Когда исчезает ненависть

      Они ненавидели друг друга. Не сразу, но изначально. Причины были разными. Но в конечном счёте всё сводилось к тому, что очень разными были они сами.       Он ненавидел этого безродного выскочку-сироту за талант. Очевидный и яркий. Сулящий блестящее будущее и всеобщее уважение напополам с восхищением. Всё ему давалось легко и естественно, так, словно не требовало вообще никаких усилий. Он выше и дальше всех прыгал, прекрасно бегал, имел отменную реакцию и уже сейчас отлично владел мечом. Даже лучше некоторых взрослых, как сказал Байерн. Так что же будет потом? Ещё выше, дальше, лучше, пока наконец не превзойдёт всех? Как хотя бы дотянуться до такого соперника? О том, чтобы победить, уже и мечталось-то с трудом…       И как будто этого было мало, сирота ещё и характером был лучше него! Тихий, очень спокойный и терпеливый, он был со всеми предельно вежлив, никогда не жаловался и ни разу не вышел из себя. Даже на все выходки и провокации своего юного господина он смотрел с таким недоумевающим всепрощением, что ему от души хотелось врезать. Хотя до рукоприкладства, естественно, умный Ллойд ни разу не дошёл, прекрасно понимая, кто одержит в потасовке верх.       Случайно подслушанный разговор взрослых стал последней каплей. Хотя… Нет. Наверное, всё же первая в жизни настоящая порка. Пусть заслуженная, но от этого не менее обидная. Собственный отец. Своими руками. Из-за какого-то чужака, неизвестно откуда и зачем сюда притащенного! Словно этот ободранец стал для отца ближе и роднее настоящего сына… Ведь им он явно гордился больше! И ни разу его не тронул…       Тогда внутри у Ллойда впервые что-то надломилось. Натянулось тугой струной до отчаянного звона. Он твёрдо решил не забывать. И не прощать. Несколько дней он вынашивал в себе это новое чувство, примеряясь и привыкая к нему. И пришёл к выводу, что не стоит ждать, когда сирота соберётся с наглостью и вновь осмелится озвучить своё предложение о совместной тренировке, выглядящее откровенной издёвкой. Ведь именно на тренировках разница между их способностями высвечивалась особенно чётко. Именно в эти моменты Ллойд как никогда ощущал себя бездарным ничтожеством. Просто не понимал этого, пока не услышал из чужих уст слова о собственной бесталанности.       У. Него. Нет. Таланта. Значит, можно сколько угодно надрываться в отчаянных попытках стать лучше, это всё равно ни к чему не приведёт. Он никогда не сможет сравниться с тем, кто изначально одарён. Никогда даже приблизиться к нему не сможет. Что уж говорить о том, чтобы превзойти… Какой смысл мучиться, набивая синяки и шишки, тратя недели на достижение того, что гению удастся с первого раза? Выше головы не прыгнешь… А значит, придётся отказаться от украденной мечты стать мастером меча…       Ллойд принял решение взять инициативу в свои руки. И заговорил первым. Очень стараясь улыбаться так, как раньше. Деревянный меч. Сделанный его отцом. Специально для сироты. Чтобы тот смог приблизиться к своей мечте. Ллойд почувствовал, как внутри зашевелилось что-то большое, тёмное, колючее и липко-холодное. Как всё внутри сжалось и заледенело. Он взял в руки доверчиво протянутый меч. Положил на каменные ступени лестницы. И, поддавшись злому вдохновению, изо всех сил ударил ногой. Дерево сломалось сразу, с хрустом и жалобным треском. И вместе с ним что-то сломалось в душе. Лопнула, хлёстко ударив, перетянутая струна.       После этого момента глазищи Ксавьера перестали быть всепрощающими. Это было слишком даже для него. После этого момента всё сломалось окончательно. И всё окончательно покатилось по наклонной. Потому что зачем стараться, если всё равно всё бесполезно? Совершенно очевидно, что ему никогда не удастся сравниться в идеальной правильности с чёртовым паинькой Ксавьером. Что на его фоне он сам всегда будет выглядеть карикатурой и жалкой пародией. Или бледной тенью…       С мстительным наслаждением, назло родителям и всему миру, души не чаявшим в старательном ободранце, Ллойд начал становиться его полной