the smiling cow

З — забудь обо всём том, что было раньше. Об издательствах, фанатах, теориях, об автографах и встречах на шумных фестивалях. Об обычных днях, начинавшихся и заканчивавшихся мягкими поцелуями Хэлен. Кэрол говорила, что терпеть не могла ранние подъёмы, но любила, когда тягомотные будни начинались с ласковых губ. Теперь — есть всё и ничего одновременно. Бесконечное одиночество в толпе, забивающая глотку зола понимания, что она практически бессильна перед вымиранием человеческой идентичности, и что хоть какая-то отдушина — болванка Зося. Красивая, угождающая во всём, но абсолютно лживая. Ложная. Сосуд, наполненный знаниями миллиардов, рассеянное био-волнами подобие чего-то настоящего. Чего-то, что можно принять за личность. Кэрол сама себя одёргивает, когда понимает, что Зося подбирается слишком близко, давит на больное и мягкое. Вся эта сладкая фальшь забивает мозг липкой пудрой, тормозит некогда существовавшее сильное ощущение настороженности и заставляет начать верить. «поддайся... поддайся... даже греческие боги рано или поздно преклонялись — подними руки и ты», Кэрол кажется, что она видит это между строк, считывает в каждом плавном движении, в каждой искренней улыбке. У Зоси — знания тысяч психологов и маньяков, которые так легко использовать против. В угоду себе. Ради высшего блага, как было сказано в каком-то фильме, который Кэрол отчаянно пытается вспомнить уже несколько дней. Спрашивать у Них — совсем паршивая идея. В ней до последнего вздоха сражаются две противоположности, рвущие душу на куски. Пользоваться — значит проиграть, но при этом не растворяться. Кэрол в какой-то момент понимает, что просто хочет выдохнуть и проплыть по течению хотя бы пару миль. У неё отняли всё и не пообещали вернуть. Как национализация в Советском Союзе. Может быть, и хотелось каких-нибудь изменений в жизни, но не так и явно не таких. Для её подсознания Зося — злое, неправильное, неестественное. Почему-то, несмотря на все «нет» так отчаянно хочется смотреть в чужие глаза и дышать одним воздухом с ней. С Ними. До сумасшествия хочется «встань на колени», и Зося, чёрт бы её побрал, сделает это. Будет лакать молоко из тарелочки, поставленной на холодный пол рядом с ногой. Кэрол отмахивается от этой навязчивой ерунды. Стоит отметить, слишком заманчивой. — о! fun fact, — вдруг активируется Зося, когда Кэрол разливает кофе по чайным парам, найденным где-то на задворках прошлой жизни. — этот узор называется кобальтовой или Ленинградской сеткой, его разработала Анна Яцкевич в сорок четвёртом году. Изначально он должен был быть золотым, но художнице не понравилось, и цвет изменили на насыщенный синий. Идея такой сетки возникла у Анны по аналогии с заклеенными крест-накрест окнами домов в блокадном городе, — она заканчивает свой небольшой монолог, благодарно улыбается, когда чашка оказывается перед ней на кофейном столике, и смотрит на Кэрол одним из тех порабощающих взглядов, от которых хочется выть. — а это, правда, интересно, — поджав губы констатирует Кэрол и садится в кресло напротив женщины, расслабленно устроившейся на диване. — я бы даже не задумалась. — другие факты тебе не показались достаточно интересными? — в мгновение выражение лица Зоси меняется до расстроенно-настороженного. Конечно, ведь Они не могут не угодить. — нет, — быстро реагирует Кэрол. — я, э-э, неправильно выразилась. Все очень хорошие, — и после этих слов Зося вновь расплывается в улыбке. Они всегда улыбаются этим красивым лицом. Кэрол думает, могла бы она встретиться с Зосей настоящей, если бы всего этого не случилось, как бы это вообще могло произойти. Сказала бы тогда Хэлен, что женщина похожа