Тени в сотканном мире

Генри определённо нравится новое положение дел. Все идёт ровно как планировалось. Дети обживаются в их большом красивом доме, благополучно забыв о том, что у них когда-то была другая жизнь и своя семья. Просторные комнаты больше не кажутся зловещими, воспоминания о проведённом здесь детстве и жесткой расправе над родными больше не поджидают за каждым углом. Вместо этого отовсюду слышится детский смех, радостные вопли, играет музыка, на кухне кипит что-то вкусно пахнущее, кто-то мучает пианино, бьются чашки и дорогущие мамины вазы, наверняка виноват Дерек, но отчитывать его себе дороже. Ему доставляет удовольствие отвлекаться от изматывающей во всех планах войны на приготовление ужина, уборку игрушек, чтение книжек перед сном, лечение разбитых коленок и заплетание косичек всем желающим. Это напоминает ему прошлую жизнь, не самые плохие её моменты. Дети ему нравятся, и, кажется, это взаимно, по крайней мере никто не предпринимает попыток сбежать или поднять бунт. Кроме малышки Холли, конечно. Она глядит на него злющим волчонком. Повторно запутать её сознание никак не получается, так что Генри отказывается от этой идеи, вместо этого красочно расписывая перспективу выброса плохих детишек в реальный мир и погружение в бесконечный цикл страданий, соответственно. Холли с тихой ненавистью обещает вести себя хорошо. Если бы такая сила духа не была заключена в тело малышки, она бы вполне могла прикончить его, Генри не может не чувствовать некое уважение. Проводить время с Уиллом ему тоже нравится, порой даже больше, чем хотелось бы. Юноша смотрит на него без привычной враждебности и страха, к этому оказывается легко привыкнуть. Он выглядит потерянно и плохо это скрывает, боясь показаться грубым. Генри находит этот факт уморительным. Байерс всматривается в него, в детей, в дом, хлопает своими большими глазками, словно его сознание ищет малейшую зацепку, чтобы проснуться. Он снова похож на маленькую версию себя — наивный, доверчивый и сбитый с толку. Генри сглатывает скопившуюся слюну, заставляя себя увести взгляд от тонкой беззащитной шеи, нагло выставленной напоказ. Иногда ему кажется, что он готов сожрать это бестолковое создание прямо сейчас и закончить этот цирк. Наверно, Уилла должен смущать одержимый плотоядный взгляд, постоянно направленный в его сторону, но всё это так легко маскировать под любовную страсть. Байерс находит его привлекательным. Вначале Генри беспокоился о том, что будут проблемы с вовлечением юноши в их добровольно-принудительные крепкие отношения, но оказалось, что Уилл действительно хочет проводить с ним время, мило болтать, целоваться и даже заниматься сексом. Генри кажется, что он должен быть выше подобных эмоций, но ничего не поделаешь, ему это чертовски льстит. Уилл касается его, отвечает на ласки, сам тянется за поцелуем. Ему не противно. Даже когда в дело вступают щупальца, Генри чувствует, что юноша боится причудливо извивающихся, лезущих всюду и отовсюду отростков, а не его самого. В самом начале Генри был уверен, что притащил мальчишку в свой мир из мести за попытку перехвата контроля и для удовлетворения определённых физиологических потребностей об это юное тело и смазливое личико. Однако время шло, и с тяжестью в сердце приходилось признавать, что лучше всего об него получается закрыть потребность не быть в вечном одиночестве. Ещё у Байерса неплохо получается контролировать детский сад, на который всегда не хватает времени. В кругу жмущихся к нему детишек, он выглядит довольно трогательно. Эти мысли совсем не нравятся Генри, они сквозят идиотской человеческой привязанностью и закономерной утратой контроля, но, с другой стороны, Уилл уже полностью принадлежит ему и не может никак навредить, не может разорвать их отношения, даже если очень захочет, так что, наверно, нет ничего плохого в том, чтобы временно поддаться этим неизведанным чувствам. Он вдоволь наиграется в образцового партнёра, а потом, когда этот глупый щенок полностью расслабится, с радостью напомнит ему кто он и где его место. Захватывать планету сложно, упрямые людишки не желают сдаваться без боя. Ракеты, танки, ядерное оружие, куча пушечного мяса, безумные русские, кругом так много крови, радиации, изувеченных тел, размазанных монстров. Дело продвигается медленно и порой довольно болезненно. Генри буквально приползает в свой мир восстановить силы и перевести дух. Зализывая раны в своем логове, он успокаивает себя тем, что Уилл тоже когда-то был бесконечно упрямым, но сломался. Сломаются и остальные. Иногда Генри