Направляя взгляд к небу

«I was thinking something sweet, but you wouldn't let me speak

And in my head I'm thinking, "Oh no, don't go"

Feeling bluer than your jeans, belt buckle to my knees

High waisted self esteem, I know, I know

Come a little closer, sink into the sofa

She don't want my, yeah, she don't want my love

And now I feel like a blackout, New York City grid max out»

[из adios, JAWNY]

— Карлос, а вот... что делать, если ты, ну... (…) — Чего? Не бормочи, не расслышу! Ай! Макс! Кисть! — Если ты, типа... в кого-то втюрился. По-идиотски, но... — О-о-о, выкладывай, как её зовут? Мы же команда, у команд секретов не бывает... Шучу, шучу, не пялься так! [Макс судорожно перебирает в уме девчачьи имена, пытаясь выдать что-то, что не звучало бы как «Карлос».] — Челси? — Звучит по-амерски... Фу, американки... — А ты звучишь как лузер. Фу, Карлос... — Ладно, Макс. Счастливо.

***

— Карлос... Я... опять глупость, но... что делать, если это... кто-то из самых близких? С кем ты день напролёт, и он, может, тоже того... но...? [Карлос этот танец уже оттанцевал. Теперь он знает нужные па.] — И его зовут...? Серьёзно, с меня совет, с тебя сплетня, честный обмен, Макс! ... [Макс молчит. Заливается краской.] — Так это Даниэль? — Карлос! Громче можно? Кажется, в том конце коридора ещё не слышали! — Да ёлки, Макс, мы тут... мы тут вдвоём. Итак. Даниэль. — Неважно... я... да, ладно, он. Он классный. [Макс будто ждёт, что Карлос тоже подтвердит: Даниэль и правда классный. Чтобы всё встало на свои места, обрело логику: любой на его месте спятил бы с ума по Даниэлю Риккардо, а он, Макс, просто оказался ближе всех. Он не понимает, что иногда чувства рождаются не из внешнего повода, а просто из тебя. Иногда они — целиком твоё собственное детище.] — М-хм. И так с каждым напарником будешь? Непродуктивно, чувак. — Да заткнись ты, я... ты же не помогаешь, Карлос. — Сорян, пошутил... Но если серьёзно: спрашиваешь, что делать, а я говорю — делай то, что работает. Да, Макс? Как в случае со мной, ты... [Макс никогда не плачет. Но иногда глаза его стекленеют и краснеют, а дыхание сбивается на звуки, похожие на предсмертный хрип зверя.] — Макс... чёрт, прости, иди сюда. У меня та неделя была адская, это... да, да, всё норм. Разберёшься. Я знаю. Ты ведь уже через это проходил, чемпион.

***

— Этот крошка Леклер? Ну да, симпатяга. Вижу. [Макс тянет время, натягивая одежду. Ему нужно ещё немного посмотреть на Карлоса. Тот всегда кажется недосягаемым. Хотя Макс уже не думает о Карлосе. Только когда тот случайно попадает в поле зрения.] — Да и ты ничего, Карлос. — Эй, не надо... Ты же говорил, что перегорел! — Ага, перегорел. Но мы только что трахались, и я считаю, ты ничего. Прими комплимент, блин! — Ай, Макс... Я что, опять загоняюсь? — Да, загоняешься... Дыши, как меня учил. — Ты... ты мелкий гад, эй! Футболку верни!

***

(...) он такое сказал, о, он реально взбесился, пообещал головой об стенку щёлкнуть... Но сейчас-то мы в порядке, да, Макс? [Макс не выглядит «в порядке». Он выглядит точь-в-точь как тогда, девять лет назад, когда признался Карлосу в симпатии — таким испуганным, что, казалось, рассыпется от одного прикосновения. Только сейчас он научился это прятать: почти не вздрагивает, когда Расселл обнимает его за плечи и ухмыляется, почти держит лицо.] — Ага... [Но Карлос видит. Конечно видит. Он также видит, что этот парад гонщиков станет самым неловким в его жизни, и это при том, что конкуренция за звание была серьёзной.] — Хах, рад, что вы разобрались, ребята. Всех напугали... — Да брось, все мы не то говорим, когда на взводе, да, Макс? — Да, да... — Ну, что ж. Удачи на трассе! — И тебе, Карлос!

