Ошибка.

      Ярость, свирепость и чреватое негодование смешалось в один огромный нервный ком, состоящий из озлобленных электризующихся проволок, увязнув горечью где-то в горле, сопровождаясь вящей досадой.       Вследствие этого два взгляда взирают друг на друга с особой ненавистью: такой, что она ощущается вспыхивающим чувством в подушечках пальцев — хотелось взять за горло и придушить — наблюдать, как гаснет свет в чужих глазах.       Глазах, наполненных опалой запальчивостью, а в других — гнев: негодующий, бьющийся в расширенных зрачках исступлением.       Оттого удар, приходящий в ребро — неизбежен. Как и то, что схватка неминуема: ибо она направляет на него оружие.       Конечно, прижать её к стенке кабины, заковав женские руки наверх, — дабы пули не прилетели в лоб, — ощущается невыносимым чувством — знойным. Он запомнил это — недолгое, практически секундное, но такое сладкое, пронизывающее до костей, осязание.       Двери лифта обещающе задвигаются, словно то, что произойдёт за этими дверьми — многообещающее и многозначительное.       Он роняет хрупкую девушку на кварцевый ламинат, плавно подходит, но её резкие движения — молниеносные, бойкие, — оказываются стремительнее, чем его.       Офицер прижимает девчонку к себе спиной, обхватывая запястьем женскую шею, шаря рукой в районе живота.       Адреналин и бешеное чувство в груди иллюстрируются горячим предвкушением. Он чувствует это — жгучую напряжённость, витающую в воздухе неимоверной сладостью её духов, которые ощущает даже через материал маски. И эта натужность взрывоопасной остротой наэлектризованна в каждой частичке кислорода, словно скоро вспыхнет бомба замедленного действия, что так ощущается в комнате.       Желание — мучительное, пылкое, бьёт по вискам и скользит в низ живота палящей нетерпимостью. Особенно, когда она вырывается из крепкой схватки, пытаясь что-то сделать с своей слабостью — физической, ведь характерно и морально сильна.       О, он её пнул. Как мило.       Прилетающий удар в живот с ноги и обнаглевшая девчушка падает на пол, и, должна уже принять поражение, но её упорство и выносливость — стойкие и устойчивые: нравственное самообладание прочное, как стена из железа. Но, что это, что то — можно разбить, только одно — если сильно постараться, а второе — молотком.       Она хватается за его бедро, видимо, думая, что что-то сможет предпринять, но её толкают к другому краю комнаты, кажется, к шкафу, от чего дышать становится невозможно — грохнулась жестоким ударом об деревянную мебель спиной: ощущение — словно под дых ударили.       У самого дыхание прерывистое, рваное — задыхается в этой чёртовой маске, не выдерживает — снимает её, тяжело выдыхая. Выкидывает одним махом куда-то в сторону, задаётся вопросом:       — Ради чего всё это? — Устало, ленивой грубостью, тягуче и плавно направляясь к объекту своего вожделения.       Говорит что-то ещё, но она не слышит, облокачиваясь затылком об двери шкафа.       Лишь взирает, как офицер садится на корточки перед ней, снимает ей маску, оглядывает её потрёпанные волосы, томительную тяжесть на лице; он практически ощущает судорожное и неровное дыхание — стоит лишь придвинуться ближе. Хватается резким движением за подбородок крепко, слегка сжимая, вяло поднимая её голову, чтоб смотрела. Чтоб взглянула, кто перед ней.       — Ты и игрок двести сорок шесть — работали в одном и том же месте. — Как факт, дабы она вникла, что он в курсе, что он обо всём знает. — Ты в него влюбилась или типа того? — Прямолинейно, сухо, словно не ревнует.       Словно веский укол, — похлеще всех ударов от неё, — не бьёт жгучующим колющим ножом прямо в сердце.       Глаза Но Ыль — томные, истощённые, истомлённо глядят в его — почти равнодушные, но пылающие пламенем где-то глубоко в зрачках.       — Если игрок двести сорок шесть умрёт… — Молчание — затянутое, тяжёлое. — Ребёнок тоже умрёт.       — Речь о его дочке? — Вопросительно поднимая одну бровь, спрашивает офицер. Надменный смешок издаётся из уст, казалось, не веря. — Всё это — ради спасения чужого ребёнка? Ты так заглаживаешь вину за то, что бросила своего? — Специально грубо, чтоб её сгрызла совесть, чтоб вину ощутила негоже.       То, что она говорит следующим — отдаётся уже у самого его уколом угрызения под ребром.       — Пощадите их, умоляю вас. — Шёпотом, просящим до души, выдаёт с надёжной искрой в глазах.       — Ладно… — Тяжёлым выдохом, он достаёт нож из кармана, вытаскивая лезвие из рукоятки. — Я, наверное, тебя понимаю. Но ты… перешла все границы… — Муки совести и раскаяния отходит на второй план, ибо сучка и правда много себе позволяет.       Может, он поймёт, но позже. Как только поумерит свой пыл.       — … бесповоротно. — Медленно договаривает, и резвым движением руки замахивается на неё ножом.       Он думал, что она измождённа и истощена, но её молниеносная реакция заставляет впасть в шок и ярость.       Девчонка валит его, он всего секунду оказывается прижат грудью к холодному полу, а после переворачивается на спину. Она сидит на нём, что ощущается почти горячо, если бы не нож в женской руке, который пытается проткнуть ему кожу.       И ей удаётся это сделать.       Не совсем до конца, только кончик лезвия протыкает кожу, но боль кипящей и мучительной интенсивностью всё-равно пронзает до дрожи, заставляя разноцветные искры пылать перед глазами и схватится за больное место.       Не то, конечно, чтобы это заводило, но девка настолько упрямо выглядит, пытаясь убить собственного босса, коего бояться все, кроме ведущего и неё.       Восхитительно.       Даже завораживает.       Как она размахивает ножом, лишь бы попасть в него, лишь бы прикончить. Как борется, до талого, до последнего. Он запоминает её взгляд, разводящийся жгучим огнём в гневе и в упорстве.       Но хаотичность подставляет её же, потому что стеклянный стакан, выбивающий из её нежных ручонок лезвие, добивает девчонку, разбиваясь об её умную голову.       Чёрные точки сыпятся перед её глазами, заставляя снова унизительно упасть на пол.       Офицер слышит её обессиленное и утомлённое дыхание, и измученные полустоны от боли.       Он открывает бутылку дорогущего коньяка, запивая страдание, то ли от болящего плеча, то ли от неимоверной тягости к ней.       К той, что сейчас устало валяется на дорогущем полу за его спиной, заставляя испытывать огромный спектр эмоций.       — Я не считал тебя особенной. — Лживо заявляет он, с хладнокровностью в голосе, сквозь её стоны боли. — Только потому, что ты с севера — как и я. — Обжигающий горло глоток алкоголя помогает проглотить горестный ком.       Ставит коньяк на стол, поворачиваясь к ней, надменным взглядом незаметно осматривая её ушибы и кровь, что стекает с лба.       Её глаза — накрыты горечью, мучением и страданием, но сквозь все эти факторы, он замечает — видит искру, что вспыхивает надеждой и верой в людей.       — Но я думал, что ты поймёшь меня лучше, чем кто-либо здесь. — Но в его глазах тоже была надежда. Надежда на неё.       Он подымает лезвие, медленными и плавными шагами идёт к ней. Садится на одно колено рядом с девушкой. — Потому что я тоже — потерял там очень близкого человека.       И её взгляд меняется. Становится ещё более горестным, она пытается выдавить из себя сочувствующую улыбку, но всё, что выходит — это уголки губ, дрогнующие в печальном выражении.       — Не смог достать одну почку. — И жалостливая усмешка сопровождается проницательным смешком. — А здесь их так много. — Он делает резкое движение ножом к её правому боку, останавливая нож в миг перед тем, как он проткнёт ей кожу.       