противоположностью, уже не сдерживаясь пустившись во все тяжкие… И чем хуже всё становилось, тем больше росла ненависть в ответ на немой укор совести в застывшем взгляде образцового ребёнка и всеобщего любимца. Ставшего для самого Ллойда настоящим кошмаром и вечным живым напоминанием о собственном ничтожестве…       …Ксавьеру было сложно интерпретировать всю ту жуткую кашу чувств и эмоций, что он испытывал по отношению к старшему сыну своего благодетеля. К тому, кто почти стал его первым и настоящим другом…       Он почти сразу почуял в нём того, кто нуждается в защите. И не только потому, что Ллойд был гораздо медленнее и слабее. Просто тот не был воином. Ни внутри ни снаружи. Хоть и вёл себя нарочито задиристо, первым бросаясь в драку и не стесняясь в выражениях, при этом смело глядя противнику прямо в глаза. Одной только харизмой и силой абсолютно бесстрашного порыва он тогда разогнал сразу троих парней значительно крепче себя. Что произвело на Ксавьера неизгладимое впечатление. И позволило поверить, что он действительно сможет стать здесь своим. Обрести здесь дом.       А потом… Произошло то, что произошло. Ксавьер искренне не понимал, что послужило причиной первой вспышки. Подспудно чувствуя вину, он не понимал, что именно и когда сделал не так. А потому не мог по-настоящему злиться, свято веря, что основания есть, просто он о них не знает. Порка стала настоящим шоком и для него. Он и представить не мог, что всё зайдёт настолько далеко. А чувство вины, теперь уже явное, стало ещё больше и тяжелее.       Он хотел и боялся примирения. Все дни молчания ему не хватало духу даже глаза поднять на Ллойда. Он был правда рад, когда тот улыбнулся и заговорил так, как будто ничего не было. Но… Сломанный меч отчётливо показал, что так, как раньше, не будет уже никогда…       В тот момент Ксавьер впервые ощутил к Ллойду то, что можно было назвать ненавистью. И в полной мере осознал, что такой поступок забыть и простить он уже просто не сможет. Потому что не деревянная игрушка была жестоко растоптана в тот день. В тот день была растоптана ему только подаренная надежда на счастье.       А дальше было только хуже и беспросветней. Испытывать к Ллойду что-то кроме презрения с редкими вспышками жалости становилось всё сложнее. Позднее добавилось глухое раздражение. А после особенно диких выходок желание вернуть дебоширу мозги на место хорошей затрещиной становилось практически нестерпимым. Только вот всё было тщетно. До Ллойда не доходили ни слова, ни вполне заслуженные побои, которые он периодически огребал после совсем уж разнузданных попоек и погромов. Попытки самого Ксавьера образумить несостоявшегося друга неизменно заканчивались особо яростными приступами брани и швыряния попавших под руку предметов.       При виде жутких следов очередного разгрома, безутешных и ни в чём не повинных хозяев очередного в щепки разнесённого заведения, скорбных, полных отчаяния лиц барона и баронессы, затравленного Джулиана, нервно вздрагивающего при резких движениях и громких шумах, кулаки Ксавьера сжимались сами собой, а в груди тяжёлым пламенем гудела ненависть. Дела поместья шли всё хуже, долги и нищета росли с каждым днём, всё буквально летело в тартарары, а совсем слетевший с катушек Ллойд со злым, истерично-пьяным смехом и завидной настырностью продолжал ещё больше усугублять положение, громя и опустошая собственные владения. Ксавьер уже почти желал, чтобы этот чокнутый пьяница наконец бесславно умер в какой-нибудь сточной канаве, потому что так всем действительно было бы лучше и легче. Всем, включая самого Ллойда, на обезумевшее, расчеловеченное лицо которого было невозможно смотреть без отвращения.       Вконец отчаявшись и поддавшись порыву внезапно нахлынувшей ностальгии, Ксавьер, провожая долгим взглядом падающую звезду, загадал невозможное. Чтобы тот, кого он когда-то хотел защищать, вновь стал этой защиты достоин. Подарив, вернее, вернув Ксавьеру тем самым смысл жизни и возможность отплатить благодетелям за добро.       