на Рабана? Какой Зося была на самом деле: такой же лучезарной и смешливой или вдумчивой затворницей, любящей грубый юмор и какие-нибудь крепкие сигареты. Даже у Них не было всех ответов — выуживать иголочку из стога таких же игл не так уж и просто. Остались лишь крупицы правды, из которых можно сложить хоть что-нибудь. Как Кай, которому приказали собрать слово «любовь» из льдинок с буквами «ж», «о», «п» и «а». Кэрол создаёт в голове какой-то свой образ Зоси, соединяет что-то от Хэлен, от других женщин-идеалов, придумывает характер, вкладывает душу, как светящийся камешек. Зося становится такой же книжной героиней, как другие, и от этого в ней появляется чуть больше смысла. Раньше вся привычность казалось Кэрол базовой данностью, чем-то сугубо обычным, но не теперь. Она готова продать, отдать, сделать что угодно, лишь бы хоть на йоту приблизиться к тому, что пропало. Были правы абсолютно все, кто говорил, что нужно ловить момент, ценить существующее и не жаловаться каждый раз на какие-нибудь мелочи. Идеальное и состояло из неправильного, угловатого, простого и поддающегося объяснениям. Теперь из обыденного — яркий утренний свет, смуглая кожа Зоси в поле видимости и «Золотые девочки» на cd-дисках. какой это всё бред О — обрыв кажется ужасно привлекательным. Интересно, что будут делать Они, если Кэрол прыгнет? Станут смотреть карими глазами Зоси или с камеры какого-нибудь очередного дрона? Постараются ли поймать в полёте или соберут потом тело по кусочкам, если мозг окажется живым, чтобы после присоединить? Кэрол праздно размышляет над этим, смотря через панорамное окно некогда безбожно дорогого особняка на медленно ползущий свет сквозь хвойные кроны. Действительно, исчезновение понятия «приватная собственность» обесценило такое бесконечное множество вещей, что это даже удивляет. В конечном счёте оказывается, что смысл имели лишь любовь и печаль, а всё остальное приходило по их стопам. — не хочешь вечером съездить в клуб? — предлагает Зося, обняв Кэрол со спины. Её тёплые аккуратные руки-змеи ползут по талии и замирают на солнечном сплетении. — в городе у подножия есть хорошее место. — почему бы и нет, — Кэрол легко поводит плечом и чуть наклоняет голову, чтобы коснуться щекой Зоси. — сделаешь горячий шоколад? — конечно, — Зося улыбается и быстро целует женщину в висок. Это так похоже на искренний порыв, на нечто исконно человеческое, что, кажется, Им подделать сложно. Или Кэрол просто хочет так думать. Без Зоси за спиной вдруг становится ужасно пусто, и Кэрол обнимает сама себя. Сохраняет тепло, оставленное другой женщиной. В хвойных туманных горах, где они остановились, можно было бы снимать артхаус с элементами хоррора и какой-нибудь этнической мистики. Кэрол могла бы написать рассказ, действие которого происходило бы в таких декорациях, и чтобы с главным героем случилось нечто необъяснимое, неподдающееся никакой логике. Обязательно этот герой был бы прожжённым скептиком, который не предаст свои убеждения даже после того, как увидит нечто потустороннее. Всё — фикция, игра воспалённой горной болезнью фантазии, плохой грибной приход. Кажется, это уже давно объезженная тема, но почему-то всё равно привлекает. Немного грустно, что в этих лесах не встретится маньяк даже средней руки, который бы избавил Кэрол от страданий в стеклянной клетке с идеальной женщиной. — а у тебя есть любимые исполнители? — отвлёкшись на изучение репертуара виниловых пластинок в доме, интересуется Кэрол. Скорее ради того, чтобы наполнить вакуум своего сознания. — то есть, у Зоси. — Зосе... мне нравится Жанн Мас, — помешивая горячий шоколад, отвечает она. Им всё ещё сложно бороться с местоимениями, но