Девчонка дёргается, уже представляет этот блеск боли, но никакого ранения не случается, от чего её взгляд падает на нож, что прижимается в правую часть живота. Она дрожит, ощущая кончик лезвия через ткань, что оставляет лишь мелкую царапинку.       Не пырнул.       Хотя он вообразил у себя в голове. Вообразил, как бы выглядело скорченное от больного ощущения её милое личико, как стоны бы пронеслись по ушам сладкой негой. Но он резво отметает эти мысли, ибо слышит с рации голос одного из красных квадратов. Офицер встаёт, не торопясь подходит к радиостанции — отвечает служащим. А затем идёт к лежащей сигаре на столе, замечая краем глаза, как упорная девка ползёт, пытаясь сбежать.       Он закуривает, с особым удовольствием затягивается, медленно выдыхая облако дыма. Говорит, но скорее всего она не слышит, ведь надвигается к своей цели — двери лифта.       Офицер ухмыляется, плавными движениями следует за ней, по дороге берёт нож, и тягуче-медленно подбирается к девчонке.       — Снова убегаешь? — Иронично хмыкнув, он замечает, как та практически добралась до своей цели.       Потому догоняет её в два шага прямо перед тем, как нажмёт кнопку лифта — хрупкая ручонка уже почти дотянулась туда, но молниеносная реакция офицера не позволяет этого.       Откидывает девку назад — подальше от выхода. Присаживается напротив — близко, слишком близко — так, что ощущает тяжёлое и рваное дыхание на своём лице. Глядит в глаза, — в них никогда не погасает блик огонька, — наполненные рвением к свободе. Её губы — алые от крови, — открыты, прерывисто выдыхают.       Завораживающее зрелище.       Он придвигается вплотную, наклоняет голову, смотрит сверху вниз — настолько близок, что соприкасается своим носом к её, а его крепкая ладонь сжимает хрупкую шею — хочет сжать сильнее, наблюдать, как гаснет свет в огненных глазах, но вместо этого второй рукой резким движением обхватывает её нежную скулу и также внезапно прижимается к желанным губам своими.       Он не врывается, не впивается, просто соприкасается устами с её, давая ей право — право оттолкнуть, не дать сделать ошибку.       Ошибку.       Эхом отражается в черепной коробке это злосчастное слово, но он не обращает на него внимания, ибо мягкие губы поддаются, слегка распахиваются, дают разрешение, чтобы в них впились. Впились тягуче и испытуемо.       Мучительно-медленно, но достаточно горячо целует девушку — в надежде, что она передумает, чтоб у неё была возможность сбежать. Но её ладошка обхватывает его затылок, сжимая там короткие волосы. Девчонка прижимается ближе, он ощущает, как мелкое худое тело дрожит под ним.       Маленький ротик поддаётся, запечатлевает поцелуй и ощущение — словно кипятком ошпарили — кожа покрывается неимоверным жаром, почти кипит.       И тогда он сдаётся.       Из аккуратных движений переходит в грубые — небрежные; впивается в чужие уста с особой страстью, ощущая металлический вкус во рту: то ли от многочисленных драк, то ли от того, что прикусил её нижнюю губу, зализывая ранку.       Замечает, как глаза девчушки прикрываются — отдаются ощущениям полноценно. Но он хочет, чтоб она знала, чтоб чувствовала кто перед ней, кто её целует — кому она разрешает прикасаться, к кому прижимается до невозможности, кому подчиняется добровольно.       Её бьёт дрожь, покрывая ледяными мурашками от переполняющих чувств и эмоций. Но Ыль вдыхает носом запах дорогущих мужских духов вперемешку с тяжёлыми сигаретами, что, кажется, осязают на ней, на её волосах, на её одежде — везде. Аромат заполняет лёгкие внутривенно, и чувство — словно запах изнутри оседает навсегда.       Тело не поддаётся, мысль хоть об одном движении уже приводит в лень, потому Но Ыль распластывается на полу, отдаваясь полностью чужому контролю.       