И… Удивительно, но именно после этого всё опять изменилось. Только теперь совсем уж необъяснимым образом. Ллойда резко словно подменили. Он будто стал совершенно другим человеком, с иными мыслями, поступками, целями и ценностями. Из разрушителя перевоплотившись в созидателя. В сторону алкоголя он теперь даже смотреть перестал, вместо этого то и дело загораясь идеями того или иного строительства или благоустройства. Понять его стало в два раза сложнее, а манера поведения раздражала ещё больше прежнего, хотя когда-то вполне искренне казалось, что больше уже просто некуда.       А ненависть… Нет, она не ушла. А приобрела новые, совсем уж странные формы. Теперь Ксавьер ненавидел в своём юном господине показушные меркантильность и эгоцентризм, которые на деле оборачивались совсем другим. Ведь ни одна сделка Ллойда, какой бы шкурнической она не выглядела на первый взгляд, в конечном счёте не была не направлена на всеобщее благо. Так или иначе в плюсе немыслимым образом оказывались все. Кроме разве что совсем уж ничтожных существ, типа их соседа-виконта.       Постоянное открещивание от собственных заслуг, желание тихо-мирно загребать жар чужими руками тоже не могли не раздражать. Однако при виде масштаба и потенциала осуществления задуманного всё это сразу меркло. Особенно на фоне того, что сам Ллойд нередко оказывался в эпицентре собственных проектов, никогда не отлывания от обязанностей руководителя. Он действительно дорожил своей рабочей силой и делал всё для сохранения её работоспособности, т.е. соблюдения безопасности. Отказываясь от благодарностей и громких слов, он никогда не отказывался от ответственности.       А отсюда вытекало другое крайне раздражающее свойство — подвергание опасности себя. И Ксавьер всей душой ненавидел часы ожидания у постели полутрупа в попытках уловить малейшее колебание маны или грудной клетки после очередной самоубийственно-безумной выходки. Которая, тем не менее, имела под собой разумную основу, что тоже явно чувствовалось. Хоть и не объяснялось.       Новый Ллойд вообще мало что по-настоящему объяснял, отделываясь маловразумительными отговорками. И дело было даже не в недоверии. Ксавьер чувствовал, что тот знает намного, намного больше, чем показывает. И очень старается это знание скрыть. Чего-то боится. Сильно. До леденящего ужаса и бессильного отчаяния. Но изо всех сил не подаёт вида. Стремясь вынести всё в одиночку.       И эту черту Ксавьер тоже почти ненавидел. Ллойд явно взваливал на себя слишком многое, рассчитывая справиться с неведомым грузом и целым ворохом других проблем лишь собственными силами и не позволяя по-настоящему помочь. Отшучивался, отнекивался, нёс всякую чушь, активно грузил Ксавьера грязной и тяжёлой работой, но сути упорно не раскрывал. И… Это ранило. Потому что после той странной и резкой перемены Ксавьер практически всегда был рядом с тем, кого ещё недавно старался избегать, лишь при необходимости сопровождая тенью где-нибудь в отдалении. Теперь же Ксавьер был непросто сопровождающим и телохранителем, невольно втягиваясь во всё новые авантюры и даже становясь их активным соучастником. И постепенно всё больше проникаясь этим странным, чужим, но по-своему хорошим человеком.       Поначалу это очень сильно выбивало из колеи. Слишком уж внезапно и серьёзно всё изменилось. Настолько, что верилось в это с большим трудом. А сам Ксавьер регулярно ловил себя на ненависти уже к себе за то, что вдруг начал видеть и чувствовать в откровенной сволочи, целенаправленно причинившей всем вокруг немало боли, достойного человека. Ну не могут люди так (ещё и без видимой причины) меняться! Не бывает такого!.. Позднее частичное раскрытие правды о пришедшем извне Ким Сухо многое расставило по местам. Однако так и не ответило на вопрос, почему столь чуждые друг другу тело и душа так естественно ощущались в своей целостности…       Было сложно сказать, в какой именно момент для Ксавьера, что называется, тронулся лёд. Когда новоиспечённый Ллойд своими руками построил с нуля первый тёплый чудо-дом, впервые за много лет сделав для других что-то действительно хорошее? Или тот случай со взрывом в шахте, когда Ллойд на последнем издыхании, без оглядки рискуя собой, умудрился вытащить из смертельной ловушки их обоих? Пожалуй, нет. Тогда недоверие было всё ещё слишком велико. Настоящим же переломом определённо стала заведомо неравная схватка в Кремо.       