Благими намерениями

Samuel Barber — Adagio for Strings

— Что я должен говорить? Тихие слова оттолкнулись от деревянной облицовки и шелестом прокатились по пустой церкви, пылью оседая на длинных скамьях. В столь поздний час, когда солнце клонилось к горизонту, людей наблюдать не приходилось. Служба давно кончилась, электрические свечи были погашены, а всеобщий дух светлого и отчаянно-прекрасного, казалось, покинул собор Святого Павла вместе с душными духами пожилых прихожанок и прелым запахом занесенных с улицы опавших кленовых листьев. — Можете начать так: «Благословите меня, Отец, на исповедь, ибо я согрешил». Потом скажите, сколько времени прошло с последней исповеди. А дальше — по велению сердца. Голос исказился плотной тканью шторки, что закрывала резное оконце, и звучал глухо и бесцветно, будто говорящий отходил от бронхита, а может, так оно и было. Антон глубоко вдохнул и заговорил всё так же тихо: — Благословите меня, Отец… Как вас зовут? — Отец Арсений. Но обращаться по имени необязательно, — проговорил священник. Он сидел по другую сторону, на самом краешке тумбы. Руки его были сложены на коленях, и он задумчиво перебирал бусины розария, наматывая их на указательный палец. Несмотря на холодные октябрьские ветра за окном, в кабинке было достаточно душно, и мысли увязали в этой духоте. Антон, прочистив горло, ответил чуть громче, ворочая слова на языке, неудобные и колючие: — Благословите меня, Отец, на исповедь. С последней моей исповеди, — он помедлил, и губы его тронула усмешка. — С последней моей исповеди прошло тридцать четыре года. В смысле, это у меня впервые. Арсений не ответил. Знал прекрасно, как это бывает тяжело: собрать по кусочкам все самое сокровенное, что не дает уснуть по ночам, но так охотно потом рвется наружу, стоит первым словам слететь с уст. — Ничего страшного. Не торопитесь, — отбил метрономом его глухой голос спустя пару минут. Антон скрестил руки на груди и откинулся на деревянную стенку. Кушетка под ним, жесткая, с оцарапанным по углам дерматином, истерзанная переживающими пальцами прихожан, жалобно скрипнула. Слова не шли. Застревали комом в горле, терзали связки и высушивали гортань, отчего приходилось часто сглатывать. — Скажите, я могу рассчитывать на спасение, если совершил что-то… действительно плохое? Нитка розария насчитала три кольца, мелкими бусинами вдавила кожу на пальце, и снова опала. — Плохо и хорошо — категории человеческие. Бог — не человек. Он прощает каждого, кто открыл свое сердце и искренне раскаялся в содеянном, — проговорил он бесцветно и мотнул головой. Он повторял это много раз, каждому сомневающемуся в том, что грех его может быть отпущен. — То есть Бог не делит поступки на допустимые и недопустимые? — Донеслось до его слуха из-за плотно прикрытой шторки. Арсений сделал глубокий вдох и задумался. Сам себе он на этот вопрос ответил давно, но не так, как сказано об этом в Писании, и диссонанс этот болезненно впивался в легкие. — Да кто его разберет. Может, и делит, — отозвался он задумчиво, запоздало прикусывая язык. Антон фыркнул и повернул голову, обращаясь к пыльной бардовой ткани, отделявшей его от голоса. — Интересный вы священник. Вам бы книжки писать. Арсений сдавленно рассмеялся. — Простите, — смутился он, утирая рукавом сутаны выступившие слезы. — Настроение сегодня лирическое. Да и вы правы, священник из меня никакой. — Ну, к чему такая самокритика? Я этого не говорил, — ободряюще улыбнулся Антон, ногтем ковырнув уголок сидения. — Я же видел вас сегодня во время проповеди. — И как вам? — спросил Арсений с неподдельным интересом. Он не хотел спрашивать, ему и не стоило, но слова вырвались сами. — Вам очень идет ряса, — задумчиво протянул Антон. — С этой белой штукой, как она называется? Арсений опешил. Заморгал часто, чуть не выпуская из рук бусины, но вовремя подхватил их прежде, чем они ударились о досчатый пол. — Я имел ввиду: как вам проповедь? — Сдавленно поправил он, глядя