Принятие

      Поттер сделал то, к чему готовил его Дамблдор — пошёл на смерть, как послушный ягнёнок. Нет, Северус не видел — в тот момент он разлепил глаза, из последних сил закинулся зельями и начал штопать раны. Очень хотелось уползти отсюда подальше, чтобы аресты и суды прошли без его участия, а после можно было потребовать с Кингсли всё причитающееся без шумихи. По закону подлости, когда он полз вдоль обломков стены, принесли Поттера. А Поттер взял и побежал. Невероятное предположение старого маразматика оправдалось. Северус выдохнул и пополз дальше. Теперь он знал. Мальчишка выжил, как всегда.       Потом его нашёл Кингсли. Северус и не прятался, просто держался подальше от победной радости, даже газет не читал. Приглашение в Министерство стало вполне ожидаемой неожиданностью. Они побеседовали в новом кабинете временного министра, пахнущем краской и новыми порядками. Северус без труда выторговал себе всё, что хотел, и даже больше. Когда же чернила на пергаменте высохли, кто-то дернул Северуса за язык: — Что-то не вижу подле тебя Поттера. Не получается геройствовать везде и сразу?       Кингсли посмотрел на него печальным, усталым взглядом, будто ждал этого вопроса и боялся его. Какое же мерзкое выражение лица. — Ты не знаешь? Он умер, Северус. — Что?       Глупость. Очевидная глупость. Он же своими глазами видел…       Кингсли выглядел потерянным. — Как только Волдеморт упал, Поттер успел только помахать нам рукой. Он упал там же и больше не вставал. Колдомедики сказали, он и так сделал невозможное ради победы, но мир отторгал то, что уже было мертво.       Это было совершенно в его стиле — победить и умереть. По-поттеровски глупо. Невозможно. Идиотски. Северус кивнул, сухо поблагодарил и вышел. Он ничего не почувствовал. Ровным счетом ничего. Как он и предполагал — пустота. Он знал с самого начала, что у мальчишки нет шансов. Даже этот миг ложной надежды ничего не менял. Предсказуемый конец.       На этой мысли он должен был поставить точку, больше не о чем было тут думать! Но получилась запятая. Можно было решить, что весь мир старательно способствовал этому, раздражал до дергающегося глаза и мигреней. Газетные заголовки, прославляющие «мальчика-который-победил-и-умер-за-всех», дурацкие памятные медали, сентиментальные интервью участников битвы. Они создавали какого-то глянцевого, послушного святого, не имеющего ничего общего с тем взъерошенным, упрямым, вечно лезущим куда не надо юнцом.       Северуса всегда бесила подмена образов. Еще больше бесило, что его это бесило. Мордред с ними, с этими почитателями, но почему его это волновало? В конце концов, мертвый Поттер, в отличие от живого, ни коим образом его не касался.       И Северус сам его не касался. Управление Отделом Тайн занимало много времени, сил, а собственные опасные эксперименты требовали полной концентрации. И никаких Поттеров, которые не то, что своими кривыми руками, даже эфемерным присутствием в мыслях устраивали форменный хаос. Полная сосредоточенность, безопасность и…       Можно ли перекинуть на мертвого вину за тринадцать проваленных опытов и пять попаданий в Мунго?       Нелогичный идиотский бред.       Глядя в белый потолок палаты и сжимая переносицу пальцами, Северус искал ответ. Мордредов логичный ответ, какой Морганы Поттер делает в его голове, почему, Мерлин дери, это так нервирует и какого драккла он которую ночь так кошмарно спит.       Окклюменция — чудесная наука, она учит держать себя в себе, наводить порядок в голове и выметать оттуда весь мусор. И Северус, снова и снова возвращаясь в широкие объятия Сметвика, перебирал все возможные приемы, которые только читал на эту тему, еще и маггловских психологов впридачу. Покидал палату под недовольные вопли колдомедиков, работал две-три недели и снова оказывался у мерзко-желтых мантий и крысиного вида дежурных.       В конце концов, не выдержав этот форменный протест собственного разума, Северус взял и поставил себе блок на все эмоции, касающиеся Поттера. Радикально и опасно, как и вся его сомнительная жизнь. Солнце ярче не стало и трава не зазеленела, но теперь он мог забыть рожу Сметвика до ежегодного осмотра.       Может, у кого-то другого это бы решило проблему навсегда, но когда это у Северуса все шло так, как он хотел?       Пытаясь обойти столпотворение в центральном зале Министерства, Северус тихо ругался под нос. Грейнджер с ее неуемной энергией, что б ей… Какой идиот надоумил ее устраивать это… что она там вещает с трибуны? Благотворительная продажа? А, ну да, покойный Поттер и завещание успел оставить, чтоб все его вещи распродали, а деньги пошли жертвам войны. Что еще ожидать от гриффиндорца…       Как он оказался в своем кабинете, Северус не помнил. Как и того, откуда у него в руках взялся гриффиндоркий шарф. Неприлично дорогой, судя по опустевшему кошельку. Обматерив Кингсли, давшего на это разрешение, Поттера с его завещанием, Грейнджер с ее наглостью, и прежде всего самого себя, он бросил полосатый комок куда-то в сторону остывшего камина и ушел в лабораторию.       И забрал его с каминной решетки, когда уходил домой.       