Впервые чуть не потеряв вверенного ему юного господина из-за собственной слабости, приведшей к неспособности защитить, Ксавьер очень многое пересмотрел и о многом задумался. Где-то на краю сознания даже мелькнула мысль о том, что Ллойд был не так уж не прав, призывая не ломиться в бой очертя голову, дабы не умереть быстро и напрасно, так и не сумев никого толком спасти. Многоуровневая продуманность ходов и действий, свершение практически чуда в виде одержания победы и абсолютно неожиданная и несвойственная жертвенность просто не могли не впечатлить. Новый Ллойд отвечал за свои слова. Новый Ллойд был способен на невероятное, достигая целей исключительно силами ума и изобретательности, избегая смертей и кровопролитий. Новый Ллойд неизменно оправдывал доверие. И ему действительно хотелось верить.       Тогда Ксавьер сделал крайне важный для себя и во многом судьбоносный выбор, в первый раз поклявшись защищать нового Ллойда до последнего вздоха. Делая это непосредственно ради Ллойда, а не только из чувства признательности к доброте барона, как это было до сих пор. Именно тогда он стал готов в полной мере довериться и разделить путь юного господина. И… На душе сразу стало как-то спокойнее. Твёрже и прямее. Потому что появился смысл. Появилась цель. И то, что Ллойд тогда выжил и оправился, стало вторым шансом. Возможностью всё исправить.       Да, с Ллойдом было по-прежнему очень сложно. Вопросов было всё ещё больше, чем ответов, а новые схемы обогащения родового поместья и по совместительству спасения мира становились всё наглее и изощрённее. Но теперь всё это было не так уж и важно. Потому что изменилось главное и краеугольное: у господина и рыцаря наконец появился реальный шанс стать теми, кем когда-то давно не вышло, — соратниками и настоящими друзьями. И это для Ксавьера было важнее.       …Свежеиспечённому Ллойду в лице перемещённого Ким Сухо притереться к Ксавьеру было не менее тяжко. Слишком уж бесячим порой был несносный главный герой. На слишком многое они смотрели изначально по-разному.       Безупречная правильность в каждом вздохе, принципиальные честность и прямота, неукоснительная верность чести и долгу, гипертрофированное чувство ответственности, врождённые благородство и аристократизм, бросающиеся в лицо с первого взгляда. Всё это в Ксавьере Ллойд практически ненавидел. Потому что всё это ужасно мешало. И очень сильно раздражало.       Ксавьер регулярно норовил броситься в самое пекло ради восстановления попранной справедливости или защиты совершенно незнакомых людей, нисколько не задумываясь при этом о возможных последствиях или результативности предпринятых действий. Он абсолютно не умел лгать и пылал праведным гневом всякий раз, когда Ллойд пытался провернуть очередную гениальную аферу. Не умел читать между строк, не улавливал намёков и в целом был ужасно недальновиден. Зато моментально перетягивал всё внимание на себя мощной аурой рыцаря без страха и упрёка, а все девчонки заворожённо пялились только на его точёное лицо, абсолютно игнорируя того, кто на самом деле был мозгом, деятелем и вообще дворянином, человеком истинно благородного происхождения. А это самодовольство и бессовестно-искренние насмешки вместо помощи и защиты в моменты особенно унизительных и нелепых страданий господина!       