прямо перед собой. — Знаю. Я сказал, что «видел», а не «слушал». — Эта штука называется колоратка, — спустя долгую минуту произнес Отец Арсений, и Антону было слышно, как тот улыбается. Где-то далеко, в другом мире, в паре кварталов завыла сирена. Антон, напрягая слух, проследил, как она стихает за поворотом, и шумно выдохнул. — Простите, если оскорбил вас своим комментарием. Я ничего такого не имел в виду. — Я понимаю, — тихо отозвался Арсений с другой стороны. Зажмурившись, добавил смешливо: — Если честно, я в семинарию-то пошел отчасти из-за нарядов. — А остались — из-за веры? Отец Арсений не ответил сразу. Молчание затягивалось, а он все пытался подобрать слова. — В каком-то смысле, — согласился он рассеянно. — Правда, в последнее время я не уверен, во что именно. Антон согласно закивал. — Понимаю. В мире стало слишком много сволочей, — Антон уперся локтями в колени и сцепил пальцы замком. — И, что бы вы не сказали, я уверен, что спасения на всех не хватит. — Вы недооцениваете великодушие Всевышнего. — Не путайте великодушие с равнодушием. Будь Ему не все равно, было бы в мире столько боли и бесчестия? Выпрямившись, он отложил розарий на кушетку и сложил руки на груди. Человек по другую сторону продолжал вторить его собственным мыслям, которые он никому еще озвучивать не решался, и внутри разжигался азарт вперемешку с негодованием. Прихожане часто вели с ним светские разговоры, в этом не было ничего удивительного. Однако стоило им войти в кабинку для исповеди, напускной интерес оставался за деревянной дверцей, и все, что оставалось — боль, смирение и раскаяние. Оставалось лишь слушать, давать время, снова слушать и в конце произносить то заветное, зачем приходил каждый: обещания спасения и прощение грешной души. И никто никогда не говорил о Боге: говорили об обидах на домочадцев, о неконтролируемом гневе, обрушевшемся на коллег, о самый потаенных желаниях, которым не суждено было притвориться в жизнь. Сейчас же ему задавали вопросы, ответы на которые были не подстать священнослужителю, и Арсения это забавляло и пугало одновременно. — Боль причиняет не Бог. Человеку дано право выбирать. А уж как он этим правом распорядится — его ответственность, — не согласился Арсений, попытавшись вернуть разговор в подходящее русло. — А если он случайно выбрал неправильно? Арсений задумался. Человеку явно не нужны были его обыкновенные проповеди — он их не слушал еще несколькими часами ранее. Глянув в потолок, словно спрашивая разрешения на волность, он задумался на мгновение. Разрешения не случилось, но и останавливать его никто явно не собирался: сверху была лишь темнота, пахнущая дешевым деревом и пылью. — Случайностей не бывает. Мы просто не способны уследить за плетением причинно-следственных связей. — Туше, — Антон удовлетворенно кивнул, словно именно такого ответа он и ждал от служителя церкви. — Я вас еще не уболтал, Отец Арсений? Священник скосил взгляд в сторону голоса и слабо усмехнулся. — Смотря, на что убалтывать пришел, сын мой, — флегматично проговорил он, и тут же торопливо добавил: — Прошу, не отвечай. — Язва, — восхищенно прошептал Антон и покачал головой. — И да, не стоит, пожалуй. Хотя, вряд ли это грешно. Да и в нашем мире границы греха весьма размыты. Библию до сих пор трактуют как душе угодно. Арсений пораженно выдохнул. — Ты пришел покаяться или поговорить о том, что грех — категория устаревшая? — Я просто пришел. Считаю, для меня это уже великий шаг. А каяться меня пока не тянет, если честно. — Шаг действительно внушительный, — согласился Арсений, и внезапно для самого себя добавил: — В таком случае, предлагаю продолжить где-нибудь, где концентрация святости чуть ниже, а градус — наоборот. Антон задумчиво нахмурился. — А разве пить не грех? Арсений оскалился. — Грех по Новому Завету — не лгать, не прелюбодействовать и не упоминать имя Господа всуе. Про алкоголь там ни слова, — процитировал Отец Арсений и поднялся с неудобной скамьи.