ради счастья Кэрол стараются поддерживать иллюзию. — ещё Стинг и, э-эм, Лана Дель Рей. — эх, ни одного не угадала, тут таких нет, — перебрав варианты пластинок, Кэрол остановилась на альбоме Дюран-Дюран. — добавь немного рома в шоколад, пожалуйста. — хорошо, — Зося оборачивается с лёгкой улыбкой, когда Кэрол приходит в помещение кухни. — my mistress, — брови Кэрол от этого обращения удивлённо поднимаются. — раньше ты меня так не называла, — подмечает Кэрол и чуть прищуривается. — очень мило. Также мило, как если бы Зося лежала вместо десерта на этом столе из цельного спила дерева и поджимала пальчики на ногах, прося не останавливаться. Вместо этого перед Кэрол вьются клубки пара от горячего шоколада, щедро сдобренного ромом, и греют взор пряные маффины с вишней. Зося вдруг встаёт и уходит куда-то в направлении входной двери, и Кэрол это ужасно настораживает. Вдруг она сейчас моргнёт, и уже окажется частью Них. Получается выдохнуть лишь когда женщина возвращается с довольной ухмылкой. — что Вы задумали? — выпрямив спину спрашивает Кэрол. — оу, — глаза Зоси становятся такими очаровательно круглыми. — мы... я просто решила, что на вечер не помешает пара подходящих нарядов, вот и всё. Можешь посмотреть сейчас, если хочешь, — она указывает ладонью в гостиную, где на спинке дивана лежат чехлы с одеждой. Сама госпожа простота и предприимчивость. Кэрол неожиданно вспоминает, что про высшее благо говорил Геллерт Гриндевальд в «Фантастических тварях». Она делает большой глоток горячего шоколада, почти давится из-за его температуры, и в уголках глаз выступают слёзы. Старается прикрыть рот рукой, чтобы Зося не заметила, и отрицательно качает головой. Всё снова тянется размеренно и привычно. Обрыв всё ещё кажется привлекательным. Кэрол до красных флажков перед глазами нуждается в хорошем психологе или хотя бы человеке, которому может высказаться и оказаться услышанной личностью. Единой, обособленной, понимающей не в полной мере, но достаточно, чтобы стало легче. Теперь же она может лишь прятаться в темноте, в чёрных пыльных углах, где кареглазая сладкая Зося до неё не доберётся, исчезать за пеленой алкоголя и дыма. Тихо плакать в плотно прижатые к лицу ладони, и умолять что угодно, лишь бы стало чуть легче. Не так смертельно больно. Адаптироваться можно ко всему, но только не к боли, какой оказалась сама жизнь. Дорога до клуба — витая, гладкая и убаюкивающая. Заставляет смотреть в окно, впитывать буйство кровавого заката, льющегося из вспоротого брюха вечереющего неба, и мельком поглядывать на Зосю, спрятавшую свой образ под длинным синим пальто. Она пахнет смолой и розами, ведёт в красивых туфлях на тонком каблуке и вызывает в Кэрол противоречивые чувства. Это же просто игра одной актрисы-марионетки, созданная для отвлечения внимания, праздное развлечение всемирного разума. Поводить Кэрол за нос, погреть под своим крылом, подсластить гадкий кофе новой реальности. Дать подышать перед смертью. Как же чертовски хорошо у Них это всё получается. В клубе оказывается даже слишком людно. Обычный пятничный вечер перед спокойным уик-эндом с барбекю и крокетом. Кэрол видит за барной стойкой саму Тайру Бэнкс, которая выглядит так, будто вот-вот будет танцевать у шеста. Конечно, это просто оболочка, но комичность ситуации даже заставляет Кэрол удивиться. А потом в поле видимости вновь появляется Зося, будто она, как нормальный человек, отвлеклась на разговор с кем-то знакомым. Мир расплывается жёлто-зелёными бликами и ароматом дорогих парфюмов, растягивается в звуках музыки и голосе той самой Ланы Дель Рей, мерно качающейся на сцене в такт своей песне. Это всё — сюжет фильма, бездарного, но