Костяная бабочка по фамилии Мо

Хотя Сюэ Мэн страшно не хотел позорить учителя, он всё равно не сдержался и, оглядывая роскошный зал, с чувством выдал: — Ну нихрена себе! Возглас этот Чу Ваньнин встретил холодно и тут же осудил: — Не веди себя как дикарь. Послушный ученик тут же закрыл распахнутый рот руками и понурил голову, превращаясь из гордого павлина в кроткую перепёлочку, но его шокированный и любопытный взгляд всё равно не мог удержаться и уже спустя секунду снова забегал по богатому убранству зала. Аукционы Гуюэе — событие редкое и очень, очень ценное. Здесь можно было купить всё, от капель для успокоения духа до демонического оружия, и внутреннее убранство палат полностью соответствовало статусу этого события: многоэтажный павильон буквально слепил глаза всем пришедшим своими золотыми отделками. Если уж даже Сюэ Мэн не смог удержаться от восторга, то что же говорить о простых людях и мелких заклинателях, которые сидели на скамьях у платформы и жадно оглядывались? Чу Ваньнина, впрочем, такое расточительство не особо привлекало, так что распорядительница аукциона, милейший ребёнок с заколками в виде ласточек в двух пучках, поспешила утешить мрачного гостя и подлетела к ним легко и мягко, будто танцуя. — Господа Бессмертные, мы рады приветствовать вас! — сладко пропела она, приветственно складывая спрятанные за длинными широкими рукавами руки. — Хотели бы вы сохранить анонимность? — Не имеет значения, — равнодушно отозвался Чу Ваньнин. — Проводите нас в ложу Сышэн. — Как пожелаете. Чу Ваньнин уверенно пошёл за девочкой, время от времени подгоняя своего любопытного первого ученика, и всё же не мог собраться с мыслями. Странное предчувствие подтачивало его сердце, будто солёная вода отвесный камень, и он, как бы ни пытался, не мог себе этого объяснить. В глазах рябило от духовных камней, золота и удушающей духовной энергии, которую многие заклинатели, игнорируя правила приличия, не потрудились скрыть или хотя бы приглушить. Если в аукционе и было что-то не так, то Чу Ваньнин не смог бы этого определить, даже если бы сильно постарался. Говоря откровенно, он вообще не хотел ввязываться в это дело, и Сюэ Чжэнъюн это прекрасно знал. Но отправлять кого-то из других старейшин было чревато, да и Сюэ Мэн не смог бы с ними поехать, а он, едва услышав о легендарном аукционе, чуть хвостом от радости не завилял: — Ах, та роскошная пирушка в Гуюэе?! Учитель, умоляю, возьмите меня с собой! А вдруг там будет продаваться духовное оружие?! К несчастью, Сюэ Чжэнъюн слишком избаловал этого ребёнка, поэтому Чу Ваньнину пришлось отговариваться сразу от двух павлинов: постарше и помладше, но, как назло, им на помощь пришла ещё и Ван Чуцин, а ей Чу Ваньнин совершенно не мог отказать. — Старейшина Юйхэн, я искренне прошу прощения за беспокойство, но мне действительно нужны эти травы. Мой драгоценный супруг отправляется во дворец Тасюэ и не сможет побывать на аукционе, мне же… Не стоит показываться в землях Гуюэе. Мне правда неловко просить вас о таком… Кроткость и доброта этой женщины всегда вздымали в Чу Ваньнине волну сочувствия, так что, в конце концов, он всё же нехотя согласился, хоть и потом тысячу раз себя проклял за мягкотелость. Вот так и вышло, что теперь он усаживается в личной ложе и не перестаёт одёргивать своего невоспитанного ученика. Сюэ Мэн был в полном восторге: отбежав за кисейные занавеси, он опирался на красные лакированные перила, едва не перевешиваясь через них, и жадно разглядывал все эти богатства. Он не забывал комментировать увиденное: «Насколько же этот хмырь Цзян Си богат?!», «Вау, да тут вся сцена украшена духовными камнями!», «Учитель, ты только посмотри, там над платформой иллюзия феникса парит!», поэтому очень скоро Чу Ваньнин, тяжело вздохнув, махнул слуге рукой и потребовал чайник «сияющего лунного света» и пирожных. Много пирожных. Чу Ваньнин уже однажды бывал на этом аукционе и знал здешние правила, поэтому, как только ему принесли чай, он принялся неторопливо пить с прикрытыми глазами, не обращая внимание на первые лоты: в них в всё равно не было ничего стоящего, так, фокусы для молоденьких и избалованных наследников. К тому же, ему не нужно было выходить из ложи и смотреть на происходящее, потому что за него всё делал Сюэ Мэн. — Любовные пилюли? — возмущённо сокрушался он. — Какая гадость! Зачем это вообще надо?! — Наньгун Сы? А этот щёголь что здесь забыл? Почему сюда вообще пускают с животными?! — Учитель, а что такое «духовные иглы»? Чу Ваньнин тяжело вздохнул. — Это зачарованные иглы для акупунктуры. Хороши в стимуляции духовной энергии. — Ого, — восхищённо отозвался Сюэ Мэн. — Может, купить таких для матушки? — Сюэ Мэн, не отвлекайся. Мы пришли сюда за травами для твоей матери. Сюэ Мэн пригорюнился, но спорить не стал. Пилюли, камни, драгоценности, талисманы и заклинания — сокровища сменяли друг друга, вызывая с каждым разом всё больше и больше восторга у зрителей. Мало кто мог действительно позволить себе что-то купить из этих товаров, но многие из них пришли сюда не обогатиться, а поглазеть на неведомые чудеса, найденные учениками Гуюэе. Чу Ваньнин, пусть и неискушённый в сокровищах, всё же не испытывал к этому интерес. В их паре — вздорный первый ученик и суровый холодный учитель — он призван быть голосом разума для неразумного ребёнка и уберегать его от бед. Именно поэтому, едва услышав о редчайших целебных травах, вобравших в себя свет солнца и луны, он наконец отставил пиалу. Сюэ Мэн отчаянно пытался рассмотреть с высоты второго этажа хрупкие цветы в центре платформы, когда Чу Ваньнин его окликнул. — Вот, передай, — приказал Чу Ваньнин и отдал ему серебряную пластинку с ценой. — В смысле, просто бросить? — уточнил Сюэ Мэн. Забрав тонкий серебряный лист, он уже хотел вскинуть руку и отпустить его, но, стоило ему увидеть написанную цифру, невольно округлил глаза. — Как дорого! — Бросай уже, — чуть раздражённо приказал Чу Ваньнин. Среди покупателей было не очень много тех, кто занимается медициной, и большинство из них всё же хотело купить уже готовые лекарства: эликсиры, пилюли или порошки с чудодейственными эффектами. Сложные в обращении травы людей мало интересовали, поэтому распорядительница, сладко улыбаясь, взмахнула рукавами и объявила без особых возражений: — Цветок «солнца и луны» продан господам со второго этажа. Поздравляем с приобретением! Пока товар упаковывали и заключали в барьеры, чтобы не повредить ни корни, ни нежнейшие лепестки, Чу Ваньнин неторопливо начал собираться. Хотя Сюэ Мэн ужасно хотел остаться и посмотреть, что ещё этот выскочка Цзян Си выставил на продажу, слово Чу Ваньнина было непоколебимо. Они пришли за конкретным товаром и теперь им здесь делать было нечего, пора возвращаться домой. Его бледная изящная рука уже придержала тяжёлые занавеси, отделяющие ложу от коридора, когда распорядительница вдруг загадочно произнесла: — Уважаемые участники, мы рады вам представить последний лот на сегодняшнем аукционе. Всё, что было продано до этого, отличается высшим качеством и, несомненно, пригодится в ваших практиках, но этот товар воистину удивит вас. Сюэ Мэн, которого чуть ли не распирало от любопытства, как сумасшедший смотрел то на перила, то на спину Чу Ваньнина. И в конце концов беспомощно заскулил: — Учитель, пожалуйста… — Сюэ Мэн, зачем тебе это? Игрушек мало? — холодно отрезал Чу Ваньнин. Сюэ Мэн покраснел, но не отступился: — Ну всего одним глазком!.. «Крикливое дитя», — мрачно подумал про себя Чу Ваньнин, но всё же уступил. Даже если ему не был интересен товар, всё же он не мог бороться с искушением доесть пирожные: в следующий раз он сможет отведать таких в лучшем случае лет через десять. Так что, вздохнув, он всё же вернулся, а Сюэ Мэн, будто счастливая горная козочка, поскакал обратно к балкону. — Многие из вас наверняка помнят трагичные события в тереме Цзуйюй и тот страшный пожар, который унёс множество жизней. Нашим информаторам стало известно, что учинил пожар юный демон, который затем бросился в бега и скрывал своё имя. Долгие годы его не могли поймать даже лучшие охотники, но всё же он не смог ускользнуть от наших сетей. Чу Ваньнин и Сюэ Мэн лишились дара речи. — В смысле… живой демон? — побледнел юноша. Чу Ваньнин, невольно заинтересовавшись, подошёл к нему ближе, но на публике не показался. Он остановился ровно за кисейными занавесями, чтобы увидеть платформу, но не показать своего лица. Всё же он не хотел провоцировать общественный скандал, учитывая, что где-то на этажах за аукционом наблюдает Наньгун Сы. Тем временем платформа — огромный лотос с золотыми лепестками — дрогнула и пришла в движение. Его крупная сердцевина медленно опустилась