Холод
3 марта 2026 г., 19:09
Прошло две недели после «проекции».
Отношения Бена и Мейера изменились.
Демон стал менее язвительным, его комментарии теперь чаще звучали как сухие констатации, а не издёвки.
Бен же перестал провоцировать его на панику — не из страха, а потому что понимал: они в одной лодке. Хрупкой, дырявой, плывущей в никуда.
Однажды ночью Бен проснулся от холода.
Не обычного — а пронизывающего.
Он сел на кровати, дрожа. Окно было закрыто, отопление работало. Но холод шёл изнутри — из глубины груди, будто лёд нарастал вокруг сердца.
— Что... что происходит? — прошептал он, и его дыхание застывало белым облаком в тёмной комнате.
В голове послышался голос Мейера — слабый, отдалённый.
— ...слишком... холодно...
— Ты... Ты можешь чувствовать холод? — спросил Бен, начиная догадываться о причине...
— Да, — прошипел полковник.— Здесь... Зима. Стены промёрзли. Это тело... Не может согреться.
Бен схватил одеяло, закутался, но холод не уходил. Он был не снаружи, а внутри.
Он лёг обратно, сжавшись в комок, и вдруг вновь почувствовал волну чужих ощущений.
Каменный пол под спиной.
Цепь на запястье.
Тишина, нарушаемая только скрипом металла где-то в темноте.
И холод.
— Ты... В цепях? — выдохнул капитан.
— Не в тех, — тихо ответил Мейер. — Это... Другие. Ритуал привязал меня к этому месту. Я не могу уйти физически.
Гроган закрыл глаза, и картина всплыла перед ним — не как видение, а как воспоминание.
Тёмный зал.
Тело Майера (настоящее, плотское, не призрак) сидит на полу, прислонившись к стене.
На лице — усталость. Не демоническая надменность, а простая, человеческая усталость.
— Почему ты показываешь мне это? — спросил Бен.
— Потому что ты должен знать, — сказал Клаус, и его голос дрогнул. — Что я не всемогущ. Что я так же заперт. Что если ты... Исчезнешь... Я останусь здесь. Навсегда.
Капитан молчал. Холод медленно отступал, сменяясь тяжёлым, гнетущим сочувствием, которое он в себя ненавидел.
— Могу ли я... Я что-то сделать? — спросил он наконец, мысленно проклиная себя за каждое слово.
В голове воцарилась тишина. Потом:
— Может быть... Но не сейчас. Не сейчас.
Бен перевернулся на бок, глядя в стену. Холод ушёл, но ощущение — цепей, камня, одиночества — осталось.
— Спи, — прошептал Мейер. — Утро... Будет теплее.
И Бен уснул — впервые за долгое время без кошмаров, но с тяжёлым знанием, что где-то далеко, в каменном гробу на острове, сидит существо, которое боится темноты так же, как он.
...
Бен привык к ритму.
Три дня голос Мейера в его голове — саркастичный, надоедливый, живой.
Потом — два дня тишины.
Сначала он думал, что это перемирие или манипуляция. Потом понял — это не тишина. Это отсутствие.
В один из таких «тихих» дней Бен сидел за столом с книгой по оккультной символике (сомнительного содержания), когда внезапно почувствовал:
Голод.
Тошноту от чего-то тухлого на языке.
Холод в конечностях — липкий, промозглый, как влажная гниль.
Он уронил книгу, схватившись за живот.
— Мейер? — прошипел он в пустоту, но ответа не последовало. Только ощущения — чужие, навязчивые.
Он закрыл глаза и увидел тёмный зал.
Демон, в теле полковника Клауса Мейера сидит на складном армейском стуле.
На коленях — раскрытая книга с пожелтевшими страницами, испещрёнными рунами.
Рядом — пустая коробка от сухпайка, побелевший кусок шоколада.
И запах — смерти, плесени и трупного яда.
Мейер поднял голову, и Бен увидел его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.
Он протянул руку к банке с водой — пальцы дрожали от холода.
«Я не могу есть это,— подумал голос (не в голове Бена, а там, в воспоминании)... Но... Выбора у меня нет.»
И Бен понял.
В «дни тишины» демон не просто уходил. Он возвращался в своё тело — полностью.
И там он был беспомощен.
Человеческое тело нуждалось в пище, воде, тепле. А вокруг — только трупы, камни и древние книги.
Связь оборвалась. Бен открыл глаза, тяжело дыша.
Ощущения ушли, но осадок остался — тяжёлый, горький.
Он встал, подошёл к окну. Шёл дождь.
Где-то далеко, через океан, на проклятом острове сидел демон в человеческой оболочке и страдал — не от магии, а от одиночества и безысходности.
И Бен, к своему ужасу, почувствовал не торжество, а что-то другое.
Что-то, что можно было бы назвать... Жалостью.