***

Маленькая пристройка, скрытая в тени полуоблетевших кленов, не имела на двери ни замочной скважины, ни даже щеколды. Внутри, помимо крохотной подсобки, был кабинет с парой платяных шкафов, рабочий стол у небольшого окна, и аналоговая дверь, которая, по всей видимости, вела в спальню, и была сейчас закрыта. На столе царил легкий беспорядок из бумаг и пластиковых папок, а на экране ноутбука тускло светилась открытая новостная статья. Из освещения — тусклая лампочка настольного светильника, которая никак не справлялась с бушующим алым заревом заката за окном. Антон остановился у порога, прикрыв за собой дверь и наблюдая, как священник тянется за начатой бутылкой дешевого Джим Бима, припрятанного за изображением Святой Люции в рамке, перед этим захлопывая крышку ноутбука. Отыскал на полке в шкафу чайную кружку и граненый стакан, подумав, передал стакан Антону и налил обоим виски на два пальца. — Не страшно по ночам тут? Я читал всякое про неупокоенные души, — горло обожгло горечью, и Антон скривился. — Мы договорились. Я их не трогаю, они меня не будят, — пожал плечами Отец, запрыгивая на стол и указывая кружкой в сторону рабочего кресла, — присаживайся. На «ты» ведь можно? — Даже нужно, — хмыкнул Антон, опускаясь в кресло. Взгляд его еще какое-то время продолжал задумчиво блуждать по комнате. — Я бы так не смог. — Мне всего хватает. Удивительное открытие сделал: человеку, чтобы прожить, вообще ничего, кроме еды и воды, не требуется, — Арсений пригубил виски и отставил кружку рядом с собой. — Ну, кроме нарядов, разумеется, — добавил Антон, гипнотизируя носки собственных ботинок и слыша в ответ тихий смешок. — Я не о том. Слушать каждый день ужасные вещи, а потом спать спокойно. — Не знаю, разочарую тебя или обрадую, но большинство людей грешат весьма однообразно и скучно. Редко, когда действительно занимательные истории приносят. — Так ты здесь за историями, — картинно протянул Антон, поднимая глаза. Красное зарево подсвечивало сидящую на столе фигуру, и лица священника было практически не разглядеть. — А я уж успел подумать, чтобы душу облегчать. — А разве одно другому мешает? — Весело улыбнулся Арсений, совершенно несерьезно болтая ногой. — Как сказал однажды классик: «Человек был создан, чтобы Богу было что почитать». К тому же натуральные, как ты выразился, «сволочи», на исповеди обычно не ходят. — Тогда с почином вас, Отец, — Антон картинно склонил голову. — К вам сегодня наведалась дрянь редкостная. — Брось, — отмахнулся Арсений. — Ты достаточно умен, чтобы понять, что это не так. — Ум — плохая замена совести, — Антон цокнул языком и сделал еще один глоток. Часы на стене мерно отбивали секунды, едва различимым тиканьем запечатлевая утекающий в приоткрытое окно день. Сквозняк развевал длинную сутану священника, заставляя ту обмотаться вокруг лодыжки и обнаружить под собой обыкновенные кроссовки. Антон задержал на них взгляд на несколько мгновений. — И за что же тебя совесть заела так сильно, что в тридцать четыре года ты решился прийти на покаяние? — Арсений склонил голову, с интересом наблюдая за попытками собеседника отыскать, на чем сфокусировать блуждающий взгляд. — Да примерно как вы и сказали: что-то скучное и посредственное, — Антон мотнул головой и допил виски залпом. Арсений с сожалением поджал губы. — Прости, я не хотел отсоветовать тебя от разговора своим комментарием, — он потянулся за бутылкой и открутил крышечку. — Всего лишь шутка. — Я знаю, — Антон протянул стакан, кивком благодаря за вторую порцию. — Я завтра компенсирую. — Исповедь? — Виски. Антон