вниз, образовав в центре зияющую дыру. Легким движением оттолкнувшись от пола, распорядительница элегантно опустилась носочками расшитых туфелек на один из лепестков лотоса. Рукава её взметнулись, и голосок продолжил: — Почтенные дамы и господа, мы объявляем наш последний лот: прекрасную костяную бабочку! По всему залу пронесся ропот и удивлённые возгласы. Толпы людей загудели, заволновались, наперебой спрашивая друг у друга: «Мне не послышалось?!», «Прекрасная костяная бабочка? Настоящая?!», «Гуюэе и впрямь себя превзошли!!!» Пока они галдели и шумели, оба заклинателя на втором этаже — учитель и ученик — онемели и в ужасе наблюдали за тем, как платформа поднимается. Они не могли поверить своим ушам, им нужно было убедиться в происходящем каждым своим чувством. Первой миру показалась крепкая, согнутая в земном поклоне спина. Смуглая, отливающая в тёплом свете бронзовым оттенком кожа прятала под собой могучие напряжённые мышцы. Даже склонённая, спина этого человека выдавала в нём воистину сильного и крупного воина. Следом заклинатели увидели его низко опущенную голову. Чёрные волосы были растрёпаны, будто у волчонка, и скрывали верхнюю половину лица. Нижняя же скалилась в опаске, его заострённые клычки подрагивали от той силы, с которой человек их сжимал. — Небеса, да за что же с ним так? — ужаснулся побледневший Сюэ Мэн, оттолкнувшись от перил. — Его же как дикого зверя скрутили! Чу Ваньнин не мог найти в себе сил ни чтобы подтвердить это, ни чтобы опровергнуть. Мужчину на платформе действительно связали цепями, вытянув его руки и сломав в них любую силу. Несчастный брыкался и рычал, но его тело было слишком слабым от наркотика и духовных цепей, перебивших ему каждую кость в теле. Очарованные мужчиной, заклинатели зашептались. Особенно взволновались богатые женщины, у которых жадно заблестели густо накрашенные глаза. Хотя лица пленного не было видно, никто не сомневался, что красота этой бабочки поразит их всех. Никому не нужно было лишних пояснений, все и так знали, что из себя представляет прекрасная костяная бабочка. Хотя тело его склонили и опутали толстыми цепями, хотя разумного в нём было ещё меньше, чем животного, только дурак бы не понял, насколько этот юноша красив. Мужество и сила проступали в каждой черте этого демона, делая его даже в плену самым прекрасным созданием, которое каждому сидящему здесь довелось увидеть. Искренне довольная реакцией, маленькая распорядительница взмахнула рукавами и отдала знак, по которому цепи, выламывая и без того ослабшее тело, вдруг поднялись и заставили пленника встать на крепкие колени. — Обратите внимание, почтенные господа, — сладко улыбнулась девочка, перепрыгивая с лепестка на лепесток и кружа вокруг этого дикого зверя. — Молодая костяная бабочка в самом расцвете сил! Его тело послужит любым вашим прихотям. Когда цепи натянулись и распяли несчастного, в зале эхом пронеслись восторженные вздохи. Стало ясно, что мужчина почти полностью обнажён — его мускулистая грудь блестела от пота, градом катящегося с него от бесполезных попыток выбраться, а под золотистой кожей на крепких бёдрах перекатывались мышцы от напряжения. Каждая часть тела этого демона будто была вылеплена по какому-то божественному указу, и потому не осталось никого, кто смог бы оспорить его красоту: на него исходили слюнями все, от юных неопытных девиц до сальных стариков, покрасневших под своими жиденькими бородами. Единственной одеждой, которую можно было разглядеть на пленнике, стал лишь кусок чёрной полупрозрачной ткани, небрежно окутанной вокруг мощной талии. Этот отрез едва прикрывал срамные места, но из-за того, как всё тело демонстрировали покупателям, он выглядел скорее как насмешка, чем как серьёзная мера предосторожности. — Учитель… — в ужасе отшатнулся Сюэ Мэн. — Да что же это?.. — ... Чу Ваньнин и сам не нашёлся с ответом. Его подташнивало от того, с каким пренебрежением толпа людей рассматривает сломленное тело перед собой. Но после того, как он услышал тоненький возглас какой-то ужасно смущённой заклинательницы внизу, желчь чуть не хлынула из его горла: — Госпожа распорядительница, а вы не знаете, девственник ли он? Тут же послышались смешки людей, подтрунивающих над таким пошлым вопросом. — Девица, зачем тебе девственник? Опытные гораздо лучше. Бедняжка раскраснелась до корней волос, но всё равно слабо возразила: — Ну как же… Если он не порченный, то и цена будет выше! Услышав это со второго этажа, Сюэ Мэн уже начал распаляться: — Что за идиотка! Какая нахрен разница в… Но прежде, чем его гнев обрушился жидким огнём на головы этих подлых людей, перед его лицом взмахнул белый рукав Чу Ваньнина. Учитель наконец показался из тени, предварительно набросив на голову белый капюшон своего дорожного плаща. Лишние глаза ему ни к чему, особенно когда он решит сотворить задуманное. А тем временем госпожа распорядительница хихикнула, спрятав личико в длинных широких рукавах. — Ах, господа, к сожалению, эта костяная бабочка — мужчина. Мы не можем определить его девственность. Но, как вы знаете, телесные жидкости костяных бабочек являются отличными основами для зелий, и мы с уверенностью можем заявить, что семя этого демона очень чистое и мощное. Даже если он не девственник, это никак не отразится на его способностях. В конце концов, этот юноша в самом расцвете своих сил… Но не успела распорядительница договорить, как откуда-то сверху вспорхнул серебряный тонкий лист. Зрители загудели, желая послушать больше пикантных подробностей, но спорить с богатеями не могли, а потому лишь насупленно принялись наблюдать, как распорядительница осторожно берёт лист. — Итак… стартовая цена — тридцать миллионов золотых! Ну же, господа… Заклинатели загудели от недовольства. За тридцать миллионов можно было купить себе дворец на острове бессмертных! Тут, словно им в насмешку, с третьего этажа взвился ещё один лист. — Ах, тридцать пять миллионов! — гордо возвестила девочка. — Кто больше? Сюэ Мэн в ужасе бросил взгляд на вышедшего на свой балкон Наньгун Сы. Лицо у него было мрачнее тучи, а подле него стоял незнакомый Сюэ Мэну юноша элегантной и красивой внешности. Хотя незнакомец был спокоен, Сюэ Мэн заметил, как он впился взглядом в распятое на платформе тело. Это они решили выкупить демона! — Учитель!.. — беспомощно позвал Сюэ Мэн. Он прекрасно понимал, во сколько им обойдётся этот демон, но всё же не мог так просто наблюдать за тем, как вздорный характером Наньгун Сы забирает чужую жизнь. — Мы должны что-то сделать!.. Говорят, этот Наньгун натаскивает своих демонических волков на живых людей, они же растерзают его! Но прежде, чем Сюэ Мэн схватился за белый рукав, он увидел, как тонкая вспышка золота сверкнула в ладони Чу Ваньнина. — У-Учитель?.. — Сюэ Мэн глупо похлопал глазами. Чу Ваньнин тихо вздохнул и вернулся в комнату. Голова у него нещадно болела, а после того, как распорядительница вслух объявила цену, только что упавшую в её руки, — целых пятьдесят миллионов — он и вовсе подумал, что сейчас рухнет в обморок. Налив себе чай, Чу Ваньнин скинул капюшон и залпом осушил пиалу. Сюэ Мэн вокруг него то бледнел, то зеленел, то синел, не понимая, что ему чувствовать. Он, конечно, убалтывал учителя, но он же не подумал, что тот и впрямь решится отдать целых пятьдесят миллионов за эту бабочку! Да на эти деньги можно не просто дворец, а целый город возвести! — Разве у нас есть столько? — беспомощно схватился за перила Сюэ Мэн. — У меня есть кое-какие сбережения. Не переживай, на пике Сышэн это не отразится. Сюэ Мэн нервно хихикнул, а затем вскрикнул, как перепуганный птенец — тяжёлые занавеси, служившие дверями в ложу, распахнулись. Чтобы не смущать почтенных господ, эту демоническую бабочку, ростом превышающую даже стражников, всё-таки укутали в тонкую ткань, которая плотно облегала нагое мускулистое тело. Он был всё так же связан, и тяжёлые духовные цепи медленно волочились за ним. Стоило Чу Ваньнину увидеть его, и он почувствовал, как земля ушла из-под ног. Вблизи этот мужчина выглядел в сотню, если не в тысячу раз красивее, и оттого сердце Чу Ваньнина так ужасно затяжелело. Ступни, шея и запястья были истерты в кровавые ссадины, как бы ни пытались их спрятать за ароматной пудрой. Никто, никакое живое существо не заслуживало такого чудовищного обращения. Вопреки правилам безопасности, отдаленно различая перепуганные возгласы своего шумного ученика, Чу Ваньнин уверенно шагнул к демону. — Господин бессмертный, осторожнее, — стража сильнее стянула цепи. — Хоть он и под наркотиком, но все ещё опасен. Ответом им служил ледяной взгляд, способный заткнуть любого, от простолюдина до божества. — Я по-вашему кто, девица в беде? — снисходительно