явно не малобюджетного. Зося идёт к барной стойке, как Моисей сквозь раздвинутое море. Она в струящемся медово-золотом платье, достаточно коротком, но не вульгарном, подчёркивающем каждый плавный изгиб тела, походит на Олимпийскую богиню, к ногам которой не жалко было бы бросить все империи. Кэрол просит Тайру налить ей виски, и побольше. Лучше просто оставить бутылку на стойке. Сама Кэрол в образе намного более сдержанном и расслабленном — кремовые брюки в коричневую полоску и укороченная рубашка, не подразумевавшая нижнего белья и застёгивания на все пуговицы. Неужели даже Они прознали толк во влечении? Или просто получается хорошо это имитировать. Изначально Кэрол не хотела особо нарядно одеваться, но олений кареглазый взгляд, так и говорящий «мы тебе не угодили?», несколько смягчил решение. — потанцуете со мной, мисс Стурка? — обворожительно щеголяя своим внешним видом, приглашает Зося, облокотившись о барную стойку. Ткань жидким металлом обтекает покат небольшой груди, облизывает выступы ключиц и уходит тонкими нитями-лямками на спину. — скажи, Вам всё ещё нужно моё согласие, чтобы присоединить? — именно сейчас женщина хочет удостовериться ещё раз. — да, Кэрол, — одновременно с Зосей отвечает Тайра. Может, лучше попросить, чтобы за баром был кто-нибудь менее узнаваемый? Хотя, какая уже разница. — хорошо, — Кэрол коротко кивает. — я пока не хочу танцевать, но ты можешь порадовать мой взор. Лана поёт о телесном электричестве, и Зося плывёт по инди-поп волнам, двигает красивыми бёдрами, поднимает руки, прикрывает глаза, Кэрол разворачивается спиной к бару и, закинув ногу на ногу, рассматривает женщину. Интересно, к чему всё это? Задабривают последними силами, скрашивают оставшиеся деньки или стараются выбить из мыслей Кэрол ядерную бомбу? Стурка пьёт ровно столько, сколько хватает для лёгкого тумана в сознании. Она — бескрайний лес, укутанный дымом в разгар летних пожаров. Зося кажется настоящей, вырвавшейся из чар Улья хоть на один этот вечер. Тягучая солёная карамель, золотая патока на пальцах, догорающая светом софитов птица Феникс. Кэрол встаёт, чтобы всё-таки составить компанию. «Среди богов и монстров я была бы ангелом», слова проникают под кожу, Кэрол касается очерченной талии, ведёт ладонями вверх и чуть поднимает голову, чтобы смотреть в чужие глаза. Зося и без каблуков высокая, и небольшая платформа лоферов Кэрол никак не может сровнять их. Немного обидно, Они же должны угождать. Танцевать не столько хочется, сколько приходится под воздействием алкоголя и инопланетного дурмана. Пусть весь мир сгорит завтра. Длинные серьги целуют щёки Зоси, Кэрол заворожённо следит за этим. Вокруг танцуют тела-тела-тела, абсолютно безликие болванки. Блики света перетекают в фиолетовый, синий и мерцающий ядовитый розовый. Музыка сменяется, на место Ланы приходит кто-то другой, всё становится громче, ритмичнее, вбивается в лёгкие, заставляет сердце сжиматься чаще. Под руками Кэрол — податливое и горячее, готовое абсолютно ко всему. Пальцами чуть ниже по бёдрам к шелковистой блестящей коже, пахнущей сандалом и шоколадом. Зося танцует в этом идеальном теле, сливочно-пряном, созданном для лёгких поцелуев и прибрежного солнца. Она — это Они, старается не забывать Кэрол, но с каждым чужим ненавязчивым прикосновением держать за поводья разум становится всё труднее. Губы Зоси скользят по лицу, растягиваются в улыбке, путаются словами в волосах рядом с завитками ушных раковин. Если завтра мир сгинет — то вместе со всеми сразу Кэрол ведёт от взрывающихся на языке конфет-фейерверков из коктейля, а Зося нашёптывает ей что-то в мутную воду сознания. Случилось бесконечное количество обстоятельств, которые соединили этих женщин. — пожалуйста, сделай вид, что ты настоящая, — прикрывая глаза в синтетическом лёгком бреду говорит Кэрол. — тебя что-то не устраивает? — ломая всю липкую страсть момента, Зося берёт Кэрол за подбородок, чтобы посмотреть той в лицо. — мы...