смотрел на него теперь в упор, щурясь последним лучам солнца, что опустилось за горизонт, и в свете тусклой лампы теперь были видны озорные лучики вокруг его смеющихся глаз — огромных, салатовых, совершенно удивительных. — Не стоит, — Арсений мотнул головой, отгоняя наваждение. — Лишнее искушение. — А ты против искушаться? — Антон откинулся на спинку, забрасывая одну ногу на другую. Заметив на себе строгий взгляд, подначил: — Да ладно вам, Преподобный, не скромничайте. Вы же явно не так давно служите, а до церкви уж точно жили другой жизнью. Готов спорить, у вас найдутся истории поинтереснее тех, что вы слушаете от постоянных прихожанок об их ссорах с мужьями. Священник хмыкнул и спрыгнул со стола. Подошел к окну, плотно прикрыл его и вернулся обратно, поежившись от продолжающего гулять по комнате леденящего сквозняка. — Откровение на откровение? — Предложил он, всматриваясь в лицо напротив. — Я расскажу, как пришел сюда, а потом мы вернемся в церковь и закончим с твоей исповедью. — Договорились, — кивнул Антон. — Хотя насчет исповеди сегодня не обещаю. Но завтра — другое дело. — А я-то надеялся, что алкоголь развяжет тебе язык, — с деланной досадой качнул головой Арсений. — Язык — с легкостью, — подмигнул Антон, замечая, как на лице священника вспыхнула краска, и добавил серьезнее: — а вот душу я предпочту выворачивать на трезвую голову. — Как пожелаешь, — согласился Арсений, задумчиво крутя в руках белую чашку. — Что до меня — история не такая уж и интересная, так что, боюсь, разочарую. — Пока еще ничем не разочаровал, — Антон подвернул под себя ногу, — разве что обувью. На лице Арсения отразилось недоумение. — Кроссовки, — пояснил Антон, — я почему-то думал, что есть специальное облачение, а оно вон как. Арсений облегченно выдохнул. — Если бы оно было, думаешь, я бы первым не понесся выбирать себе пару в цвет рясы? — По-доброму оскалился он, пожимая плечами. — Увы, со времен Аврелия Августина многое изменилось в доме Господнем. — Уверен, они бы и рядом не стояли с Найками по удобству, — усмехнулся Антон. — Прости, я перебил тебя. Расскажи, кем ты был в прошлой жизни. — Да обычным клерком поначалу, — со скукой произнес Арсений, и на лице его отразилось сожаление. — После учебы с работой было туго, и я устроился на полставки в брокерскую контору. Думал, поработаю полгода-год, а там что-нибудь подходящее само найдется. — А учился, как я понимаю, не на экономическом? — Предположил Антон, поднимаясь на ноги. Обойдя кресло, облокотился о стол рядом с Арсением. — Да куда там, — невесело усмехнулся Преподобный. — Журналистика и литература. Мечтал говорить с писателями о Диккенсе и Манне, а в итоге уговаривал людей вложиться в погибающий бизнес, который должен был точно «вот-вот выстрелить». А дальше как по накатанной: еще пару месяцев, ну, вот еще чуть-чуть, переработки, стресс, вопросы к себе в духе «а не гнида ли я», мелочные склоки с близкими без повода, и с пеной у рта доказывал всем вокруг и самому себе, что мораль — она для моралистов, а обычным людям надо зарабатывать на хлеб. Вот только под хлебом я понимал тачку подороже и пиджак поприличнее, а уж ради них можно и отчеты о доходах компании сфабриковать. А потом случилась великая проверка, контору прикрыли, а меня сделали крайним. Пришлось продать все, что успел купить за несколько лет этой мясорубки, только чтобы штрафы оплатить. А могли, как начальника, упечь за решетку. Сжалились, видимо, хотя и не стоило бы. Арсений сделал пару глотков. Глаза его растеряли все озорство, и смотрели