***

Карлос, Карлос, кажется, я, возможно, влюблён. Кажется, я влюблён в кого-то, но на этот раз я в полной жопе и понятия не имею, что делать. Не знаю, сможешь ли ты помочь, и, боже ж ты мой, он самый прекрасный человек на свете, а я — величайший, тупейший кретин. Хотел бы я всё ещё быть по уши в тебе — с тобой было так просто забыть, что это вообще любовь. А может, я и не любил никогда, а просто боялся остаться один. Это когда-нибудь кончается? Карлос, что бы ты сделал, если бы любил кого-то так сильно, что готов был бы вырвать себе все зубы, лишь бы никогда больше не кусаться? [Макс не говорит ничего из этого — вслух. Он просто чокается своей полупустой бутылкой шампанского с Карлосом и искренне, по-честному, рад за него. У Карлоса счастье заразительное. А потом он подходит к Джорджу, смотрит на него, на эту дурацкую, прилипшую к лицу улыбку, которая держится, несмотря на то, что он только что отъездил полтора часа с воспалением лёгких, способным уложить взрослого слона, смотрит на его мерседесовский комбез, на синяки под глазами и оскал, смотрит — и всё тело накаляется, как астероид в эпицентре солнечного шторма, смотрит — и понимает, что победа сегодня меркнет перед этим зрелищем. И Максу хочется сдохнуть. И обнять Карлоса. И остаться в полном одиночестве до конца своих дней.] — Парни, на фото! [Если бы можно было жить внутри плёнки фотоаппарата, застыть на этом конкретном кадре в истории всего сущего — Макс, возможно, согласился бы. Если бы все остальные тоже были в кадре, конечно. Иначе стало бы тоскливо.]

***

— Так что, если захочешь зайти... — Макс улыбается, его кулак сжимается в пустоте, но без силы. Карлос сияет, всё ещё в огнеупорке — синей, «вильямсовской», которая смотрелась бы «торо россовской», позволь он себе в такую минуту быть тем, кто ностальгирует. — Приглашаю. Потрещим за жизнь. «Потрещать за жизнь» — забавный эвфемизм для приглашения в Комнату Победителя. Но Карлос не прикасался к нему по-настоящему уже годы, и Макс думает, что эвфемизм не так уж далёк от истины, если вдуматься. Твои губы всё те же на вкус, ты всё так же кривишь лицо в пиковой точке, тебе всё так же стыдно после или мы оба уже выросли? Всё по-старому, хоть что-то изменилось, ничего не меняя. Карлос зачёсывает волосы рукой, улыбка — как солнце. Или просто луч софита. — Мило с твоей стороны, Макс, — говорит он, и в воздухе висит невысказанное «но». В животе у Макса что-то дёргается; он — зверь из карбона, у которого вместо сердца мотор. — Но, думается, сегодня найдётся тот, кто оценит твоё приглашение куда больше. Он всё ещё подросток в душе, но когда он открывает рот, все слышат только рёв. Как будто он намерен всё крушить. — О чём ты? Взор Карлоса, всегда настороженный, скользит к концу коридора, куда минуту назад, пошатываясь, скрылся Джордж. С ним был кто-то из мерседесовской команды, позволяя Джорджу опереться на плечо на случай, если тот рухнет — а случай был более чем вероятен, учитывая его состояние. Болезнь вытеснила привычную энергичную и едкую личность Джорджа, подменив её головокружительной отрешённостью, сбивающими с толку улыбками, замедленными движениями — в бреду он даже назвал «Ред Булл» «Максом»: есть шанс, что «Феррари» догонит нас, или команда Ферстаппена. Пальцы Макса судорожно сжимают пустоту, но ему не за что ухватиться, когда в ладони ещё жив отпечаток — текстура комбинезона «Мерседеса», жар тела Джорджа, изгиб его талии. Он не готов стереть это так скоро, так легкомысленно, прикоснувшись к чему-то другому. Он надеялся, что это будет прикосновение Карлоса — одно возвращается к другому. От этой мысли в горле поднимается привкус старого першения, похожий на желчь. — Ты видел, в каком он состоянии? Может, Карлос и не видел — хотя не заметить этого, этот отрешённый вид Джорджа, было действительно сложно. Но, может, Карлос слишком счастлив своим третьим местом и долгожданным искуплением; его «а я говорил» Фреду Вассёру могло быть блаженством, способным ослепить для всего остального мира. Макс хочет поздравить его с этим, как следует. — Именно, — подмигивает Карлос так, как раньше заставляло сердце Макса пропускать удары, а сейчас лишь вырывает у него улыбку. Всё-таки вещи меняются. — Он оценит, если о нём кто-то позаботится. Если понимаешь, о чём я. — Карлос! Ты же... ты можешь просто сказать «нет», — Макс не знает, улыбается он сейчас или нет. Понимает ли он, что имеет в виду Карлос, или нет. Является ли жар внизу живота следствием похабного подмигивания Карлоса, или отрешённой нежностью послегоночной улыбки Джорджа, или флиртующим поздравлением от Мартина, пришедшим всего пять минут назад. — Это не отказ, — Карлос кладёт руку Максу на плечо, слегка склонив голову и обнажив участок загорелой шеи. Чуть похожей на Джорджа. — Если он скажет «нет» — у тебя есть мой номер. Но не думаю, что он откажется. Макс почти хочет не спрашивать, Макс почти хочет солгать и сказать, что никто, кроме Карлоса, никогда не согласится на него. Как было бы здорово. Что, на самом деле, нет. Кроме того, что человек, который так думает, — это лишь та часть его, что всё ещё молода и запутана, всё ещё цепляется за распустившиеся нити, которые Даниэль в своей бесконечной доброте так и не смог сплести воедино. Почти миражным касанием щеки Макса Карлос уходит, и Макс снова чувствует себя семнадцатилетним. И как же это ужасно.