нравится забывать, что его партнер здесь не по своей воле, что сам он разрывает на части мир, когда-то служивый ему домом, а дети вокруг всего лишь сосуды для накапливания и распределения сил. Он гладит отросшие волосы Уилла, пока тот читает вслух очередную фантастическую книжку, лежа на его коленях. Смысл слов почти не улавливается, что-то про рыцарей, магов и драконов, какая-то подростковая фантастическая ерунда, но засыпается под неё отлично. Уилл читает с интересом, иногда вставляя восхищенные комментарии, Генри отвечает почти всегда невпопад, из-за чего Байерс возмущено пихает его книгой в грудь и принимается что-то растолковывать, забавно жестикулируя. Генри несколько раз кивает, делая вид, что внимательно слушает, а потом щипает сердитого юношу за щеку, или щекочет ребра, запуская холодные руки под футболку, или хватает за внутреннюю часть бедра. Уилл возмущенно вскрикивает, тут же подрываясь давать сдачи, и иногда Генри жалеет, что он не мог как следует насладиться своей молодостью. Генри нравится проникать в чужие мысли, когда они занимаются сексом. Он смотрит на себя глазами Уилла и готов поклясться, что не выглядит даже в половину так горячо на самом деле. Уилл считает его сексуальным, он прокручивает в голове карусель фантазий о них двоих разной степени испорченности в течение дня. Когда Генри делает ему комплименты, он смущенно кивает, переводя тему, никогда не принимая их за чистую монету. Среди океана лжи, в который погружает его Векна, он не верит единственной правде. Этот мальчишка ещё глупее, чем кажется. Генри правда нравится его тело, как оно повзрослело и приобрело формы, подобно дозревшему фрукту, теперь если вонзить в него зубы можно захлебнуться сладким соком. Его кожа такая же бледная, как в день их первого знакомства, с проступающими венками, с россыпью родинок, бархатная на ощупь. От детской худобы и подростковой неуклюжести уже почти ничего не осталось: на руках и спине во время физической нагрузки красиво проступают мышцы, живот подтянутый и такой беззащитно мягкий, очень удобный для укусов, про бедра и говорить нечего, между ними Генри хочет провести вечность. Большую часть времени он обращается с мальчишкой ласково. Уилл сам приходит к нему каждый вечер, такой взволнованный и дрожащий от предвкушения. Генри изо всех сил тормозит своё желание накинуться, пока медленно раздевает его и готовит для себя. Если бы в доме не жили дети, он бы не добавлял одежду в этот мир вовсе, и запретил бы все проигрыватели, и трахал бы Уилла за большим столом вместо завтрака. Внутри так горячо и влажно, Генри тяжело дышит, старясь привыкнуть к столь тесному контакту с чем-то живым. Это определённо того стоит, вездесущий холод с годами порядком наскучил. Во взгляде Уилла читается лёгкий испуг, растерянность и желание, так много подавленных желаний, ему определенно нравится быть подчинённым чужой воле. В этой новой роли, его принимают таким, какой он есть, и мысли о собственной испорченности больше не терзают душу. Генри заставляет Уилла поддерживать зрительный контакт, он должен хорошенечко запомнить, кто великодушно помогает ему утолить голод. Движения быстрые и грубые, в них не остаётся ни следа нежности, только погоня за собственным удовольствием. Пальцы привычно сжимают чужую шею, впиваясь в кожу, но Уилл только скулит и ластится в ответ, с благодарностью принимая всё, что ему дают. Генри не желает причинять боль, просто иногда его злит, что получается доставлять слишком много удовольствия. Они здесь не ради того, чтоб бесконечно баловать этого любвеобильного щеночка. В общем, Генри выпускает щупальца, когда ему кажется, что Уилл Байерс слишком давно не плакал. Ему нравится чувствовать этот страх, он скучает по нему, раньше Уилл испытал его при любом контакте с ним. Сейчас это лишь эхо настоящей эмоции, но Генри хватает и этого. Он медленно оплетает замершее от напряжения тело. Скользит по чувствительным местам, может чуть грубее, чем следовало. Вздергивает в воздух, иногда целиком, иногда только одну ногу, оставляя Уилла лежащим на боку и пытающимся хоть немного отползти от скользящих внутрь него лиан. Генри никогда не причиняет ему боль по-настоящему, как в старые добрые. Это сломает доверие между ними, и чтобы восстановить отношения, придётся в очередной раз долго копаться в чужой голове, корректируя воспоминания и чувства. Конечно, в конце концов Генри все это наскучит, и он оборвет утопию каким-нибудь особенно жестоким представлением, но сейчас ему совершенно не до этого. Уиллу не нравятся щупальца, особенно