теперь потерянно сквозь пустующее кресло. Слова лились сами по себе, оставляя после себя пустую горечь. Антон не торопил, лишь молча и настороженно рассматривал тонкий профиль в метре от себя. — Я решил, что хватит с меня заниматься подобной ересью, продал дом и переехал из города сюда, подальше от людей и соблазнов. Подумал, если и могу что-то полезное со своей жизнью сделать, то только здесь. Отучился, провел первую службу и как будто даже почувствовал, что — вот оно. Не призвание даже, а что-то… правильное, что ли. — Но абсолютного счастья ты и тут не нашел, — выждав пару минут, произнес Антон. Вопрос прозвучал утверждением. — Я неделю назад после проповеди говорил с прихожанкой. Она уже год, с первой моей службы, подходит каждое воскресенье, и каждый раз — с одним и тем же: сказать спасибо и совет спросить. Всегда про сына, он у нее, насколько я понял, связался с плохой компанией и дома перестал появляться. Я ей, как обычно, сказал, чтобы молилась и не сомневалась в том, что Бог располагает всегда так, как нужно, и все у её сына будет хорошо. А на следующий день увидел в новостях, что он уже сутки не появляется дома и его ищут. — Виктор? Это тот, который с татуировкой на лице? — Предположил Антон, глядя себе под ноги. — Тоже видел сводку. — Да, он, — кивнул Арсений, — Мне стало так не по себе. Не из-за парня даже, уверен, он скоро объявится, не впервые сбегает. А потому, что я вдруг понял, что проповеди мои мало чем отличаются от того, чем я раньше занимался. Все, мол, обязательно будет прекрасно, вы, главное, верьте и вопросов не задавайте, а если что плохое и случится, ну, что ж, пути Господни неисповедимы. — И ты почувствовал себя лицемером? — Именно! — Повысил голос Преподобный, вскидывая руки в воздух. — Я целый год просил женщину молиться за её сына, прекрасно понимая, что молитвы тут не помогут, и его нужно забирать из города, увозить в спецшколу, к психологу привести, да мало ли что еще! Стояния на коленях, годы целибата, отказ от всего мирского, а в итоге результат один. Тогда я продавал ложную прибыль, теперь продаю надежду, цена которой — все те же копейки за акцию, — Арсений со стоном спрятал лицо в ладони и покачал головой. — Я не хотел соглашаться принять тебя сегодня, потому что знал, что не готов. Не готов выслушивать чужие боль и страдания, чтобы в ответ продать слепую веру в то, в чем я сам усомнился уже очень давно. Арсений умолк, уронил свои руки на колени ладонями вверх и судорожно вздохнул. Вздрогнул, когда почувствовал прикосновение. Антон, давая ему время выдохнуть, провел рукой по плечам, приобнимая за лопатки. — Хочешь, я открою тебе страшную тайну? — Уголки его губ дрогнули, и он придвинулся чуть ближе, задерживая взгляд на бледном подбородке, мелко подрагивающем. Арсений повернулся к нему, невидящими влажными глазами упираясь в переносицу. Антон склонил голову и заговорщически прошептал: — Ты человек. Преподобный поджал губы, силясь спрятать улыбку, и покачал головой. — Представляешь? Просто человек, — продолжил Антон, неотрывно следя за каплей влаги, что собралась в уголке его голубых глаз и готова была вот-вот сорваться. — А говоришь так, будто несешь ответственность за безразличие Господа к судьбам людей вокруг. Поверь мне, среди всей грязи и лжи, что я видел в своей жизни, ты — последний, кого я бы решился упрекнуть в лицемерии или бесчестии. И я не говорю это, чтобы эго твое потешить, не смотри так, — прервал он попытку Арсения возразить. — Просто порой стоит признать, что ни ты, ни я — не всесильны, и короткая наша