отрезал Чу Ваньнин и взмахнул рукавом. — Снимите цепи. — Но… — Живо, — с нажимом произнес Чу Ваньнин, внимательно наблюдая, чтобы стража как можно осторожнее обращалась с раненным. — А теперь пойдите прочь. Дальше я сам разберусь. Чу Ваньнин не любил вести себя так грубо с простыми людьми, но в эту самую секунду в нем все будто кипело от гнева и досады. Гуюэе в принципе славились очень размытыми рамками морали и добродетели, но продавать живое существо как какую-то дорогую безделушку?! Когда они остались одни, Чу Ваньнин ненадолго расслабил плечи, но все ещё стоял перед демоном. Стража была права, никто не знал, что за характер у костяной бабочки и не бросится ли она на них, разглядев новую угрозу. За себя Чу Ваньнин не боялся, но на попечении у него всё ещё был его глупый и вспыльчивый ученик. Трезво все рассудив, Чу Ваньнин внимательно посмотрел в склоненное лицо демона. — Ты понимаешь меня? — спокойно спросил Чу Ваньнин. — Учитель, будьте осторожны, мы не знаем, чего от него ждать… — взволнованный Сюэ Мэн положил руку на серебряный эфес своей сабли и напрягся. Одно из колец, которые ему подарил отец, тихонько звякнуло от резкого движения, и этот тонкий серебряный звук наконец привлек внимание демона. Он медленно поднял косматую голову. Его тёмные, чуть искрящиеся фиолетовым глаза зловеще уставились на мальчишку за спиной его спасителя, и лишь тогда мягкий свет упал на его лицо. Чу Ваньнину перехватило дыхание. Если телом мужчина был просто прекрасен, то лицо его обладало воистину неописуемой, мужественной красотой. В ней, конечно, было и что-то лукавое, но это лукавство лишь сильнее оттеняло его молодость и непокорный нрав. Не мигая, демон потерял к мальчишке всякий интерес и наконец перевел глаза на того, кто посмел бросить ему вызов. На стройного мужчину в белых одеяниях. И во взгляде его не было ни заискивания, ни кроткости — лишь жадность и нахальное любопытство. От такого взгляда лицо Чу Ваньнина вдруг запекло, но всё же он, собрав все свои силы, постарался сохранить невозмутимость. — Как тебя зовут? — осторожно спросил Чу Ваньнин. Чуть подумав, он добавил: — Не переживай, тебя здесь никто не обидит. — М? Низкий хриплый голос раскатом пронесся по залу, и Чу Ваньнин почувствовал, как у него волосы на загривке встали дыбом. Этот голос рокотал будто из самого нутра, оглушая Чу Ваньнина со всех сторон. А затем демон вдруг расправил плечи и выразительно скользнул взглядом от лица незнакомца до колен и обратно. Так обычно смотрит зверь на свою добычу, и Чу Ваньнин не мог наверняка сказать, что все внутри него не перемешалось от этих жадных темных глаз. Будто это не он купил раба, а его оценивали прямо сейчас. Наконец, демон очаровательно улыбнулся. Тёплый свет растёкся по его изящным губам и скопился в двух очаровательных ямочках на щеках, придающих его лицу нечто невинное и одновременно игривое. — Благодетель, а ты не боишься, что тебя обижу я? Чу Ваньнин чуть не задохнулся от возмущения. То, каким сладким и вместе с тем угрожающим голосом демон произнёс эти слова, заставило жар внутри Чу Ваньнина подняться где-то в чреве и вздыбиться волной, грозящей раздавить ему рёбра. Ошарашенный такой наглостью, он опасно прищурил глаза, и спустя мгновение в них отразился полупрозрачный золотистый свет. Божественное сияние зародилось в руках Чу Ваньнина. — А-а, так и знал, что ты бессмертный, — оскалился демон. — Давай, бей. Последняя фраза, выплюнутая демоном, на удивление отрезвляюще подействовала на Чу Ваньнина. Он моргнул, и гнев отхлынул от его оледеневшего лица. В отличие от Сюэ Мэна, что уже грязно ругался за его спиной, Чу Ваньнин вдруг увидел, что в этих тёмно-фиолетовых глазах напротив было, конечно, много наглости, хамства и заносчивости, но на дне точно так же мерцал и страх. Он был напуган и не знал, чего ждать от бессмертных господ. Дразниться и провоцировать, навлекая на себя беду, было его естественной реакцией, предсказуемой. После неё шли побои и наказания — то, что принесло ему человечество. И как только Чу Ваньнин это понял, он прикрыл раскосые глаза и глубоко вздохнул. Когда его ресницы разомкнулись, его глаза приобрели всё тот же светло-карий оттенок, не подсвеченный изнутри духовной силой. — Отвечать вопросом на вопрос неприлично, — холодно фыркнул Чу Ваньнин, чем озадачил и демона, и Сюэ Мэна. — Ты настолько глуп, что не можешь сформулировать ответ? — А?.. — Раз уж не говоришь своего имени, буду считать, что его нет, — гордо задрал нос Чу Ваньнин. — Глава Сюэ даст его тебе, когда примет в клан. Озадаченный демон замер на месте, удивлённо наблюдая, как Чу Ваньнин вновь набрасывает на себя белый капюшон и зовёт слугу, чтобы тот дал пленнику нормальную мужскую одежду. Более Чу Ваньнин не обращал на демоническое отродье внимание, только лишь командовал и отдавал приказы своему громкому ученику. Лишь когда он гордо прошёл мимо, демон почувствовал его умиротворяющий запах. Этот заклинатель пах чем-то цветочным и нежным, будто… яблоня? Ведомый этим ароматом, он в конце концов мурлыкнул: — Благодетель, у меня есть имя, — очаровательно улыбнулся он. — Фамилия — Мо. Мо Жань. Замерший на пороге Чу Ваньнин очень, очень хотел обернуться. Его рука, застывшая на пологе, на мгновение стиснула дорогую ткань, но всё же он не обернулся. Лишь слегка показал свой точёный профиль и холодно ответил: — Вот и хорошо. Меня зовут образцовый наставник Чу, а он — мой первый ученик, Сюэ Цзымин. Мы приведём тебя на Пик Сышэн, чтобы уладить формальности, а затем отпустим тебя на волю. — Обращайся к нему как положено, а не то шкуру спущу! — пригрозил Сюэ Мэн. Так, разъяснив правила, Чу Ваньнин наконец откинул полог и отправился вперёд. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал, что в его спину устремлён всё тот же жадный и хищный демонический взгляд. Несмотря на первое впечатление, Мо Жань в пути оказался очень толковым компаньоном. Неприятностей своим хозяевам он не чинил, на конфликты не нарывался, в еде привередничал лишь для вида — «кто же так погано готовит свинину? Я бы приготовил в разы лучше». Правда, его мощная фигура очень выделялась на фоне стройного Чу Ваньнина или роскошно одетого Сюэ Цзымина, но, в конце концов, не полно ли в мире странностей и без них? Как оказалось, Мо Жань отлично разбирался в лошадях. И на одной из почтовых станций, когда пришло время менять коней, он с огромным удовольствием побеседовал с хозяином о прекрасной тройке гнедых жеребцов, которых им любезно согласились предоставить. Пока Чу Ваньнин наслаждался чаем в тени и тишине, а Сюэ Мэн хлопотал об оплате, Мо Жань мирно поглаживал одного из жеребцов по мощной шее и всё-таки спросил: — Благодетель, ты же заклинатель? Почему не летишь на мече? Чу Ваньнин уже сильно устал с дороги, давно нормально не спал и на беседу был не настроен, поэтому только скучающе отодвинул чаинки крышечкой фарфоровой гайвани. — На лошадях удобнее, — коротко ответил он, всеми силами делая вид, что ему интересен чайный узор. — К тому же, с нами ты, а у тебя нет духовного оружия. — Ты так в этом уверен, благодетель? Чу Ваньнин опасливо бросил в него взгляд острый, как кинжал. — На что ты намекаешь? Мо Жань лишь загадочно улыбнулся и встрепенулся плечами, будто сбрасывая с себя пробежавшие по шее мурашки. Когда они добрались до пика Сышэн, глава уже получил письмо Чу Ваньнина с краткими новостями. Разглагольствовать Чу Ваньнин не любил, поэтому в записке изящным почерком вывел краткое и ёмкое: «Уважаемый глава, я купил цветы «солнца и луны» для госпожи Ван. Кроме того, по некоторым причинам к нам с Сюэ Цзымином присоединился ещё один юноша. Прошу подготовить документы для того, чтобы дать ему как прекрасной костяной бабочке вольную». Когда Сюэ Чжэнъюн прочитал это, вино вдруг пошло у него носом и он отчаянно закашлялся. Обмахивая его своим круглым простеньким веером, госпожа Ван тяжело вздохнула, явно догадываясь, откуда эта история берёт начало. Слух о том, что на пик прибудет прекрасная костяная бабочка, будто пожар охватил весь Пик Сышэн всего за несколько часов. Чу Ваньнин, конечно, надеялся, что их выйдет встречать только глава да пара старейшин, однако… — Вау! — расхохотался Сюэ Мэн, победно вскинув руку толпе учеников в светло-синих одеяниях. — Да-да, ваш молодой господин вернулся! Совершенно ошарашенный таким вниманием, Чу Ваньнин вдруг почувствовал, как его голова раскалывается от боли. Перед ними кипело целое море любопытных учеников, которых даже не отпугнул смертоносный характер старейшины Юйхэна. В конце концов, не сможет же он побить абсолютно всех?! А на драгоценную бабочку всякому охота посмотреть! Вон он, возвышается позади него, очаровательно