***

Когда сообщение приходит, Джорджу кажется, что он спит. Должно быть, он отрубился на диване в гоночном доме, и кто-то пытается его разбудить — или, что ещё хуже, прямо сейчас его, наверное, тащат в отель, а он полностью отключён на заднем сиденье машины, с полуоткрытым ртом и, наверное, храпит, к своему позору. Это один из побочных эффектов противопростудных таблеток, Джордж заметил ещё тогда, когда болел пневмонией. Иногда он закрывал глаза, и тёмное пространство под веками заполняли яркие, сноподобные последовательности образов, и если он поддавался и держал их закрытыми слишком долго, они становились неотличимы от реальности, а он просыпался спустя туманные часы или минуты, время на часах — не более чем дурная шутка. Он пытается открыть глаза с большим усилием, но они и так упрямо открыты, уставленные в экран телефона — и там тот же текст, что и тридцать секунд назад. Макс Ферстаппен: > Если хочешь зайти, парень с бумагами рядом с «Мерседесом», наверное > Сказал ему, что я тебя пригласил > Ещё сказал, что ты, возможно, уже спишь, так что > без напряга, чувак > кровать тут — огонь > можешь вздремнуть Джордж думает, что бы он ответил, будь это реальностью, а не порождением его больного, затуманенного «Дэйквилом» сознания. Джордж думает, что бы он сделал, словно он не бывал здесь уже сто раз. Ну, сто — преувеличение. В 2023-м было двадцать три гонки, девятнадцать из которых выиграл Макс. Джордж оказывался в кровати Макса — в комнате Победителя — в десяти из них. В 2024-м он вернул долг Максу в Вегасе, хотя этого, разумеется, никогда не хватило бы. Одна десятая долга, и она лишь продолжала копиться, думал он. О, как наивно. В Канаде он мог бы, но прежде чем он успел сделать выбор, они оба оказались у стюардов, и любое настроение, кроме как валяться в кровати и листать телефон, быстро испарилось. Поэтому он никого не выбрал. Джорджу интересно, почему он сейчас не может правильно написать свою фамилию, но помнит всё это в мельчайших деталях. Джордж думает, что бы он сделал, будь это реальностью. я же заразный, — он отвечает спустя три минуты пустого взгляда в экран, в ожидании, что тот самовоспламенится. Ни да, ни нет, ни что бы то ни было ещё. У него нет сил решать. Макс пусть решает, хочет этого Джордж или нет. Макс пусть решает, сон это или явь. Ответ приходит почти мгновенно. Макс Ферстаппен: > Знаю > но Дальше — пауза. Значок набора то появляется, то исчезает с такой частотой, что у Джорджа голова идёт кругом. Если честно, сейчас у него от всего голова идёт кругом. Он смотрит на время — две минуты, Макс всё ещё печатает. Наверное, «Илиаду» сочиняет. От этой мысли Джордж глупо хихикает. Макс Ферстаппен: > просто приходи > если хочешь > разумеется Джордж гадает, умеет ли Макс вообще пользоваться клавиатурой. Джордж гадает, знает ли Макс, что не должен быть таким сговорчивым, так не принято. О, разумеется, знает.