жизнь стоит того, чтобы хоть иногда дать себе волю просто быть. Мелочным, малодушным, неумеющим и неправильным — потому что мы люди, Арсений. И если есть прощение и спасение всем и каждому, то, будь уверен, ты-то уж точно его заслужил. Хотя бы вот за это. С этими словами он протянул руку и костяшками пальцев смахнул слезу со щеки Арсения. Тот, с силой зажмурившись, словно нечаянно и неосознанно, к этой руке потянулся. На город опустилась ночь. Ветер усилился, и мелкие ветки клена за окном то и дело царапались в закрытое окно. Они молчали долго, бесконечно долго, вслушиваясь в шум за окном. Антон не убирал руку. Больше обозначая, чем касаясь, провел кончиками пальцев от скулы к виску, заправляя за ухо выбивающуюся прядь смоляных волос. Арсений все еще не открывал глаз, боялся: выпустить ли слезы наружу, впустить ли — что-то еще. Холодные пальцы очертили мочку уха, скользнули по линии челюсти и там и остались. — Мне стоит остановиться? — Голос прошептал так тихо, что смешался с шелестом сухой листвы за окном. — Если бы стоило, ты бы уже остановился, — в тон ему выдохнул Отец, все еще не открывая глаз, чувствуя, как дыхание разбивается о чужую кожу. Антон, неотрывно глядя на влажные ресницы Преподобного, склонил голову и коснулся губами уголка его дрожащих губ. Отстранился на мгновение, чтобы собрать чужой судорожный вздох, и снова припал к приоткрытым губам. Вкрадчиво, осторожно, он сцеловывал солоноватую влагу, вдыхая запах чужой кожи, чувствуя, как спустя пару мгновений ему начали отвечать — самозабвенно, бесконечно трепетно и совершенно отчаянно. Арсений тонул. Его вскидывало на громадных волнах захлестнувшего, давно забытого чувства абсолютной беспомощности и открытости, какое в последний раз он испытывал лишь в момент первого своего покаяния. Слезы лились неконтролируемо, увлажняя поцелуй, забирались под воротник и высыхали где-то в районе болезненно трепещущего сердца. Он хотел испытывать стыд — но не чувствовал его; он хотел одернуть себя сейчас, одернуть себя часом ранее, но не мог — и было в этом то первое, искреннее и честное перед собой, что он так самозабвенно пытался отыскать между строк наизусть заученных текстов. Голое, наглое и безмолвное, оно рвалось наружу, но не ранило — напротив, болезненно кололо и зашивало открытые раны там, куда руками было не добраться. А потом все кончилось, чужие губы оставили крошечный отпечаток на скуле, и Арсений только тогда открыл глаза, встречаясь с глазами напротив — светлыми и широко открытыми. Они улыбались ему. Они принимали его. Они его прощали. — Слабость — не порок, Арсений, — произнес Антон. — Это лишь признание в собственной несовершенности и человечности. И я благодарен тебе за это признание. — Боюсь, я не смогу отплатить тебе тем же, — с сожалением и легкостью проговорил он. Поддел указательным пальцем воротник, и колоратка с тихим звуком опустилась на деревянный стол между ними. — Я готов выслушать тебя, но исповедать — нет. За этим ты завтра придешь к кому-то другому. — Мне кажется, то, зачем я приходил, уже не имеет значения, — глаза Антона блеснули, и он осторожно тронул ленту белого пластика на столе. — Но я бы все равно хотел вернуться. — Я бы тоже очень этого хотел, — тихо признался Арсений. — Утром я отправлю прошение об освобождении от службы. Написал давно, но все не решался. А после — буду ждать тебя здесь. Если ты захочешь вернуться, разумеется. Антон поднялся на ноги, Арсений — вслед за ним. — Вопрос в том, захочешь ли ты, — улыбнулся Антон, остановившись у двери. — Береги себя, Арсений.

