sweet home.

Кашель тихий, бесцветный. Горло саднит до хрипа, но каждый лишний звук — лишний шанс быть услышанным раньше времени. Да, калитка покосилась. Надо бы в следующий раз взять инструменты и починить её, а то скрипеть начнёт, едва тронешь. И покрасить бы фасад, хотя до верха без лестницы не дотянуться, а её, вроде, не было. Впрочем, этому уже не случиться. Пора, однако. Минги ждёт. Сигарета тлеет в руке, обжигает пальцы так, что Юнхо едва не пускает слезу. Вовремя губу закусывает, себя останавливая. Под ноги окурок бросает — к сотням других подобных, — топчет раздражённо, быстро, неистово, будто какая-то сигарета сделала ему что-то очень плохое. Оставила ожог, очевидно, хоть и не первый. От ветра волосы лезут в глаза — Юнхо жмурится, надеясь ещё и не то, что в полумраке станет лучше видеть. Не получается, но в доме ведь есть электричество. Хотя сейчас, пусть и Минги должен быть внутри, не горит ни единая лампочка. Что ж, Минги любит темноту сильнее, чем Юнхо любит навещать своего милого. Получается, увы, не так часто, но раз в месяц или два Юнхо обязательно приезжает. Он задумывается, закрыл ли машину, но не рискует вернуться и проверить, не рискует даже обернуться. Минги это может сильно расстроить, если Юнхо задержится даже на минуту. Калитка и правда скрипит. Юнхо морщится от этого противного звука, а, подойдя ко входной двери, вытирает лоб вспотевшей от волнения ладонью — она тут же окрашивается в тёмно-красный, как и всё лицо Юнхо. Минги такое очень нравится. Нравится, когда Юнхо приходит с подарком. И нравится, когда аромат свежей крови перекрывает противный запах сигарет. Никакого стука, никаких ключей. Юнхо просто оказывается в прихожей, просто дверь за собой прикрывает и озадаченно по сторонам оглядывается. Минги не встречает, но это нормально. Он, может, спит или всё же отошёл по делам. Так или иначе, встреча их неизбежна. Выключатели щёлкают от аккуратной руки Юнхо, но некоторые лампочки, видимо, вышли из строя. Надо отложить деньги и на них — у него, студента, не так много возможности обустраивать этот дом, хотя, безусловно, очень хочется. С того самого момента, как Юнхо набрёл сюда по чистой случайности. Это было в двадцать третьем и, может, всё же не по случайности? Ноги вели прямо к заросшей подъездной дорожке среди ненормально высоких деревьев, к калитке, чутьё — к спрятанным под старым пнём ключам. Тогда Юнхо был ранен — пуля поцарапала и угодила в дерево, — а Минги оказался тем, кто согласился помочь безо всяких вопросов. Он был отшельником, потерявшим семью и друзей, и жил невесть на что, но сердце его было доброе. А сердце Юнхо — искалеченное. Тогда охота пошла не по плану. Он лишился ружья и самого статуса охотника — в мгновение, когда отец улыбнулся и выстрелил прямо в него. Руки и ноги были содраны в кровь, в паре мест кожу будто вовсе отрезали, но Минги, обрабатывая и эти раны, не смутился ни разу. Юнхо поклялся быть ему благодарным до гроба и после, даже когда один из них покинет этот мир. И когда покинет второй — они встретятся на той стороне. Юнхо станет на колен и будет молить не оставлять его и в следующей жизни. Просто Юнхо безумно сильно любит улыбку Минги. Увековечить её на сетчатке — то, ради чего он готов сделать что угодно. — Привет, — хриплый голос слышится позади, усталый, пустой. Юнхо оборачивается, но пока не может уловить Минги взглядом. — Кровь… иди в душ. Минги капризный, и это факт. Юнхо оборачивается снова, туда, где слышит его голос — уставляется в стену и лишь вздыхает. Нет, он не появится, пока не исполнить его просьбу. — Мне придётся снять костюм, который я готовил ради тебя. А это всего-то брюки и рубашка, чёрные и выглаженные. Юнхо одолжил утюг у соседа по общежитию и мучался всё утро, пока результат не устроил. Впрочем, пока Юнхо ездил за подарком, то всё уже изрядно помялось. — Тогда не снимай. Просто смой