Он переплетает чужой язык своим, пуская в пляс. Тут нет аккуратности и нежности — лишь гнев, что иллюстрируется в поцелуе с обеих сторон. И дышать от этой злобы становится невыносимо. Практически невозможно. Офицер напоследок жадно обсасывает её нижнюю губу, резво отпустив.       И этот адский и бессовестный поцелуй заканчивается резко — совсем непохоже на то, как начинался.       Они смотрят друг на друга кипящим взглядом, в одном(его) витает неотъемлемая страсть, в другом(её) пылкая решимость.       И эта решимость не сулит ничего хорошего.       В тот миг, когда их лбы соприкасаются, Но Ыль позволяет себе ещё раз поймать чужой томный выдох своим ртом, а затем жадно вдыхает его аромат: яркий цитрус, откровенно мужской, смешанный с мятными сигаретами и едва уловимым шлейфом виски — недавнего виски. Этот запах врезается в её память, становится единственным, чем она хочет дышать — для этого ей придётся впитать аромат, заставить его пропитать каждую клеточку своих ноздрей. И его глаза… тоже останутся с ней. Его глаза – пылающие страстью, изможденные, но излучающие некую любовь. Она запомнит всё, а затем неизбежно ошибётся. Сохранит всё это, чтобы потом совершить роковую ошибку.       Непоправимую, губительную ошибку.       Ту, что приведёт к неминуемой гибели.       В её ладони нож — нож, который она ловко извлекла в тот миг, когда его мысли были полностью заняты её губами. С тихим, полным раскаяния выдохом, Но Ыль вонзила лезвие в его бедро, почувствовав, как оно врезалось в кость. Из её уст в полном отчаянии вышло шёпотом:       — Прости… — Что прозвучало как неизбежность       Её глаза, до этого момента скрытые под маской чуткости и томления, теперь блеснули чем-то холодным и решительным, но в то же время в них читалась глубокая боль. Мужчина вскрикнул, его тело дёрнулось, отрываясь от её объятий, и на его лице, мгновение назад искаженном пылкой страстью, теперь застыло недоумение, смешанное с шоком. Кровь начала медленно проступать сквозь ткань брюк, расплываясь темным пятном. Она отступила на шаг, нож все еще крепко сжимался в её руке, его лезвие ярко поблескивало при свете в кабинете. Воздух наполнился напряжением, запахом металла и едва уловимым ароматом её духов, который теперь казался зловещим. Офицер попытался подняться, но нога подкосилась, и он снова рухнул на пол, хватаясь за рану. Её взгляд не отрывался от него, в нем не было ни злорадства, ни триумфа, только тяжелая, гнетущая печаль.       Но Ыль добежала до лифта, пальцем, словно приговором, нажала кнопку и двери распахнулись, открывая в этот раз не спасение, а лишь продолжение кошмара. А ружьё в женских руках лишь стало продолжением её отчаяния. Она оборачивается, и видит, как офицер надвигается на неё. В его глазах был гнев — чистый обжигающий, неверящий, смешанный с животным страхом. Страхом не за свою смерть. Но самое страшное — это было обещание вечной, неумолимой ненависти, означающей, что он никогда не простит. Даже на том свете — и это пронзает её душу насквозь. Она не успевает осмыслить, как выстрел разорвал тишину прежде чем командующий успевает приблизиться, и его тело с грохотом падает на мраморный пол, залитый кровью. Пришла пустота, заполненная её бесконечными слезами — горькими, как яд, и бесконечными, как её предательство. Её предательство — причина, по которой в его глазах перед смертью был настоящий сущий страх.       Автомат с грохотом выскальзывает из её рук, и Но Ыль осознаёт, что иначе у них просто не вышло бы. Это ощущение режет её изнутри слишком сильно, что выдержать она бессильна. Падает к его бездыханному телу, прижалась щекой к его груди и горько заревела от безысходности.       У неё не было другого выхода, он был убил её — против своей воли или нет, неважно. Она не могла так, нет. Ей пришлось.       Пришлось совершить грязную, глупую, неисправимую ошибку.       Но была ли эта ошибка?