***

Экран ноутбука мигнул оповещением о том, что электронное письмо было отправленно. Бумаги и папки были аккуратной стопкой сложенны в ящик, сутана свернута и отложенна на подлокотник кресла. На пустом теперь столе оставались лишь кружка и граненый стакан, начисто вымытые. Арсений заканчивал застегивать пуговицу на рукаве твидовой рубашки, когда в дверь раздался стук. Сердце, сжавшись на мгновение, отозвалось теплом. Он соврал бы, если бы сказал, что не сомневается в своем решении — еще как сомневался, и корил себя часами напролет бессонной ночью. За нарушенный обет, за поспешные сборы, за то, что в небольшой дорожной сумке не оказалось места священной книге в черном кожаном переплете. Но ни разу — за слабость. С предвкушением он дернул на себя ручку никогда не запирающейся двери. — Доброе утро. Простите за ранний визит, Отец Арсений, — приветствовала его девушка в форме, за спиной которой чуть пооддаль ее коллега безуспешно пытался подпалить сигарету. — У вас найдется пара минут ответить на наши вопросы? — Разумеется, — отозвался Арсений, по инерции продолжая улыбаться. — Чем я могу помочь? — Вы знаете этого человека? Девушка подняла экран планшета на уровень его глаз. — Знаю, но лишь заочно, — подтвердил он. — Его мать является прихожанкой церкви. Слышал, он ушел из дома не так давно. Его уже нашли? — Ищем, — ответила служительница закона. — И лично вы с ним никогда не пересекались? — К сожалению, — Арсений поджал губы. — Если бы я хоть что-то знал, я бы позвонил в участок. — Не проблема, — девушка кивнула и вернулась к планшету. Пролистав несколько изображений, снова повернула экран к священнику. — А этого человека вы когда-нибудь встречали? — Конечно. Он заходил вчера на исповедь, — Арсений сдержал улыбку. — Вы уверены, что не обознались? — С сомнением нахмурилась девушка. Арсений качнул головой. — Мы проговорили пару часов, а я даже забыл спросить его имя, — проговорил он задумчиво. Тут же добавил взволнованно: — А что случилось? С ним все в порядке, я надеюсь? — Не страшно, что не спросили, — девушка невесело усмехнулась, игнорируя вопрос. — О чем вы говорили? — В основном о том, почему священник из меня так себе, — честно ответил Арсений. — Как вы вообще узнали, что он был здесь? — Он нам сообщил, как обычно, — девушка тяжело вздохнула. — Его зовут Антон, и он проходит главным подозреваемым по делу об убийстве трех человек. Похищает по близости с домом. Имя жертвы прямо перед убийством он присылает к нам в отдел, — девушка с сожалением качнула головой, — и каждый раз — слишком поздно. Неделю назад это был Виктор, его тело все еще не нашли, но появился главный подозреваемый — его видела соседка за пару часов до похищения. Двадцать минут назад он прислал нам ваше имя. Полицеский за ее спиной, докурив сигарету в несколько тяжек, бросил окурок на землю и поежился от ледянящего осеннего ветра, поглядывая на шпиль церкви с тем подозрением, с каким смотрел на каждого, кто встречался ему на пути. — Мы и не надеялись застать вас, Преподобный, — продолжила девушка. — Были почти уверены, что снова приедем слишком поздно, эта сволочь еще осечек не давала. Уж не знаю, что вы ему там наговорили, но мы рады, что вы еще с нами. Если готовы дать показания, можете пройти с нами, мы гарантируем, что обеспечим вам… Она продолжала говорить, и слова сыпались почерневшими кленовыми листьями, путались в ногах и проникали в сжавшиеся легкие, оседая в них пеплом. Где-то далеко, в другом мире, высоко над их головами, тяжелым набатом взорвался звон церковного колокола.