Неглупый и очень наблюдательный, Ксавьер пристально следил за каждым шагом Ллойда, анализируя и делая собственные, никому не известные выводы. То, что он очень быстро заподозрил в столь разительно изменившемся господине неладное, было более, чем очевидно. А придумывать новые отговорки и отмазки становилось всё сложнее, ибо с каждым разом они получались всё менее реалистичными. Сплавить въедливо надоедливого Ксавьера куда подальше порой казалось весьма неплохой идеей. Но в то же время Ллойд прекрасно понимал, что без помощи и поддержки главного героя осуществлять всё более глобальные планы будет гораздо сложнее. Если вообще возможно. Поэтому приходилось терпеть. И попутно мстить, регулярно превращая безупречного рыцаря в чернорабочего. Одного из лучших, стоит признать.       Вопросов у Ксавьера явно было много. Но подавляющее их большинство так и не было озвучено. Более того, со временем этот поборник правды начал сам предлагать версии для более убедительных объяснений очередной “чудесной” способности Ллойда, дарованной системой. И всё чаще верный рыцарь следовал указаниям господина, не требуя при этом разъяснений о причинах и мотивации. Для Ллойда это было невероятно, а в отношении себя — ещё и немыслимо. Он никогда бы не смог положиться на кого-то настолько всецело и безоговорочно.       Но… Ксавьер был очень надёжен. А служебный долг ставил выше клубка личных симпатий и антипатий. Настоящий профессионал. А потому между Ллойдом и реальной опасностью неизменно (и частенько очень своевременно) оказывался Ксавьер. На него можно было положиться. Ему смело можно было доверить свою жизнь. И спокойно спать с открытым оконом, отлично понимая, что в любой момент к тебе может вломиться убийца. Ведь Ксавьер всегда где-то рядом. И он точно успеет.       Ни разу Ксавьер не дал повод усомниться в своей преданности. И пусть очень часто их взгляды на мир не совпадали, Ллойд был более, чем уверен, что меч его рыцаря никогда не будет направлен на господина. А любой нацеленный в спину нож не достигнет цели.       Всё это было… Очень непривычно. Ким Сухо привык быть один. Привык полагаться и рассчитывать только на себя. Привык не ждать чужих помощи и поддержки. Потому что им было просто не откуда взяться. Но здесь… Всё было иначе. Людей и существ, готовых принять его сторону и протянуть руку в сложный момент, было так много. И с каждым разом становилось всё больше. Сам того не замечая, искренне уверенный в том, что все его действия преследуют лишь личные интересы, Ллойд тем временем всё больше располагал окружающих к себе. Превращая из просто союзников и деловых партнёров в нечто иное. Создавая гораздо более глубокие связи и привязанности. Чужие, такие искренние благодарность и желание чем-то отплатить в ответ захлёстывали Ллойда волнами неловкости и вводили в ступор. Заставляли невольно привязываться в ответ. И испытывать чувство ответственности. Ведь “мы в ответе за тех, кого приручили”…       Было непросто привыкнуть к мысли о том, что теперь ты не один. Что за твоей спиной теперь есть что-то кроме пустоты и вечного одиночества. Что теперь есть кому довериться и на кого положиться. Что теперь есть, что защищать и ради чего жить. От осознания этого на душе становилось необычно тепло и спокойно. Но в тоже время было безумно страшно всё это потерять и разрушить.       Когда исчезает ненависть, на её место приходит нечто, ей абсолютно противоположное. И молчаливое присутствие Ксавьера рядом, его спокойно-уверенная аура и неизменная готовность помочь вселяли надежду на то, что всё ещё может быть хорошо. И обязательно будет. Несмотря ни на что. Нет ничего, с чем не смог бы справиться главный герой. И тот, кто, вопреки всему, всё-таки стал его другом, вновь завоевав доверие. Они обязательно справятся. Вместе. Они победят судьбу так же, как победили ненависть. А те, кто рядом, им обязательно помогут. Всего-то и нужно, что не сдаваться и упрямо идти до конца.       Наверное, когда-то они оба станут легендой. Символом, образцом, идеалом. Но на деле они просто были друг для друга тем, что никогда не имели, будучи по отдельности. Лучшими друзьями.       Идя навстречу новым, ещё более грандиозным свершениям, Ллойд всегда смотрел только вперёд. Потому что знал, что спину всегда прикроют. А шагающий чуть позади Ксавьер был уверен, что даже из откровенного тупика обязательно найдётся выход. Потому что у Ким Сухо всегда есть план.