улыбаясь из-под тёмного капюшона. Когда Чу Ваньнин наградил Сюэ Чжэнъюна в толпе испепеляющим взглядом, тот лишь виновато пожал плечами, мол «я не при делах, оно само». Когда же они наконец остались одни, закрывшись в зале Даньсинь, Чу Ваньнин сдержанно начал: — Уважаемый глава, эту костяную бабочку зовут Мо Жань. Я выкупил его на… Но его бесцеремонно перебил взмах скандального веера с надписью «Сюэ прекрасен». Увидев это, а потом и разглядев обратную сторону надписи, Мо Жань не сдержался и прыснул со смеху, чем заслужил убийственный взгляд от Чу Ваньнина и одобрительный от Сюэ Чжэнъюна. — Брось, Юйхэн. Себя не жалеешь, так хоть детей пожалей. Чу Ваньнин недоуменно склонил голову, как кошка, увидевшая неизвестное насекомое. — Глава? — Вы же только что с дороги! — прогрохотал Сюэ Чжэнъюн и окинул любопытным взглядом послушно стоящего в центре Мо Жаня. — Голодный небось? — Съел бы целую корову, — честно улыбнулся Мо Жань. На том и порешили. Чу Ваньнин отправился готовить отчёт, Сюэ Мэн наведался к матушке, а Мо Жаня принялись сытно кормить, отмывать от дорожной пыли и знакомить с местными порядками. Хотя он и был демоном, всё же очаровательное личико многих пленило, а уживчивый и весёлый нрав совсем скоро сделали его главной звездой пика. К нему отнеслись с сочувствием и любопытством, но, во всяком случае, как к живому человеку, а не как к проклятому демону. Время от времени они с Чу Ваньнином пересекались и всякий раз надолго задерживали взгляд друг на друге. Один любовался тем, как расцветает юность и сила другого; второй же с каждым днём распалялся всё большим желанием и страстью. Никто из них друг к другу не подходил, поэтому Мо Жань относился к этим переглядкам как к своеобразной игре в кошки-мышки. Вот только ничто не тешило его звериное охотничье нутро сильнее, чем подобные игры. Заметив, как Мо Жань в очередной раз глазеет из окна на старейшину Юйхэна, прогуливающегося по мосту Найхэ под ярким красным зонтиком, ученики не сдержались и толкнули его под рёбра. — Ох и не завидую я тебе, братец Мо! — сочувственно смеялись они. — Даже не знаю, что хуже, попасть в плен Гуюэе или быть спасённым старейшиной Юйхэном. — М? — Мо Жань любопытно подпёр щёку кулаком, не отводя взгляд от стройной белой фигуры на мосту. — Почему? Мне кажется, он очень красивый. — Красивый-то красивый, — вздыхал рядом ученик, пытающийся уже час прочитать страницу в своей книжке. — Но характер у него — жуть. Тебя, конечно, мало зацепило, но поверь, старейшину Юйхэна не выносят даже другие наставники. За всё время у него был только один ученик, да и тот — наш молодой господин. Говорят, он учил кого-то из Жуфэна и Гуюэе, но так ни с кем из них и не ужился. — Разве у него плохой характер? — фыркнул Мо Жань. — Он ведь спас меня. Как я могу говорить, что у моего благодетеля плохой характер, если я жив лишь благодаря ему? — Братец Мо, ты же сам видишь, какие у нас здесь ученики. Любой бы из нас тебя спас, иначе навлёк бы на пик Сышэн позор. Мо Жань на это выразительно промолчал. Сейчас, наблюдая из окна библиотеки за этой стройной фигурой, одиноко плывущей в поднявшемся на мосту тумане, он не думал о том, насколько скверен характер старейшины Юйхэна и скольких учеников он побил. Безусловно, на пике Сышэн его приняли как равного, о нём заботились и хлопотали как над обычным человеком. Но многие ли из этих людей не побоялись бы выкупить его с того страшного места? А выкупив, многие ли смогли сдержать себя в руках, чтобы не пробить ему шею ради крови или не оседлать, высасывая из него все жизненные и духовные соки? Нет, Чу Ваньнин определённо не так плох, как о нём говорят. Если бы он действительно был так ужасен и жесток, то сердце Мо Жаня не сводило бы от тоски из-за того, какой одинокой и покинутой выглядит эта стройная фигурка на мосту. Когда раны Мо Жаня затянулись, а лицу вернулся здоровый румянец, пришло время обсудить его дальнейшую судьбу. Глава Сюэ чувствовал себя очень тягостно: за это недолгое время ему казалось, что Мо Жань для него стал как родной ребёнок. Он был не намного старше Сюэ Мэна и крепко с ним подружился, хоть и состояла их дружба только из подколок и шутливых ссор. Если бы была его воля, Сюэ Чжэнъюн и вовсе взял бы мальчишку себе в ученики, чтобы научить защищаться и больше никогда не попадать в такие передряги, как аукцион. Но, конечно, он не мог решать за юношу, и потому, подойдя к призванному в зал Даньсинь Мо Жаню поближе, он панибратски похлопал его по мощной спине и с некоторой грустью сказал: — Жань-эр, мы встретились с тобой при весьма грустных обстоятельствах, и мне правда жаль, что с тобой так поступили. Наверняка ты людей теперь терпеть не можешь... Но всё же я хотел бы тебе показать, что не все из нас такие же беспринципные богохульники, как те, которые тебя схватили. Вернувшись к своему столу, Сюэ Чжэнъюн взял в руки сложенную в три оборота табличку, перевязанную тёмно-синей лентой. — Когда Юйхэн написал о тебе, он сразу же потребовал, чтобы я дал тебе вольную. Конечно, я бы хотел, чтобы ты остался: тебе здесь было бы безопаснее и спокойнее, но… решай сам. Мо Жань смущённо принял табличку обеими руками и с некоторой тревогой посмотрел на Сюэ Чжэнъюна. — Конечно, мы дадим тебе денег и оружие, — пояснил он. — Не бойся, не выгоним же мы тебя на улицу без гроша за душой. — Глава Сюэ… — Мо Жань угрюмо понурил голову. — Мне здесь так хорошо… неужели я и впрямь не могу как-нибудь здесь остаться? Хотя бы прислугой? Если что Мо Жань и умел делать, так это притворяться невинным и жалким щеночком. Вкупе с желанием Сюэ Чжэнъюна оставить демона на пике и лишний раз не подвергать никого опасности, это в конце концов превратилось в радостный хохот главы: — Ха-ха, что за глупости! Конечно, ты можешь остаться! Станешь учеником, нарастишь знания и духовную силу. Кому бы ты хотел поклониться как учителю? — Старейшине Юйхэну, — сладко улыбнулся Мо Жань. Заметив, как Сюэ Чжэнъюн немного нервно вспотел и усмехнулся, он захотел оправдаться. — Глава, каждый ваш старейшина — образец таланта и морали. Но всё же наставнику Юйхэну я задолжал целую жизнь, было бы неправильно, не поклонись я ему. — Жань-эр, дело, конечно, твоё, но ты же знаешь, что Юйхэн с тебя ничего не требует и долгом это не считает? — Знаю, глава. Когда я спросил у него, как я могу вернуть должок, он почему-то покраснел и сказал, чтобы я убирался и больше на глаза ему не попадался. — … Упёртость Мо Жаня в сочетании с его жалобным взглядом в итоге возымели нужный эффект: глава сдался. Хоть и не сказал прямо, но, подписывая письмо, он всеми мыслимыми и немыслимыми способами пытался намекнуть, что Мо Жань совершает ошибку по неопытности и глупости, но тот был преисполнен слепого обожания и ничуть проблем не страшился. Правда когда из Павильона Алого Лотоса пришёл ответ, Сюэ Чжэнъюн всё же нервно улыбнулся. — Жань-эр, не принимай близко к сердцу, но Юйхэн отказался. Дело правда не в тебе, не переживай. Но Мо Жань и не переживал. Он лишь любопытно взглянул на маленький цветок яблони, кружащийся над ладонью Сюэ Чжэнъюна, и спросил, где всё-таки находится жилище старейшины Юйхэна. Он бы хотел… поговорить с ним в более приватной обстановке. Для Сюэ Чжэнъюна это был чудовищный выбор. С одной стороны, он должен был предупредить о том, что не просто так дом Юйхэна называется «Ад Алого Лотоса» и что редкие счастливчики возвращаются оттуда без переломанных костей; с другой же, если подумать, этот ребёнок был настолько упёртым и наглым, что, не получи он нужного, поставил бы ультиматум: или он учится у своего благодетеля, или уходит в добровольное изгнание. Вот почему, мысленно похоронив беднягу, Сюэ Чжэнъюн всё же вздохнул и указал сложенным веером в нужном направлении. Старейшина Юйхэн не любил суету и беспорядки, поэтому его дом находился в уединении и прятался за густым бамбуковым лесом. Ступая по начинающей зарастать тропинке, Мо Жань любопытно оглядывался вокруг и невольно подумал о том, что живущий здесь человек действительно очень одинок. На мгновение Мо Жань скосил взгляд на небольшую корзинку с едой, которую он сам приготовил на кухне Мэнпо, и со вздохом понял, что нужно было попросить кого-нибудь прочитать оберегающее заклинание. Дом Юйхэна был так далёк, что наверняка вся еда остынет к тому моменту, когда Мо Жань отыщет хозяина. Уловка с едой на его взгляд была гениальной. Даже самые строптивые люди в его жизни неизменно смягчались, стоило им попробовать с душой приготовленную еду, а тем более приготовленную талантливыми руками Мо Жаня. К тому же, тихонько наблюдая за этой одинокой белой тенью, Мо Жань неплохо выучил все его вкусы: острое он не ел, горькое не любил, зато