Шерсть в кармане дико раздражала давно огрубевшие от работы руки. Когда это он стал таким неженкой?       Уже сидя в темной гостиной он сверлил взглядом дурацкую тряпку. Она не могла все еще быть теплой и пахнуть Поттером. Не могла. Но его тело чувствовало совсем другое. Оно хотело чувствовать другое и, черт возьми, чувствовало. А блок работал. Он должен был работать. Он чувствовал его — холодное, безжизненное поле там, где раньше колотилась ярость и что-то щемило. Там стабильно была тишина. Мёртвая, густая тишина. Зато теперь появился зуд где-то под кожей и в кончиках пальцев, будто что-то просачивалось в тело.       Неожиданное, дикое, необъяснимое желание снести блок.       Он не чувствовал, но помнил эти лишние, совершенно ненужные детали. Заклинание будто уплотнило всё, что касалось Поттера, до физических ощущений. Не эмоция — спазм диафрагмы. Не мысль — покалывание в висках. Тишину дома прорезали длинные витиеватые ругательства.       Глядя на шарф, он не думал о Поттере. Зато его руки, казалось, помнили вес мальчишки, когда приходилось тащить его до Больничного крыла; уши — стук глупого, гриффиндорского сердца; глаза — взгляд, дерзкий, любопытный, добрый; тело — тепло. Это, пожалуй, было самое невыносимое. Поттер тогда вырывался, кричал что-то про блохастого крестного, а Северус просто держал, сжимая слишком сильно, почти ломая, потому что иначе не удержал бы от непоправимых ошибок. Держал. Как вещь. Как что-то, что может разбиться, если отпустить. И в тот момент он ненавидел и себя, и его, и весь мир, но прежде всего — этот дикий, животный порыв не отпускать.       Северус резко встал, прошёлся по комнате. Нужно было убрать эту тряпку. Сжечь. Выбросить. Или хотя бы спрятать подальше, где не будет видно. Но это было бы признанием того, что шарф имеет власть. Что память имеет власть. Он сел обратно, стиснув зубы. Блок должен был всё решить, но оказался лишь толстым стеклом между ним и пожаром. Он не чувствовал жара, но видел пламя, и это оказалось хуже.       Еще был этот идиотский учебник… Северус быстро догадался, в чем секрет неожиданного таланта Поттера, но почему-то не отобрал, не припугнул, вообще ничего не сделал. Наблюдал. Было что-то извращенное в том, чтобы видеть восхищение на лице мальчишки и, в отличие от него, знать правду. И только в тот день стало совсем не весело. Потому что на секунду Северус понял, что если бы не убийство Дамблдора, Поттер…       Нет. Это была ерунда. Нервное истощение Мозг, привыкший к опасности и адреналину, теперь выдумывал себе призрачные драмы на пустом месте. Та симпатия, если она и была, — детская, мимолётная, продукт стресса. И вообще, Северус тогда ничего не видел. Ничего не было. А сейчас придумывать и вовсе глупо. Мальчишки нет, никакого «бы» не случится.       Северус отшвырнул шарф, как обжёгся, и вцепился пальцами в ручки кресла, до хруста в костяшках. Это не было тоской. Не было горем. Это была навязчивость. Сбой в системе. Он закрыл глаза. На фоне тишины блока, как вспышки, проступали ощущения. Вес. Касание. Тон. Цвет. Запах.       Он сидел так долго, пока не рассвело. Шарф валялся на полу. Сжечь его сейчас было слишком эмоционально. Выбросить — слишком окончательно. Оставить на виду — невозможно. В конце концов, Северус поднялся, подошёл к кладовке, кинул шарф на полку. Дверь захлопнулась в глухим щелчком.       Убрал с глаз долой, не признав, что спрятал.       И в тот же день, проходя по коридору Министерства, он увидел молодого стажёра с взъерошенными чёрными волосами. Тот, смеясь, поправлял очки. Внутри что-то упало, а затем сжалось в ледяной ком. Это был не он. Конечно, не он. Северус постоянно помнил, что Гарри мертв. Он дернулся, как от круциатуса. Мысль вырвалась, тихая и запретная, стало одновременно жарко и холодно.       Гарри.       Руки тряслись, и Северус, не доверяя сам себе, сел перебирать документы. В голове крутись самые тупые в своей бессмысленности предположения. Куда бы Поттер пошёл теперь, стал бы аврором? Вряд-ли. Северус поставил бы на что-то более человеколюбивое и мирное, хотя кто этих гриффиндорцев знает. Возможно, Хогвартс? Но куда бы мальчишка, Гарри, не сунулся, он бы продолжал врываться в жизнь Северуса с глупыми обвинениями и абсурдными просьбами. И если бы тот взгляд, тот восторг, а затем ярость и отчаяние, были началом… чего-то? Чего, Северус не знал, никогда не узнает и не хочет знать. От этой мысли в районе солнечного сплетения заскреблось что-то личное, тихое и всепоглощающее, от чего похолодели пальцы и сжалось горло.       Листы, выпав из рук, разлетелись по полу.       Он прожил всю жизнь среди чужих секретов, под сканирующими взглядами двух могущественных волшебников и их же палочек. Но душа Северуса Снейпа всегда и для всех была неприступной крепостью. Для безопасти даже для него самого.       И только теперь, когда не осталось в живых никого, кто мог попытаться туда заглянуть, он позволил себе тихое, горькое признание. Не вслух. Даже не шёпотом. Лишь очень глубоко внутри, где больше некому было рыскать.       Он полюбил Гарри Поттера.