Предел одиночества

... Путь на остров был кошмаром в трёх актах. Акт первый: бумаги. Бен солгал. В заявлении на частный чартер он написал: «Историческое исследование, военные архивы, посещение укрепрайонов». Чиновник смотрел на него сквозь толстые стёкла очков, пальцы постукивали по папке. — «Остров закрыт. Опасность обрушений. Не говоря уже о... Неразорвавшихся боеприпасах.» Бен продавил — деньгами и настойчивостью. Разрешение выдали. Чиновник провожал его взглядом, полным недоверия и лёгкого отвращения, будто провожал самоубийцу. Акт второй: море. Катер был старым, ржавым. Капитан — угрюмый норвежец с лицом, вырезанным ветром и солью — молчал всю дорогу. Только один раз, когда остров показался на горизонте — тёмный, зубчатый — он бросил: — «Там нечисто. Духи. Или что похуже. Возвращаюсь через шесть часов. Не выйдешь — уплываю.» Бен кивнул не оборачиваясь. Шесть часов. Целая вечность. Или мгновение — зависит от того, что ждёт внутри. Он смотрел на приближающийся берег, и в груди собирался холодный ком. Акт третий: берег. Катер уткнулся носом в камни, заскрежетал днищем. Бен спрыгнул вниз— холодная морская вода ответила на это недовольными ледяными брызгами. Норвежец, не прощаясь, развернул свое карыто и ушёл в море, быстро растворившись в серой дымке. Бен остался один. Ветер выл, неся с собой запах — водорослей, ржавчины и чего-то ещё, тёмного, сладковатого, знакомого. Перед ним высилась бетонная глыба — чёрная, слепая, с провалами дверей и бойниц. Бен стоял и смотрел на неё, чувствуя, как прошлое накатывает волнами: выстрелы, крики Джо, свет ритуала, улыбка Мейера... Капитан подошёл ко входу. Темнота внутри казалась гуще, чем снаружи, живой, жадной. Его ладонь загорелась — шрам вспыхнул тусклым багровым светом, будто отвечая на зов этого места. — Ну что, — прошептал он в пустоту, зная, что его слышат. — Мы вернулись.

***

Коридоры встречали его эхом шагов и запахами, которые не выветрились за месяцы. Бен шёл, и каждый шаг отзывался в памяти:— здесь он бежал, здесь стрелял, здесь видел первого мёртвого немца, потерял товарища... Дверь была приоткрыта. Из щели сочился тусклый свет и холод — тот самый, пронизывающий, который он чувствовал в «дни тишины». Бен толкнул дверь. Зал был таким, каким он видел его в тех обрывочных видениях — высокий, с сырыми стенами, с разбросанными ящиками, книгами, обрывками проводов. И в центре, на том самом складном стуле, сидел он. Полковник Клаус Мейер. Но не тот, которого Бен помнил из их первой встречи — холодный, собранный, с глазами, полными расчётливого интеллекта. Этот был другим. Та самая белая рубашка, которую Бен помнил идеально выглаженной, висела на нём грязной тряпкой. Брюки — мятые, в пятнах. Лицо — бледное, исхудавшее, с резко выступающими скулами, провалившимися щеками, тёмными кругами под глазами. На запястьях — следы от цепей, красные, воспалённые полосы, но самих цепей не было — только сломанные скобы, торчащие из стен. Он сидел, сгорбившись, уставившись в раскрытую книгу на коленях. Но взгляд его был пустым, невидящим. Бен замер на пороге, не в силах выдавить ни слова. Он ожидал многого — ярости, насмешки, угроз. Но не этого. Не беспомощности. И тут демон поднял голову. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Вечность. Потом губы полковника дрогнули. Он попытался улыбнуться, но получилось криво, болезненно. — Капитан, — прохрипел он, наклонив голову чуть в бок.— Вы... Вовремя. Бен сделал шаг вперёд. Ноги подкашивались. — А ты... — он замолчал, не зная, что сказать. Все фразы, крутившиеся в голове звучали слабо и глупо. — Да, — просто сказал Клаус, отвечая на незаданный вопрос. — Это оно. То самое великолепное тело, которое я выбрал. Теплокровное. Хрупкое. Он посмотрел на свои дрожащие руки. — Забавно, да? Века силы, а теперь... Дрожь от холода. Страх темноты. Бен подошёл ближе. Теперь он видел детали — трещины на губах, грязь под ногтями, неестественную худобу шеи. — Почему... Цепи? — Ритуал, — отмахнулся Мейер. — Чтобы привязать меня к месту. Чтобы я не ушёл. Это удержало только тело. А я... Я ушёл. С тобой. Гроган молчал. Он смотрел на это существо — демона в человеческой оболочке, сломленного, измученного, но всё ещё держащего остатки достоинства. И он чувствовал не ненависть. Не страх. Жалость. Острая, сжимающая горло. И что-то ещё... — Я пришёл, — сказал он наконец, как будто это было не очевидно. Мейер снова попытался улыбнуться. На этот раз получилось лучше. — Я вижу. И я... Признателен. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал острее, собраннее. — Так что, капитан? План? Бен опустил рюкзак на пол, достал тетрадь. — План. Мы закончим это. Сегодня. Полковник смотрел на него долго, пристально. Потом кивнул — один раз, чётко. — Хорошо. Тогда начинаем. И в его глазах, среди усталости и боли, вспыхнуло что-то, чего Бен не видел в нём никогда. Надежда. Страшная, опасная, почти детская надежда. И от этого стало ещё больнее.