налегал на кисло-сладкое и с удовольствием хрустел правильно приготовленными овощами. Когда Мо Жань впервые увидел его, ещё тогда, в Палате Сюаньюань, он был твёрдо убеждён, что Чу Ваньнин относится к тем же заносчивым, жестоким и бездушным заклинателям, от которых Мо Жань так отчаянно отбивался. Взгляд его резал острее ножа, а от каждого слова сквозило холодом, но именно этот человек решился выкупить его за баснословную кучу денег и даже не потребовал ничего взамен. Сперва Мо Жань думал, что это просто тщательно выстроенный образ. Не может быть таких бескорыстных людей. Мо Жань стоил ему целое состояние, принадлежал роду демонических бабочек и с лёгкостью своей плотью смог бы поставить его на одну ступень с бессмертным небожителем по уровню духовной силы, и всё же Чу Ваньнин даже ни разу с ним после этого не поговорил. Для него будто было в порядке вещей выкупать прекрасных демонов и отпускать их на волю, пустяки, не стоящие внимания. Но со временем стало заметно, что всё же даже этот честный и добрый человек не так уж не невинен. Мо Жань знал, он чувствовал, как Чу Ваньнин смотрит на него. За маской холода скрывается сочувствие, а за сочувствием — что-то тёмное, жадное и греховное. То, как Чу Ваньнин злился, когда замечал Мо Жаня с грудью нараспашку во время работы, или как он отказывался принимать с ним купальни, уходя на несколько дней в затворничество в свой павильон, всё это дало Мо Жаню понять, что всё же Чу Ваньнин что-то к нему испытывает. Но, памятуя о его рабском происхождении и достаточно его уважая, он хранил эти чувства глубоко внутри себя и не позволял им просочиться и обидеть слишком наблюдательного Мо Жаня. Сам Мо Жань пока не разобрался, чего во взгляде Чу Ваньнина больше — любви или ненависти — и был полон решимости в этом разобраться. К тому же, стоило ему выйти из густого шелестящего леса, и его взору предстало зрелище совершенно удивительное и радостное. Погружённый в багровую дымку от маленьких стрекоз, наводный павильон сиял в лучах закатного солнца всеми оттенками красного и изумрудного. Растекаясь золотистой рябью вокруг прекрасных алых лотосов, свет мягко баюкал это одинокое и спокойное пристанище. Вечно цветущие лотосы безбрежно покачивались на воде, изредка подрагивая от того, что в их бутоны запрыгивали шумные квакающие лягушки. А посреди этого великолепия стоял задумчивый мужчина в белых одеяниях. Овеянный всё такой же тишиной, стрекочущей от голосков цикад и кваканья лягушек, он рассеянно наблюдал за чем-то в воде, кажется, за рыбами. Будто бы пытался понять, комфортно ли им в прохладной воде. Молчаливая белая тень Чу Ваньнина покачивалась на тёмной глади. Иногда рыбки задевали своими пышными хвостами воду, и по отражению шла лёгкая рябь. Когда одна из самых прытких вновь побеспокоила водное зеркало, фигура на нем на мгновение совсем заколебалась и развеялась, а как только блестящие воды успокоились — рядом с белой фигурой появилась вторая, одетая в простые ученические одежды. Чу Ваньнин удивленно поднял голову и взглянул на Мо Жаня. — Что ты здесь делаешь? Когда Чу Ваньнин не злился, его голос был удивительно тихим и спокойным. Мо Жань слушал бы этот голос всю свою жизнь, но пока что он вынужден только застенчиво склонить голову и улыбнуться самой очаровательной из своих улыбок: — Благодетель, глава Сюэ сказал, что вы отказали мне в наставничестве. То тихое и мирное, что было в лице Чу Ваньнина, в ту же секунду покрылось тонкой наледью. — Я не собираюсь менять решение, — гордо и холодно ответил Чу Ваньнин. — Если ты пришёл поговорить об этом, то убирайся и не трать моё время. — Наставник, как же так? — заскулил Мо Жань, поджав хвост. — Разве я вас как-то обидел? В тот момент на лице Чу Ваньнина затрепетало уж слишком много эмоций. Едва сдержавшись от возмущения, он всё же ответил: — Нет, не обидел. Но в ученики я тебя не возьму. — Почему? — Ты ещё спрашиваешь? — изумился Чу Ваньнин. — А сам как думаешь? — Мм… Мо Жань улыбнулся шире и прищурил глаза. Мгновением раньше его улыбку можно было расценить как виноватую и кроткую, но сейчас, озарённая красным закатом, она скорее напоминала игривый, вызывающий оскал. — Сказать, что я думаю? — мурлыкнул Мо Жань и шагнул ближе к учителю. Тот покосился на него со странным выражением лица, но почему-то стерпел, посчитав, что Мо Жань просто недостаточно воспитан. — Я думаю, что ты избегаешь меня. Задохнувшись от возмущения, Чу Ваньнин шагнул назад. Мо Жань нависал над ним тёмной скалой, нарушая всякие правила приличия, ещё и обратился к нему так фривольно… — Как ты со мной разговариваешь? — холодно прошипел Чу Ваньнин. — Даже если я не твой учитель, я всё ещё старейшина этой школы. Он вскинул свой острый взгляд и замер. Там, где Чу Ваньнин отступил на шаг, Мо Жань уже сделал к нему два поменьше. — Благодетель, вы же сами задали вопрос, — насмешливо прищурился Мо Жань, глядя сверху вниз. — Я всего лишь говорю правду. Снова шаг назад. И два ему навстречу. — Это не правда, а грубость и нахальство. Совершенно никакого воспитания! Два шага назад. Три — следом. — Не спорю, — улыбнулся Мо Жань, загоняя добычу. — Но ведь ты купил меня как собаку, вот я и веду себя как собака. Шаг — Бах! Чу Ваньнин болезненно зажмурился, когда затылок стукнулся о дерево. Твердая кора тут же впилась в напряжённую спину, заставив стиснуть зубы. Однако если уж выбирать между острой корой и раскалённым телом, нависающим над ним, Чу Ваньнин бы определенно выбрал первое. Мо Жань прижался к нему, как не прижимается супруга к своему возлюбленному. Не касаясь возмущённого Чу Ваньнина прямо, он обдавал его жаром своего тела, красоту которого не могли спрятать простенькие одеяния; он окутывал его густым, теплым запахом дыма и муки — ещё не выветрился с кухни. А в конце концов, он как-то незаметно заполнил собою абсолютно все пространство вокруг, заключая учителя в горячую клетку. — Что ты себе позволяешь?.. — Чу Ваньнин так страшно разозлился и смутился, что жар, едва сдерживаемый в его груди, уже вовсю клокотал в шее и даже покрасневших ушах. — Прочь отсюда! Но даже если бы в глазах Мо Жаня сейчас и было что-то кроме бесконечного, мучительного голода, он бы никогда не отстранился. Даже если бы первозданное море вдруг начало топить материки и государства, если бы небеса раскололись и поменялись местами с преисподней — ни за что Мо Жань бы не отстранился. Сейчас, нависая над Чу Ваньнином и прижимая растерянного и злобного мужчину к дереву, он понимал, что шансов у него не так много. Вполне возможно, что он вообще не выживет после этой встречи. И всё же за все эти месяцы он накопил в своем сердце так много этих случайных взглядов, слухов и знаний о Чу Ваньнине, что он просто не мог в конце концов не склониться, опалив покрасневшую шею своим горячим дыханием, и не сказать так, чтобы губы запорхали совсем рядом с кожей: — Но, благодетель… Разве вы действительно хотите прогнать меня? Тихое рокотание шло прямо из его груди и щекотало чужую шею. Это была опасная игра, волнительная — стоило всего раз оступиться, и Чу Ваньнин рассвирепеет, призовёт своё духовное оружие, но пока… — Я же вижу, — нашептывал Мо Жань, скользя дыханием выше, по линии челюсти и к самому порозовевшему ушку. — Благодетель, ты избегаешь меня с тех самых пор, как привёл на Сышэн. Но я вижу, благодетель, я вижу каждый твой взгляд, который ты бросаешь издалека. Я знаю, что ты спрашивал о моём здоровье. Тебе ведь не всё равно, правда? — Мо Жань… Внезапно ослабевший, Чу Ваньнин упрямо отвернулся от него и зажмурился. Нужно ещё немного. — Ну же, благодетель. Почему ты не хочешь признаться, что я тебе немного интересен? — мурлыкнул Мо Жань ему в ушко. — Это ведь взаимно… Я тоже не могу отвести от тебя взгляд. — Глупости… — сдавленно прохрипел Чу Ваньнин. — Мо Жань, ты не обязан… Мо Жань моргнул. Не обязан? Не обязан что? Он удивлённо отстранился и посмотрел на Чу Ваньнина, но тут же почувствовал, что это стало роковой ошибкой: вид растрепанного, покрасневшего Юйхэна, пытающегося отвернуться и спрятаться от сладких прикосновений, пронзил Мо Жаня от затылка до самого естества. Но кроме смущения Мо Жань заметил на чужом прекрасном лице и кое-что ещё. Чу Ваньнин, разумеется, нуждался в ласках не меньше самого Мо Жаня, но если Мо Жань в этом признавался открыто, то вот Чу Ваньнин почему-то ушел в отрицание. А ещё и эта фраза — «ты не обязан» — явно звучала уж слишком надуманно и неправильно. Эту фразу мог бы произнести кто угодно, но не этот грозный и ослепительно красивый мужчина. — Благодетель? — удивлённо переспросил Мо Жань. — Что же это? Почему ты думаешь, что я делаю это из-за долга? — А разве нет?.. Чу Ваньнин бросил короткий