кровь. Кто это был? — в голосе Минги проскальзывает что-то похожее на заинтересованность. — Два зайца. В прихожей. В сумке. — Один — ты. Второй? — Что? Но Минги не отвечает, оставляя один на один с мыслями. О том, что в обрезе осталось ещё две пули. Вода не просто холодная — ледяная. Юнхо выкручивает кран как можно сильнее и просто становится под эту струю, несильную, но бьющую в затылок и шею. Пробирает будто до самых костей, одежда намокает за несколько мучительно долгих секунд, а вода стекает в ржавый слив красноватая, в кровавых разводах. Юнхо стоит до того, пока она не становится кристально прозрачная — и это странно, ведь изначально она сама по себе была мутная. Дверь в ванную открывается; пробирает от сквозняка. Юнхо отдёргивает шторку и наконец видит того, ради кого и преодолел все эти километры на побитом временем автомобиле. Некогда отцовском — когда тот ещё был жив. Он ведь из охотника быстро превратился в жертву — ещё быстрее, чем пытался проделать такое превращение со своим нерадивым сыном. Юнхо понимает, почему он хотел сделать так. Юнхо застрелил его, потому что Минги сказал так сделать. Потому что Минги сказал, что если отец решил применить насилие к сыну — он больше не отец, он теперь мишень. Выбор был в том, целиться ли в сердце или в голову. Пуля попала в лоб. Господин Чон-старший был привязан к дереву крепко-крепко, а Минги помог закопать тело на заднем дворе. Когда Юнхо перекапытал там всё, то, конечно, обнаружил кости. Это заставило улыбнуться, а одна теперь лежит на полке в гостиной — небольшое напоминание о том, через что пришлось пройти. — Второй — ты, — хмыкает Юнхо неуверенно. Минги улыбается той самой широкой искренней улыбкой, ради которой Юнхо готов на любой поступок. Его бледная кожа в свете старой лампочки кажется полупрозрачной синяки излишне выделяются под глазами, но это кажется так… привлекательно. Юнхо не может удержаться и, выйдя из ванны, дотрагивается до чужого лица. Его руки ледяные, но Минги и сам такой. Он ластится к руке. Юнхо дарит ему короткий поцелуй — единственное, что позволено по отношению к Минги. Тепла не чувствует, лишь сухость губ и беспокойное дыхание, прежде чем Минги отстраняется и уходит. Приходится следовать за ним. — Значит, я тоже жертва? — спрашивает Минги так, будто ответ ему вовсе неинтересен. — Жертва? — У подножия пищевой цепи. Заяц. Они погибают от глупости, от зверей, от чего угодно. Бессмысленные создания. Почему ты раньше их не приносил? В прошлые месяцы Юнхо обходился кусками свежего мяса. Однако он узнал недавно, что нужно нечто иное, серьёзное. Проблема была в том, что Юнхо охотником не являлся. Потому он сделал проще — забрал добычу у того, у кого она уже была. Стрелять в упор было немного тревожно, но предвкушение перебивало тот зародыш страха. Мужчина, кажется, молил о пощаде, предлагал деньги, но Юнхо не слушал ни единого слова. Просто прервал всё выстрелом, и мужчина упал замертво. А кровь брызнула в лицо Юнхо, на его одежду, перепачкав так, как он пачкалсч последний раз, обнимая труп отца, от которого сам же отказался. — У каждого своё место в жизни, — хмыкает Юнхо, пожимая плечами. На кухне уже ждут две чашки крепкого чая. Юнхо пьёт молча, то и дело глаза прикрывает. Когда смотрит напротив — Минги есть, потом нет, потом появляется вновь. Видимо, галлюцинация от усталости. Он ведь не может никуда пропасть, он всегда рядом, когда Юнхо приезжает сюда. — Ты сегодня не особо разговорчивый, Минги. — Как и ты. Он, однако, прав. Просто день для Юнхо начался очень давно, и потому уже клонит в сон. Так, впрочем, и происходит каждый раз, когда Юнхо оказывается здесь. Он спит немного, обычно до трёх утра, но просыпается такой бодрый и… Он недавно подумал о том, что больше не хочет просыпаться в этом доме. — Я просто знаю, о чём ты думаешь, Юнхо. Не хочешь возвращаться сюда? — Не знаю. Всё, на что его