я постараюсь сделать... — заткнись, ради неба, — мотает головой Кэрол, борясь с желанием зажать чужой рот ладонями. Хоть ей и кажется, что это до сумасшествия хорошая идея. Рука в руке, Зося припадает к плечу и глупо хихикает, как в фильмах Джона Хьюза. Кэрол заталкивает её в просторную кабинку в туалете и хочет пару раз приложить эту красивую голову об стенку, чтобы выбить все ответы, или настоящую Зосю из пчелиных лап. Больше всего хочется забраться под переливающуюся ткань платья, не задирать его слишком высоко, провести ладонью по внутренней поверхности бёдер к скрытому трусиками, хотя в их наличии Кэрол даже несколько сомневается краем чего-то своего разумного. — почему Вы это всё устроили? Для чего? — стараясь быть не слишком агрессивной, шипит Кэрол, сжимая чужую талию. — хотите умаслить меня, как ломоть хлеба, м? — что? Кэрол, мы просто хотели сделать тебе приятно в твой день рождения, — опешив от такого напора явно очень сильной женщины, Зося даже была готова дать равный отпор. — я подумала, что это будет здорово. Извини, если мы чем-то тебя расстроили. — стой-стой, — Кэрол замотала головой. — какое сегодня число? — её настроение быстро меняется, и хватка чуть ослабляется, но рука всё равно остаётся на теле, скрытом жидким золотом. — одиннадцатое ноября, — со снисходительной улыбкой отвечает Зося. Она кладёт ладонь поверх чужой и мягко поглаживает. Кэрол без Хэлен совершенно перестала ориентироваться во времени, её жена бы напомнила за несколько дней, и не один раз. Какое же это всё блядство. — я знаю, что ты не очень любишь отмечать, поэтому просто сделала такую... тусовку, — подобрав нужное слово, Зося томно прикрывает глаза, и этот взгляд совершенно меняет её образ. Золотая подарочная статуэтка. Как же неэтично это всё выглядит со стороны. Люди стали разменной монетой для тех, кому посчастливилось не попасть под общую гребёнку. Пока что. Соглашающиеся на всё, как дорогие русские эскортницы у шейхов. Кэрол не знает, к кому приравнивать себя — к миллиардерам или бандитам. Своего рода мама мафия, получившая неожиданное наследство в виде огромной преступной организации. Видя, что женщина слишком глубоко уходит в себя, Зося снова делает это. Целует первой. Не так кротко и аккуратно, как в первый раз, но перехватывая чужое дыхание, стараясь украсть первенство. Кэрол слизывает вязкий персиковый блеск с чужих губ, липнет к нему, как муха к ленте, и теряет самообладание от его сладости. Они стараются быть тихими, будто целая толпа народу и Лана Дель Рей с Тайрой Бэнкс не знают, что происходит в кабинке. Это так странно. Вдруг Они учтиво закроют глаза на происходящее. Злость в Кэрол смешивается с возбуждением, взрывается под веками, тянется приглушёнными стонами между красивыми лицами. Зося плотнее сжимает бёдра, кусает влажные губы, расплавляясь под обаянием Кэрол. Пусть разум принадлежит нескольким миллиардам, но телесное, неподдающееся логике и морали, оставлено женщине, и Кэрол это заводит. Даже пусть Зося — искусная игра умов, пусть, но как она прекрасна в своей страстности. Такое не придумать, не натянуть по системе Станиславского. Бессознательное сознательным не обмануть. У Зоси вид поведённый, пьяный от нервно-гормонального шторма; припухшие губы, чуть растрёпанные волосы, заалевшие под хайлайтером скулы. Картина, изображающая французскую куртизанку в трепетных руках. — найдём