взгляд на Мо Жаня и тут же попытался отвести его обратно. Не смотреть, не выдавать себя, — он всю жизнь жил по этим нехитрым правилам, год за годом превращая себя в ледяную бесчувственную статую, поэтому теперь, пойманный врасплох, он терялся, не понимая, как на это всё реагировать… …И как спрятать свою застенчивость от внимательных глаз Мо Жаня. Благо что тёплая, чуть шершавая рука в один миг прильнула к его бледной щеке и успокоила. Томный жар, растекающийся под кожей Мо Жаня, тут же просочился сквозь это мягкое прикосновение и наполнил всего Чу Ваньнина — его озябшие руки, его глупые мысли, наконец, его замёрзшее сердце, бьющееся уж совсем жалобно и слабо. Всего секунду назад Мо Жань прижимался к нему, будто перевозбуждённый кобель, но сейчас он почему-то застыл, успокоился. Его движения из обжигающих вдруг превратились в мягкие и ласковые, податливые… и даже немного кроткие. — Ну конечно же нет, благодетель, — улыбнулся Мо Жань, взяв тонкую руку Чу Ваньнина в свою. — Какой ещё долг? Что за глупости? — Я выкупил тебя, — упрямо возразил Чу Ваньнин. — И отнёсся как к вещи. Разве тебе не обидно? У Мо Жаня в голове будто перемкнуло. Даже возбуждение, клокочущее в чреве, вдруг отступило. — Обидно? — он недоумённо склонил голову, как растерянная собака, услышавшая непонятные звуки. — Подожди, благодетель, за что это мне должно быть обидно? За то, что меня присвоил себе самый красивый и добрый человек в мире? Чу Ваньнин тут же вспыхнул. — Ты что несёшь? Что ещё за «присвоил себе»?! Тебе вольную дали! Он бы распалялся и дальше: гнев его был столь же пылок, как и влюблённость, но в конце концов Мо Жань не сдержался, схватил его за руку и прижал его ладонь к своей раскалённой груди. В тот же миг из мира исчезли совершенно все звуки. Дурно квакающие лягушки притаились в сердцевинах лотосов. Более вдали не пели журавли, а в пруду воцарилась чистейшая, прозрачная гладь. Ни мыслей, ни чувств, ничего… Только это гулкое, выразительное… Тук. Тук. Тук. Такое сильное и пылкое, билось будто под самой кожей. Каждый удар отдавался в похолодевшие кончики пальцев Чу Ваньнина и передавал его крови свою собственную пульсацию. Чу Ваньнин хотел бы отпрянуть, убрать опалённую руку, но её так трепетно и нежно прижимали к чужой груди, что совсем скоро жар полностью окутал её. А затем этот жар растёкся дальше. Он нагрел его кости, взбеленил его сердце. В конце концов, этот жар закипел в каждой его жиле, заставляя дрожать в такт сердцебиению Мо Жаня. — Чувствуешь? — мурлыкнул Мо Жань, склонившись к нему ниже. — Это сердце принадлежит тебе. Я принадлежу тебе. Я хочу принадлежать тебе. И если бы ты разрешил… — Мо Жань… — растерянно шептал Чу Ваньнин, пятясь и пытаясь вдавить своё тело в спасительное древо за спиной. — Мо Жань, это не… Послушай… Мо- Но эта злосчастная фамилия тут же перетекла в удивлённый стон и утонула в несдержанном поцелуе. Мо Жань целовал жадно, липко, так, будто бы завтрашний день никогда не наступит. Отпустив ладонь Чу Ваньнина, что тут же впилась в его мускулистое плечо, он овил рукой тонкую и бесконечно напряжённую талию Чу Ваньнина, прижимая его ближе и отрывая от несчастного дерева. Жар, что так долго копился внутри их тел, наконец разгорелся с двойной силой. Если сначала Чу Ваньнин даже не целовал в ответ — просто цепенел, будто жертва в руках хищника, то с каждым лёгким укусом, цветущим на его нижней губе, с каждым прикосновением и с каждым томным вдохом, передающимся из уст Мо Жаня, он терял контроль всё больше и больше. В конце концов и он сломался, растекаясь по крепким рукам Мо Жаня. — М-Мо!.. — шептал он в чужие мокрые губы. — Что, благодетель? — лукаво дразнился Мо Жань. — Это не… Нгх! И всё же Чу Ваньнину было трудно сопротивляться, когда обжигающая духовная сила хлынула ему в рот безудержным потоком. В тот же миг в глазах у него потемнело, и по всему телу прошла жаркая мелкая дрожь. Люди тысячелетиями охотились за прекрасными костяными бабочками. Их тела едва ли не состояли из чистейшей духовной энергии, которая в двойном культивировании могла бы преумножить в десятки, сотни тысяч раз силы партнёра, и всю свою жизнь Чу Ваньнин думал, что это всего лишь присказки. Однако прямо сейчас огненный, невыносимо мощный поток буквально топил в себе всё его нутро. Энергия Мо Жаня окутала ему сердце, согрела органы и впиталась в каждую косточку, сделав тело мягким и податливым. Всего этого стало так много, что Мо Жань был вынужден притянуть Чу Ваньнина ближе и удержать, когда ноги у него подкосились. Ошеломлённый и потерянный, Чу Ваньнин как заворожённый наблюдал за блестящими, изогнутыми в улыбке губами, отстранившимися от его собственных, порозовевших и припухших. Тонкая струйка духовной энергии соединяла их поцелуй до тех пор, пока Мо Жань наконец не усмехнулся. — Ну как? Нравится? — лукаво мурлыкнул Мо Жань. — Благодетель, я дам тебе больше, если позволишь. Но Чу Ваньнин слышал его словно из-под толщи воды. Всё тело распирало от одного лишь поцелуя, его пошатывало и било дрожью. Искренне довольный собой, Мо Жань ласково погладил его по трепещущим плечам, поддерживая и успокаивая. И каково же было его удивление, когда Чу Ваньнин всё же отвернулся. Распалённый и с глазами туманными, будто наледь на прекрасном зимнем яблоке, этот страшный человек каким-то невыносимым усилием воли всё же оттолкнул горячую грудь Мо Жаня. Он шагнул к пруду, желая, чтобы прохладный воздух привёл его в чувства. — Мо Жань, ты не… ты не понимаешь. Ты ещё так молод… — голос его сочился хрипотцой. — Молод? Но я ненамного младше тебя, благодетель, а выгляжу и вовсе старше. — Мо Жань, перестань, — рассеянно бормотал Чу Ваньнин. — Ты ничего мне не должен, я ничего с тебя не прошу. Мне будет достаточно знать, что ты цел и невредим. Нет нужды использовать себя и свою духовную энергию, чтобы вернуть мне долг. Мо Жань потерял дар речи. То есть всё, что он тут устроил, было воспринято как попытка унизиться и отплатить за свободу? До чего же страшный, страшный, страшный человек! Он вдруг испугался, что ни одно живое существо не способно так себя вести. Такое поведение, такая отчаянная попытка защитить другого от порока, даже когда у него самого краснеют щёки и дрожат колени, всё это было совершенно бесчеловечными. Как минимум для Мо Жаня! Когда он вновь схватил Чу Ваньнина, прижавшись к нему со спины, он не удержался и провёл носом по чужим волосам. Мягкие, тёмные и так сильно пахнут яблоневым цветом… — Благодетель… Ваньнин… — беспомощно звал Мо Жань, окутывая его своим теплом. — Неужели я тебе совсем не нравлюсь? — Что?.. — Ваньнин… Я знаю, что ты не воспринимаешь меня как своего. — Мо Жань, ты человек, а не вещь, чтобы кому-то принадлежать, — строго осадил Чу Ваньнин. — Я человек, — кивнул он. — Но я твой человек. Я хочу быть твоим человеком. Лишь бы только ты меня не прогнал. И хотя Чу Ваньнину страшно хотелось именно так и сделать, хотя он искренне считал, что всё это — ошибки глупой юности, прогнать Мо Жаня он всё-таки не смог. Лишь раз вкусив его ласку и нежность, более он не мог думать ни о чём. Всё это — его доброта, его жизнерадостность, его верность своему спасителю — всё это кружило Чу Ваньнину голову, всё это увлекало его в какой-то совершенно иной мир — тот, который целиком состоял из Мо Жаня, из его запаха, из его тепла и прикосновений. Чу Ваньнин чувствовал себя жалким и ничтожным, но жажда его была так велика, будто он вот уже сотни лет скитался по песчаной пустыне и наконец-то нашёл свежайший источник. Он целовал, и целовал, и целовал. Руки Мо Жаня были везде — они подхватывали сильное и стройное тело, притягивали, влекли куда-то внутрь, подальше от вездесущих небес. Дыхание их переплелось друг с другом, сорвавшиеся в хаотичный бег сердца норовили проломить рёберную клетку и хозяину, и любовнику. Длинные одеяния путались в их ногах, плечи задевали стены и ширмы, но Мо Жань и Чу Ваньнин не могли друг от друга оторваться. Где-то на границах сознания у Чу Ваньнина бесплотной птицей бился ужас и осознание неправильности, но всякий раз, как в его глазах проявлялся хотя бы отблеск разумности, Мо Жань вновь целовал его, так глубоко, что горячая духовная энергия вмиг наполняла всё горло и лёгкие, не давая ничему, кроме стона, вырываться оттуда. — Вот так, золотце, не стесняйся, — мурлыкал ему в губы Мо Жань, дрожащими руками распутывая сложный пояс. — Я дам тебе всё, что захочешь, только доверься мне. Чу Ваньнина плавило на кровати. Одежды, вздохов и стыда было так много, что вся кожа Чу Ваньнина горела, будто у бабочки, и истиралась до тех пор, пока не обнажалось в нём самое уязвимое, самое трепетное и беззащитное. Мо Жань весь был создан из