готовым к любому ответу. И «нет» — это тоже вариант. Тоже решение, с которым нужно идти дальше. У нас не всё нормально. Абсолютно ничего у нас не нормально. Если честно, то всё довольно херово. — Ладно. Значит, я принял это к сведению. Каждый новый день как попытка удержать от падения карточный домик. Пока кто-нибудь очень умный не придумает, как быть дальше. Обязательно придумает. Потому что иначе им всем не было бы смысла просыпаться.