хватает, — плечами пожать, да и то с трудом. — Я ведь буду скучать. — Ты найдёшь себе другого, Минги. — Нет. — Ты всегда находишь. Минги замирает с поднятой над столом чашкой почти допитого чая и не моргает, кажется, целую вечность. Юнхо пытается не дышать, не моргать, но в конце концов сдаётся. Не страшно. Минги не пропадает, хотя мог бы, как делал всегда при неудобных разговорах. — Ты наконец прочитал обо мне, да? Улыбка на лице Минги теперь иная, грустная и одновременно с тем подсознательно пугающая, будто он… да, тот, кто есть. За последний месяц с Юнхо случилось слишком много всего. Сначала сосед из общежития стал замечать, как тот изменился: как стал бледнее и похудел, будто не доедает, как стал ездить куда-то как по расписанию. Расспросы не помогли, а вот отнять телефон и посмотреть путь по геолокации оказалось неплохим вариантом. Юнхо получил затрещину настолько сильную, что едва не потерял сознание. А сосед показал ему статьи про тот — этот — дом. Они звучали как какой-то бред с сайтов, которым точно не нужно верить, но… Нет, Юнхо не поверил. Здесь живёт человек, который спас ему жизнь. Который ждёт, оберегает, благодарит и, в конце концов, любит. По-своему, но так искренне, как Юнхо не любил никто до этого. Одного прикосновения к холодной щеке Минги хватает, чтобы снова почувствовать себя нужным и обрести такой нуждаемый смысл существования. В обмен на это — сама суть Юнхо. До вчерашнего дня он и не замечал, насколько уже истощён. Значит, с него взяли почти всё, что могли. Кроме жизни. А отдавать её Юнхо не будет готов никогда. Даже такому прекрасному существу, как Минги. Даже за тёплое объятие. — Прочитал. — И ты веришь, как все другие? Юнхо ответил, если б знал. Призраки и духи — не то, во что он хотел бы верить. — Отведи меня к себе, пожалуйста. Минги кивает, улыбка с его лица исчезает мгновенно, а кружка выпадает из рук, разбиваясь. Он ведёт молча, а Юнхо в прихожей подхватывает сумку. Обойти дом, пройти через весь задний двор, почти к первым деревьям. К тому, что задумывалось как могила. А так — просто насыпь и полусгнившая деревянная табличка с выцарапанным именем и датами. « Сон Минги 1999 — 2023 » — Ты разве не помнишь? Ты тут был. Ты сам сделал это. — Не люблю ходить сюда один, — жмёт Юнхо плечами и кидает на землю сумку, тяжёлую и неудобную. — Зачем ты взял зайцев? — Освободить жертву через жертву. Тебя. И себя. — Наверное, Юнхо… — Тебя ведь нет? Я знаю, что нет. Стоит моргнуть — Минги пропадает. Ещё раз — появляется на том же месте, неизменный. — Конечно, нет. Ты убил меня как свидетеля после того, как я помог тебе, — и в голосе его не слышится ни обиды, ни упрёка, просто сухая констатация факта. — Но дом тебя не отпустил. — Он никого не отпускает, Юнхо. Юнхо качает головой. Он ведь нашёл способ. Мокрая одежда прилипает к коже, а от прохладного ветра всё тело окончательно коченеет. Согреться помогают лишь подожжённые шкуры несчастных животных. Тишина оглушительна. Крик Минги — спасение. Юнхо поднимает на него, меяущегося, безразличный взгляд. Минги будто горит и сам, только без огня, но кожа его чернеет, облезает. Наяву. Это не сон, Юнхо знает. Душе тоже может быть больно. Успеть надо, пока тушки не догорели, чтобы и Юнхо не остался здесь как на привязи. Он хочет свободы: от мыслей, от обязанностей, от тела. Он ещё раз запускает руку в сумку, на этот раз доставая обрез. Минги уже не видит ничего, но даже сквозь собственный крик должен услышать то спокойное, ледяное… — До встречи на той стороне. И выстрел. И, должно быть, то, как тело Юнхо упало рядом. Дом знал, кого привести к себе. Слабого и несчастного, едва не уничтоженного тем, кто породил его, дефектного, жестокого и бесполезного. Дом знал, что так избавился от прошлого владельца. Неподходящего, ведь безобидного и доброго даже под искажением. В конце концов, дом знал, что вдоволь напитается их душами.