не настолько пошлое место? — предлагает Кэрол, обжигая горячим дыханием висок женщины. — заднее сиденье Rolls-Royce достаточно не пошлое для тебя? — опуская ладонь на ягодицу Кэрол спрашивает Зося, смотря сверху вниз. — my mistress, — добавляет она. В голове у Кэрол только горящее красное табло и вой сирены. fuck me fuck me. — достаточно. Вышеназванный автомобиль, ставший несколько месяцев назад всего лишь средством передвижения, оказался припаркованным на одной из смотровых площадок, расположенных на горном серпантине. Запотевшие окна, влажная липкая кожа и вязкие сливки на пальцах. У Зоси взмокли волосы на загривке, она выгибается, упираясь ладонью в обивку крыши, другой рукой сжимая плечо Кэрол. Так, чтобы остались синяки. Так, будто отмечает свою территорию. Правда, вымысел и книжный гиперреализм сливаются в подсветке в виде звёздного неба и запахе выделанной кожи. Коленями Зося чуть скользит по сиденью, опускается на пальцы Кэрол, и забирает от этого момента всё, стонет в чужие истерзанные губы и не может надышаться. Распахивает рубашку шире, наконец обнажая тело Кэрол, держит ладонь в центре груди, считая толчки чужого сердца, ткань платья липнет к сгибам бёдер, создавая какой-то особенный барьер. Они будто достаточно раздеты, но не совсем. Случайные любовницы на пересечении дорог к семьям, вот-вот разъедутся, чтобы не вспомнить даже имён. Кэрол могла бы это сделать, но Зося увяжется следом. — помочь с брюками? — захлёбываясь парным молоком жаркого воздуха, спрашивает Зося. Они не могут желать или указывать, но могут осторожно намекать, что и позволяет себе это восхитительное женское создание. Кэрол чуть не давится, и в низу живота скручивается, выражаясь грубо, в бараний рог. Эти машины, определённо, создавались скорее для утех, нежели лишь для передвижений. У Зоси получается встать на колени, и Кэрол от одного этого вида готова кончить. Взгляд её исподлобья — тёмный, долгий и совершенно не похож на те, какими Зося одаривает обычно. Блядский. Кэрол путается пальцами в темных волосах Зоси, прижимает её ближе к своему центру, удобнее устроив ногу на чужом плече. Рубашка ощутимо пропитывается влагой и духом всего творящегося непотребства. По окнам тихо бьют капли дождя, Зося сжимает бёдра женщины, стягивая кожу почти до боли, заставляет Кэрол вскрикнуть. Они тоже получают то, чего хотят, даже если пытаются убедить, что всё человеческое и телесное Им чуждо. Дураки. Кэрол дышит надсадно громко, ловит один ритм на двоих, требует в себя два пальца и глубокий поцелуй. Жмурится, упивается всем тем, что множится в ней и разрастается огненным деревом. Зря она, наверное, не любит дни рождения. Этот подарок — хороший. Вполне хороший. Трахаться в машине, стоящей у обрыва, с Другими, поработившими всех людей, в облике женщины из иллюзий и сказок, на самом пике конца света, и стискивать зубы, переживая один из самых ярких оргазмов. Так хорошо, Кэрол Стурка, предавать свои принципы, раздвигая ноги С — сентиментальность продолжает существовать в дюжине неприсоединённых. Женщина с ребёнком, бабник, любящий театральные постановки вокруг себя, Манусос, хранящий в памяти образ матери-суки. Кэрол, вспоминающая для Зоси какие-то смешные вещи из жизни, о которых Они и без того знают, но делают вид, что это интересно. Одинокий гудок паровоза, мчащегося через пустынную красную местность. Зося, целующая пальцы Кэрол, рассказывает пятнадцать удивительных фактов о человеческом теле. Иногда Зося пропадает где-то почти до вечера, и Кэрол даже не хочет узнавать, где именно. Вдруг ответом окажется, что женщина разделывала чьё-нибудь отбывшее тело, и Зося сообщит об этом совершенно спокойно, не