те, что норовят пролезть в горло, но он никогда не просит перестать. Точнее просит, но не вслух, а значит не считается. Генри легко читает все его обиды и переживания. Наверно, если бы Байерс осмелился озвучить их, он бы остановился или сбавил обороты, как минимум, но Уилл не просит. Всё тот же ребенок с низкой самооценкой и страхом быть отвергнутым. Генри усмехается, вряд ли у него есть большой выбор на кого его тут променять. Впрочем, не его вина, что Уилл выбрал позицию молчаливого терпения. Ему нет разницы как именно трахать это тело, щупальца передают ощущения в полной мере. С помощью них он может проникать туда, куда не позволяет человеческое тело, ещё и делать это одновременно. Ему нравится развалиться на кровати, лениво лаская себя, пока Уилл захлебывается стонами и жалобным мычанием. Лианы мучают его, растягивают и придушивают, доводят до грани, а затем сжимают член юноши, не позволяя кончить. Генри хочет, чтобы абсолютно все всегда смотрели на него таким умоляющим взглядом. Он честно пытается изобразить сочувствие, но кажется, на лице отражается насмешка. Генри чувствует растерянность Уилла по этому поводу, замешательство от отсутствия соответствия, инстинкты против разума, где-то глубоко внутри него какая-то часть личности ещё борется с проклятием. Хорошо, что она сохранилась, без неё было бы совсем скучно. Запертое в ловушке сознание наверняка невероятно злится и ненавидит всё, что делает с ним Векна. Генри улыбается и целует его, чувствуя, как на поцелуй отвечают с не меньшим рвением. На Байерсе написано крупными буквами, что опыт в любовных утехах у него нулевой, поэтому хочется ему все и сразу, отказывать не умеет и готов в любое время. Смущается, краснеет, стыдливо отводит взгляд в особо интимные моменты, прячет лицо в подушку, но не закрывается, всецело доверяя любовнику. Молодой организм возбуждается за считанные секунды от малейшего повода, и Генри пользуется этим, стараясь дарить как можно больше невинных касаний в течение всего дня. Он заставляет его вслух признавать факт полной капитуляции каждую ночь. Не для чего-то конкретного, исключительно развлечения ради. — Ты принадлежишь мне, — шепчет Генри на ухо возбужденному до предела юноше. — Повтори. Он чувствует, как чужое тело каждый раз прошибает судорогой. Вот оно, переламывание барьера, предательство, отказ от прошлого, очередной шаг назад, приближающий падение в бездну. Мальчик под ним хнычет и дрожит, дергается от особо размашистых толчков. Его глаза испуганно мечутся, и пальцы скребут простыни, стараясь ухватиться хоть за что-то. Оба запястья обвивают лианы. В следующий раз надо подвесить его под потолком, с кровати будет открываться хороший вид. — Я принадлежу тебе, — голос пропитан болью. Генри не может сдержать самодовольной усмешки. Это признание разжигает внутри него огонь, способный поглотить планету без особых усилий. Он целует своего послушного мальчика, вознаграждая его всевозможными ласками. Оргазм почти всегда накрывает одновременно, их связь помогает синхронизироваться и усиливает ощущения, переплетая два удовольствия в искрящийся сгусток эйфории. Генри чувствует, как их сознания касаются друг друга. Защиты спадают, Уилл проникает в его разум и может увидеть то, что видеть определённо не стоит. Должно быть, однажды это плохо кончится, но Генри не может себе отказать в этом удовольствии, не после всего, что ему пришлось стерпеть. Заслужил же он хоть пару мгновений абсолютного счастья. В глазах Уилла читается ужас от увиденного, но тело содрогается в наслаждении, так что ему остаётся только протяжно стонать, пока болезненное возбуждение сменяется бессилием и каждая клеточка наливается приятной тяжестью. Генри целует бледную шею, успокаивающе гладит плечи, грудь и ребра. Его низкий бархатный голос шепчет мальчику о том, какой он молодец, и как хорошо справляется, какой он замечательный, и как сильно нужен Генри прямо сейчас. Это всегда работает. Взгляд теплеет, крупные слезы скатываются по щекам, унося воспоминания о мимолетном видении. Уилл обнимает Генри, словно боится потерять. Никто до этого не боялся. Генри нравится думать, что, даже зная правду, в какой-то из вселенных Уилл Байерс выбрал бы его сторону. И может быть, там все сложилось бы совершенно по-другому. Впрочем, в этом мире ему достаточно того, что Уилл сопит под боком, прижимаясь к нему всем своим горячим телом, словно надеясь отогреть своего давно остывшего любовника. И иногда, крайне редко, Генри кажется, что глубоко внутри вспыхивает и гаснет некогда забытое тепло.