мускулов и огня. Он даже не расстёгивал свои одеяния — сорвал их с себя, небрежно сбросив куда-то в сторону. Сейчас, забравшись коленями на кровать, он являл собой зрелище до ужаса развратное и похотливое — раскалённая грудь тяжело вздымалась, обтекая здоровым потом, губы раскраснелись от поцелуев, а глаза… Сердце Чу Ваньнина, и без того ослабшее, будто сдавило в тиски от этого взгляда. Ещё никогда и никто не смотрел на него вот так — с похотью, с жадностью, будто пожирая глазами. Мо Жань смотрел на него, но едва соображал, что видел перед собой. Он не понимал, что перед ним страшный и глубоко уважаемый образцовый наставник школы, сейчас — лишь хозяин, которому слуга страстно хочет услужить. Чу Ваньнин пытался что-то мяукать в возражения, но их сразу же слизывал чужой влажный язык, проникающий ему в рот. Чем дольше Чу Ваньнин дразнился, тем агрессивнее вёл себя Мо Жань. С каждой секундой ему хотелось всё больше кусать, ломать, присваивать себе, и если его хоть что-то сейчас и держало — то, видимо, руку к этому приложил весь сонм небожителей. — Мо Жань… Мо Жань!.. Чу Ваньнин беспомощно задыхался, когда шершавый язык прошёлся по его челюсти и нарочито медленно скользнул по шее, слизывая каждую капельку пота и пытаясь почувствовать сквозь благовония тот самый настоящий запах чужого тела. Внутри всё горело. Чу Ваньнин не знал, из-за чего конкретно — из-за энергии Мо Жаня, переполняющей его, или из-за того, что его руки с ним творят. Они трогали, сжимали и гладили везде, они оглаживали его бёдра, задевали чувствительную грудь и нарочно проходились самыми кончиками по розовым горошинам, вынуждая позвоночник Чу Ваньнина трещать и ломаться. Он метался по постели, но чувствовал себя бабочкой, насаженной на иголки. Бейся, сражайся, но всё равно тебя прижмут к постели этим горячим мускулистым телом, потирающимся и так явно говорящем о своём возбуждении. — Что такое, благодетель? — с усмешкой спросил Мо Жань между поцелуями, которыми осыпал чужие острые ключицы. — Не можешь себя сдерживать? Всё в порядке, я тоже не могу. — Мо Жань! — Чу Ваньнин злобно взглянул на него, но, почувствовав толчок, которым Мо Жань потёрся своим естеством о его, не выдержал и запрокинул голову. — Ты что… ты что… — Брось, благодетель. Я же чувствую, какими глазами ты на меня смотришь, — Мо Жань сладко улыбнулся и, приподнявшись, потёрся носом о покрасневшее ушко, а затем опалил его своим дыханием: — Я же тебе на самом деле нравлюсь, правда? Тебе нравится моё тело, тебе нравится мой голос… Признайся, сколько раз ты смотрел на меня и думал о том, что хочешь оседлать? Чу Ваньнин возмущённо зашипел. — Что за глупости?! Ах… Ещё толчок, и Чу Ваньнин, выгнувшись, со всхлипом впился в плечи Мо Жаня в надежде удержаться. Удовольствие захлёстывало его с головой, и в мире не было ничего, что могло бы его удержать в трезвом рассудке. Ничего, кроме Мо Жаня. — И вовсе не глупости, — нежно выцеловывал Мо Жань, спускаясь ниже, от ключиц к впалому животу. — Я тоже много думал об этом. Знаешь, сколько раз я наблюдал за тобой и думал о том, как хочу затащить тебя в ближайшую комнату и брать до тех пор, пока наши крики не услышат в самых отдалённых уголках Учана? Чтобы все знали, как хорошо твой слуга тебя ублажает и больше никто не решился бы на тебя так просто глазеть? Я бы хотел заявить на тебя права, пометить тебя, так пропитать собою, чтобы все вокруг знали, что ты мой. Чу Ваньнин беспомощно всхлипнул и попытался отстраниться от Мо Жаня, но было уже слишком поздно. Его длинный, с вязкой слюной язык уже зарылся между белых бёдер, разведённых в стороны и закинутых ему на плечи. — М-Мо Жань, нет!.. Его бёдра тряслись, а поясница едва не до боли прогнулась, когда горячее, жаркое дыхание опалило покрасневший, истекающий член. Ещё никто и никогда не касался Чу Ваньнина вот так, не говоря уже о том, чтобы ласкать его языком, так что сейчас не только возбуждение разбивало его, но и чистейшая паника, как перед шагом в преисподнюю. — Всё хорошо, золотце, — Мо Жань нежно чмокнул внутреннюю сторону дрожащего бедра. — Не переживай, тебе будет очень хорошо. Я подготовлю тебя. — Что?.. Подготовишь?.. — Ты же помнишь, что костяные бабочки вроде меня особенные? Слюна, кровь, слёзы, семя… Каждая капля моего тела будет служить тебе, золотце. — М-Мо!.. Но Мо Жань уже слишком изголодался и нырнул вниз. Он не жалел ни слюны, ни своего языка, и вылизывал Чу Ваньнина грязно, громко, с хлюпаньем и жадностью, свойственной диким псам. Несчастный Чу Ваньнин метался по постели, слишком ошеломлённый новыми чувствами, так что пришлось Мо Жаню поднять руки и сильно надавить ему на белый живот, вынуждая лежать спокойно. Нужно подготовить Чу Ваньнина, нужно показать ему, как хорошо ему может быть с Мо Жанем. А у того же внизу всё горело. Удовольствие на грани помешательства подымалось от промежности и топило его в себе, пульсируя и изнывая. Он честно хотел бы зажмуриться и отвернуться, чтобы не видеть этого разврата, но эти чавкающие, липкие звуки будто гудели в его ушах, не позволяя ни закрыться, ни спрятаться. Мо Жань склонился над ним, и его чёрные растрёпанные волосы щекотали ему бёдра, вынуждая мурашки бежать по и без того дрожащим бёдрам. Всё вокруг Чу Ваньнина плыло. Он хватался за простыни, за подушки, за собственные волосы и за волосы Мо Жань, но его всего распирало, он не мог ни на чём сосредоточиться. Балдахин кровати над ним кружился и мерцал в навернувшихся от удовольствия слезах. Мо Жань проникал своим языком так глубоко, так жарко, что Чу Ваньнин чувствовал себя совершенно беспомощным и раскрытым. Он не понимал, кричит ли в голос или только жалобно всхлипывает — его горло жутко пересохло, и любой вздох царапал его изнутри. Эта тягучая пытка не заканчивалась, и Чу Ваньнин правда думал, что вот-вот сойдёт с ума. Пальцы на его ногах поджались, и лишь тогда всё между бёдрами вдруг выхолодило от отсутствия Мо Жаня. Он даже не сразу понял, что произошло. Просто вдруг это шершавое, влажное и горячее, что так грязно и чувственно его ласкало, исчезло и оставило Чу Ваньнина изнывающим и сломленным. — Хах?.. Влага забрезжила между ресницами Чу Ваньнина, и в ней заблестел тёмный облик Мо Жаня. Он выпрямился и демонстративно облизнулся, проходясь блестящим языком по своим белым клычкам. — Что?.. — беспомощно проскулил Чу Ваньнин. — Прости, благодетель, но я не хочу, чтобы ты так просто кончил. Иначе ты не возьмёшь моё семя. Прежде, чем Чу Ваньнин сгорел от стыда и столь грязных слов, он вдруг почувствовал на животе что-то толстое и горячее. Его затылок тут же онемел. Мо Жань не просто был большим… Он был огромным! Его пульсирующее, красное естество прожигало Чу Ваньнина между ног. Лениво поглаживая себя, Мо Жань не переставал распрямлять плечи и красоваться, пытаясь восхищением перебить растёкшийся по жилам Чу Ваньнина ужас. — М-Мо Жань, ты шутишь?.. — испуганно пробормотал Чу Ваньнин. — Я же умру… — Ты не умрёшь, благодетель, — самодовольно мурлыкнул Мо Жань, медленно стискивая себя у самой влажной головки. — Если только от удовольствия, но разве это не прекрасная смерть? Не переживай. Я же сказал, моя слюна особенная. Она смягчит боль и поможет нам… Это было слабым утешением, но Чу Ваньнину более и не дали. Духовный поток вновь хлынул в его пересохший рот, и, зажмурившись, Чу Ваньнин едва не взвыл от солоноватого вкуса, перетекающего с языка на язык. Мо Жань целовался до боли в лёгких, до звёзд перед трепещущими ресницами, будто пытался испить Чу Ваньнина, проникнуть в самое его нутро. — Всё хорошо, золотце, — не переставал бормотать он, пристраиваясь мощными бёдрами. — Смотри на меня и ничего не бойся. Если Чу Ваньнин бы умер прямо сейчас, он вполне справедливо назвал всё это самой изощрённой, самой чудовищной пыткой. Ему нестерпимо хотелось толкнуться тоже, потереться, найти хоть немного успокоения, но он не мог даже пошевелиться как следует — его всего сдавило телом Мо Жаня, прижало к медной груди; он нашёптывал слова успокоения на пылающие ушки, перемешивая их с сочными поцелуями. Краска залила всё лицо Чу Ваньнина, когда он наконец почувствовал горячую, липкую от предъэякулята головку. Зрачки, до этого не находящие себе точку опоры, наконец замерли и расширились, будто у кошки. — Тц-тц, — усмехнулся Мо Жань, целуя его, стискивая и лаская в своих руках. — Не строй из себя невинность, мой благодетель. Признайся, ты же думал обо мне по ночам? Думал, по глазам вижу. Чего бы тебе хотелось? Оседлать меня, как дикого жеребца? С этими словами он слегка качнул бёдрами, входя медленно и очень осторожно. — Или ты думал, что я сам проявлю инициативу? Что я приду в твой дом и нагну тебя над ближайшей