задумываясь над тем, что у собеседницы начнётся изжога или её будет подташнивать. Ничего странного, обычный вторник. Кэрол нравится наблюдать за тем, как другая женщина хозяйничает в её кухне, воркует над завтраком или ужином, делая всё не автоматично, но с заметным теплом и любовностью. Они становятся совсем-совсем похожими на нормальных, за исключением каких-то общих вещей. Жаль, ничего не будет как раньше. Кэрол вздыхает над совершенно необъятной кучей вещей. Её сердце разбивается каждый день и неумело, но старательно, склеивается Зосей. В один особо дрянной вечер, когда Кэрол хочет ругаться и бить посуду, Зося сидит чуть поодаль от неё и изредка комментирует фильм. «Горькая луна» в сложившейся жизненной ситуации кажется писательнице чем-то таким, отдалённо похожим на аллегорию судьбы всего мира. Сначала они любили друг друга, потом начали сражаться не на жизнь, а после — сожрали друг друга, сломали до основания, чтобы сочинить новое, и остались рука об руку, чтобы умереть в один день. Два одиночества, непригодных для жизни на одной планете. В одной вселенной. Кэрол смотрит на моральные издевательства, творящиеся на экране, и невольно думает, а не похожа ли она сама на них. По обнажённой груди Эммануэль Сенье льётся молоко, за чем пристально следит её возрастной мужчина и Зося. Всё ещё хочется колкостей. Кэрол гоняет в голове не так давно всплывшее сравнение. «so fuckable co-ow», думает Кэрол, пропуская в мыслях образ Зоси. С долей надрыва усмехается самой себе под нос, заставив другую женщину обратить на себя внимание. — что тебя рассмешило? — со своей навязчивой приторной улыбкой интересуются те, что называют себя Зосей. — сравнение твоего лица с коровьим, — буднично бросает Кэрол, но её человеческое вздрагивает до самых ногтей. Это звучит достаточно обидно. — оригинально, — Зося лишь качает головой и задумывается на мгновение. — му-у-у, — тянет она, смотря в глаза Кэрол. Та смеётся, заставив и Их. Становится совсем немного легче, но недостаточно. Кэрол хочет как в фильме — морально задушить, забить ногами, вырвать хребет наживую и затем вставить его низом кверху. От Зоси такого не получить, не добиться нужного уровня праведного гнева, который принёс бы удовлетворение. Они умеют только в сладость, угодность, но не в чертовское. Все Они, целиком и полностью, не от Бога или Дьявола, и от этого не знающие достаточно людского. Попроси Кэрол врезать ей пивным стаканом, чтобы из носа хлынула кровь — Зося провела бы целую воспитательную беседу и психологический анализ, и не сделала бы этого. Ни за что. Кэрол же даже близко не может причинить женщине боль, потому что в этом случае снова останется одна во всём мире. Такая вот морально-бытовая дилемма. — Зося? — обращается Кэрол, переместившись ближе к той. Она чуть поворачивает голову, её нежные губы всё ещё улыбаются уголками. — сколько у меня времени до присоединения? — месяц, — коротко отвечает Зося и опускает голову. Они знают, что это ужасно расстраивает женщину, но не могут доказать. Кэрол поджимает губы и швыряет в стену стакан. Из шести у неё теперь осталось только три таких. Лёд разлетается вместе с осколками, на стене совсем рядом с телевизором остаётся влажная клякса. Повисает густая патока тишины, нарушаемая лишь фильмом. Их исход не так уж и ужасен, а Кристин Скотт-Томас неописуемо прекрасна в роли огорчённой жены. Кэрол глубоко дышит и почти рычит. Зося молча уходит Я — ядерная бомба как чеховское ружьё. Если появилось в первом акте — выстрелит в последнем. «мы любим тебя, Кэрол», наверное, скажут Они напоследок и улыбнутся кровавыми ртами. И это будет самой искренней, самой честной и самой желанной ложью.