поверхностью, потому что, небеса всемогущие, ты же не даёшь мне ни спать, ни жить? Ещё чуть-чуть вперёд, расширяя и заполняя, так, что Чу Ваньнину дыхание перехватывает… — Ах, благодетель, знал бы, что ты так хочешь меня трахнуть — не стал бы терять время и набросился бы прямо там, на аукционе. Пришлось бы твоему любимому ученику наблюдать, как его благородного учителя развращает гнусный демон. Здорово было бы, правда? — Т-ты!.. Наконец, Мо Жань толкнулся резвее. С гулким, отчаянным криком Чу Ваньнин распахнул глаза и выгнулся на сбитой постели. Его позвоночник будто прошила молния, такая обжигающая и сильная, что его всего встряхнуло на кровати. Мо Жань был так глубоко, так сильно его наполнял, что его органы, его лёгкие, его сердце — все внутри заходило ходуном. Мо Жань действительно был внутри, погрузился в жар его тела, а ещё, судя по его тихому стону, испытывал от этого невероятное удовольствие. — Боги милостивые… — лишённый голоса, прохрипел Мо Жань. — Ваньнин, ты такой… Такой… Но разве можно было выразить это словами? Мо Жань не мог ничего сказать, не смел коверкать свое наслаждение этими бессмысленными словами, так что просто впился в дрожащие губы Чу Ваньнина и влил в него ещё больше своих духовных сил. Вскоре они потеряли в себе все человеческое. Изголодавшиеся по любви и теплу, они будто звери вгрызались друг в друга, царапались и целовались. От глубоких толчков тело Чу Ваньнина протаскивало по постели, и он был вынужден из последних сил цепляться за Мо Жань, впиваться в его крепкую спину и молить богов о том, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы все это — и Мо Жань, и это чувство наполненности, и эта энергия, перемешивающаяся в их телах и сплетавшаяся узлами, чтобы все это никогда не прекращалось. Мо Жань толкался в него и перекатывался с ним по постели, он кусал его и сжимал везде, до куда мог дотянуться; Чу Ваньнин же скулил ему в губы и так и норовил прижаться ближе, ближе, ближе, жарче, жарче, жарче… — М-Мо Жань… — жалобно позвал Чу Ваньнин, и слезы покатились из его покрасневших глаз по взмокшим вискам. — Э-Это… — Да, золотце, — тяжело отозвался Мо Жань, прикрыв ресницы. — Всё хорошо, я здесь, я с тобой… В пылу страсти он плохо понимал, где заканчивается его тело и начинается тело Чу Ваньнина. Слившись воедино, они стали продолжением друг друга, чем-то единым и большим, чем были до этого. Мо Жань толкался сильно и медленно, наслаждаясь теснотой чужого тела. Руки, которые он выставил по обе стороны от лица Чу Ваньнина, сильно напряглись, сияя в мягком, переливающемся свете духовной энергии; они стали якорем, удерживающим Чу Ваньнина на границе сознания. Бледные пальцы из последних сил цеплялись за его плечи, шею, спину, тонкие ноготки до полумесяцев впивались в чужую распаленную кожу. — Золотце… — хрипел он, срываясь в темп более безудержный и нещадный. — Такой хороший… так хорошо принимаешь меня… Быстрее, глубже, сильнее. Чу Ваньнин уже почти кричал ему в липкие поцелуи, теряя себя и растворяясь в чужом естестве. Мо Жань старался быть нежным, но чем сильнее закручивалась пружина в его животе, тем отчаяннее бились его бедра. Он брал Чу Ваньнина как животное, дикое и необузданное, вбивал его в промокшие, измятые простыни и будто пытался пометить всеми силами изнутри и снаружи. — Смотри, — влажно шептал он в чужое искусанные губы. — Смотри, Ваньнин, как тебе хорошо со мной… Дрожащая бледная рука легла в смуглую и мозолистую. Мо Жань замедлился, но не выходил из чужой плоти; опьянённый, он толкнулся как можно глубже, так, чтобы в теле Чу Ваньнина не осталось ничего, чего бы он не коснулся. Он погладил живот Чу Ваньнина их руками. Сквозь слезы и страсть, слепящие глаза, было трудно различить хоть что-то, но Чу Ваньнин не мог не чувствовать, как внутри у него все выпирает. Когда же вторая ладонь Мо Жаня подхватила его под мокрый затылок и приподняла, душа Чу Ваньнина вдруг рухнула в пятки. Там, где были их соединённые руки, что-то незримо поменялось в его теле. Кроме ощущения, что его распирает этот чудовищный член, Чу Ваньнин наконец смог сосредоточиться и различил странное тепло, клубящееся внизу его живота. Так жжётся… Это что-то жжётся внутри, прямо там, где Мо Жань покрузился в него. Кожа на этом мягком, греховном бугорке, выпирающем сильно ниже пупка, будто подсвечивалась изнутри. — Что?.. — голос Чу Ваньнина охрип, поэтому слова наотрез отказывались формулироваться. — Вот так, золотце, — сладко мурлыкал Мо Жань, поглаживая его живот. — Чувствуешь? Я внутри тебя. И я дам тебе больше. Он нежно отпустил его внезапно опустевшую голову и сильно сжал за талию, продолжая удерживать на месте и вбиваться сильнее. Всё его тело, через край переполненное духовной энергией, пыталось слиться с телом Чу Ваньнина, стать с ним единым. — Ваньнин… Толчок. — Ты самый красивый… Укус. — Я тебя никому не отдам… Поцелуй. — А ты не отдавай меня. С последним тяжёлым стоном, припечатавшим и без того распластанного Чу Ваньнина, Мо Жань наконец излился глубоко в его нутро. Сквозь пелену совершенно отчаянного, взрывающегося перед глазами яркими фейерверками удовольствия он слабо понял, что совершенно не может этого выносить в одиночестве. Тогда его мокрые губы небрежно нашли стонущий рот Чу Ваньнина и забрали этот всхлип. На периферии сознания, сдавливая в своих объятиях бьющееся в дрожи тело Чу Ваньнина, он смутно почувствовал, как что-то горячее брызнуло им на животы. — Хорошо… — порхал Мо Жань по уголкам чужих губ. — Вот так… Ты молодец… Он не мог отстраниться и не мог разорвать их тела. Всё, что он смог сделать, так это тяжело рухнуть рядом и прижать к своей тяжело вздымающей груди трепещущего Чу Ваньнина, совершенно размякшего и разбитого взорвавшимся внутри его тела удовольствием. Мо Жань и сам ослаб настолько, что получилось только прижаться губами к чужому виску и хрипло пробормотать: — Отдыхай, золотце… — бессильно ласкался Мо Жань. — Тебе нужно принять всю ту энергию, что я тебе дал. Эти слова стоили ему всего разумного, что в нем осталось, но он не знал, услышал ли их Чу Ваньнин. Тот, совершенно уставший, вел себя будто тряпичная кукла, ни на что больше не обращая внимания. Вся его жизнь сейчас сосредоточилась лишь на той клубящейся, переполняющей его духовной энергии прекрасной костяной бабочки, что не просто пропитала его мышцы и кости вместе с удовольствием, но и начала просачиваться в самое уязвимое и глубокое место внутри него — в само духовное ядро, чтобы насытить его и наполнить. Пройдет очень много времени, прежде чем Чу Ваньнин или Мо Жань смогут открыть глаза и шевельнуть хоть пальцем. Вместо золотого солнечного света, заливающего Павильон Алого Лотоса, на небо взошла серебристая луна, погрузившая весь пик Сышэн в спокойный, безмятежный сон. В ту прекрасную ночь многие разошлись по постелям очень поздно. Госпожа Ван хлопотала над своими цветами, никак не желая расставаться с ними даже во сне. Её муж, Сюэ Чжэнъюн, сидел рядом и медленно, с усмешкой пересказывая сплетни дворца Тасюэ, потягивал пряное вино. Молодой господин Сюэ Мэн как обычно задержался на тренировке и не заметил, что день уже давно закончился. Утром они снова все встретятся и будут обсуждать планы на сегодняшний день, а через пару дней к ним за завтраком присоединится и Мо Жань, принявший на пике ученичество. Принять прекрасную костяную бабочку в официальные ученики казалось неслыханной дерзостью. Все великие школы от мала до велика судачили о том, что Пик Сышэн творит невесть что, чуть ли не богохульство. Прогуливаясь однажды в Учане, Сюэ Мэн даже услышит, что на самом деле Мо Вэйюя приняли в ученики для того, чтобы молодой господин мог предаваться любовным утехам. Сюэ Мэн, рассвирепев, выхватит свою саблю, намереваясь порубить сплетников в капусту, а Мо Жань будет хохотать до боли в животе и уверять, что такие самодовольные павлины не в его вкусе. Насмеявшись вдоволь и смахнув с прекрасных глаз слёзы, он посмотрит в сторону единственного, кто хранил невозмутимое молчание во всей этой суете. Чу Ваньнин. Он будет делать вид, что мирская суета его не касается. Тогда Мо Жань всего на кончиках пальцев поиграет с собственной духовной энергией, и невозмутимый, полный чистоты и света небожитель вдруг дрогнет и зардеет щеками. Учитель переживает за своих учеников — так подумают люди. Те из них, кто поумнее, спросят у соседей: — Старейшина Юйхэн? Но разве у него не один ученик? — Один, — подтвердит сосед. — Но с недавних пор он вдруг переменил свое решение и взял в ученики новенького юношу. — Надо же! Должно быть, этот юноша необычайно талантлив. — И не просто талантлив! Говорят, он ещё и ослепительно красив… …прямо-таки демонически красив!