Специальное представление: только для взрослых!

Цепь на лодыжке была ледяным ожерельем отчаяния, впивающимся в кость при каждом движении. Я дернула ее в сотый раз, отчаянно, до тошнотворной боли в суставе и получила в ответ лишь звонкий, насмешливый лязг, скрежет металла, стиравшего кожу в кровь. Каждый звук отдавался в висках. Воздух был спертым, пах старым бархатом, пылью и моим собственным страхом. Отчаяние подступало комком к горлу, соленым и липким, как желание закричать, которое я давила, зная, что никто не придет. Шорох, тихий, как шелест карт, заставил сердце замереть, а потом забиться с такой силой, что в ушах зазвенел гул. Полог шатра, тяжелый и темный, дрогнул и отъехал в сторону, впустив полоску тусклого, желтоватого света. В проеме, окутанный дымкой, замер силуэт. Арлекино. Он не вошел, а скорее вплыл, бесшумной, хищной поступью. Свет лампы выхватывал лоскуты его костюма, создавая мерцающий, болезненный для глаз калейдоскоп. На его лице была маска, но глаза...Это были глаза хищника, оценивающие добычу. Его взгляд, тяжелый и липкий, медленно пополз по мне: от спутанных волос, прилипших ко лбу, по рваной рубашке, запачканной следами прошлой борьбы, вниз, к оголенной ноге и туго натянутой, ненавистной цепи. — О-о, какая грустная картина, — пропел он. — Птичка в золотой клетке... Скучаешь? Я вжалась в тюфяк, пальцы судорожно впились в края тонкой рубашки, будто она могла стать щитом. Горло сжалось, не давая выйти ни звуку. Он приблизился, и воздух сразу наполнился его запахом — обманчиво-нежным, похожим на вареный сгущенный сахар, с нотами пудры для грима. — Даже не поздороваешься? Невежливо, — он склонился так близко, что его дыхание, прохладное и влажное, коснулось кожи, и по телу пробежали противные, леденящие мурашки. — Может, тебе напомнить о хороших манерах? Его рука в черной, обтягивающей перчатке потянулась к моему лицу. Я рванулась назад, звенья цепи звякнули, впиваясь в свежую ссадину. Боль пронзила лодыжку. Он не отдернул руку, лишь усмехнулся, обнажая свои игольчатые зубы. — Боишься? — прошептал он с фальшивым сочувствием. Медленно, с преувеличенной театральностью, он взял кончик пальца своей перчатки в зубы и потянул. Материал соскользнул, обнажая запястье. Кожа там была бледной, почти фарфоровой. Но выше... Он стянул перчатку полностью, и она с тихим шлепком упала на пыльный пол. Затем — вторая. Я задохнулась. Рука. Она была творением ночного кошмара. От острых, отполированных до матового блеска когтей, длинных и изогнутых, как у крупной хищной птицы, и до середины предплечья, где кожа была угольно-черной, неживой, как обсидиан. Только у самого запястья этот адский цвет начинал рассеиваться, перетекая в ту самую, жутковато-человеческую бледность. Этот градиент, это смешение чуда с почти-нормальностью, сводило с ума. Он протянул руку ладонью вверх, давая рассмотреть каждый дьявольский изгиб, а потом повернул ее и тыльной стороной пальцев, там, где кожа была чуть мягче, нежно провел по моей щеке. Мурашки, уже не леденящие, а горячие, предательские, побежали по спине, стянули живот. — Нравится? — прошипел он, и его голос потерял напускную игривость, став низким, интимным. — Это искусное орудие. Может содрать кожу до мяса... Прежде чем я смогла отреагировать, его лицо снова оказалось в сантиметре от моего. Из-за оскаленных игл зубов выскользнул язык. Длинный, невероятно длинный, змеиный, насыщенного ядовито-зеленого цвета, раздвоенный на самом кончике. Он провел им по моим губам, от угла к углу. Ощущение было странным из-за холодной и шершавой, как у кошки, плоти. Я зажмурилась. — Ты вся дрожишь, глупышка, — его шепот полился прямо в ухо. Мне стало физически жарко. — Это от холода? Или от того, что твое предательское, маленькое тело уже понимает, чего я от него хочу? Ты уже намокла? — Отстань... — хрипло выдавила я, ненавидя слабость собственного голоса, который сорвался на шепот и предательски дрогнул. — «Отстаа-а-нь», — передразнил он, противно растягивая слово. — Не так просто, моя дорогая. Шоу только начинается. Его пальцы с черными когтями, холодные и твердые, как металл, впились в ворот моей рубашки. Он натянул ткань, давая мне почувствовать ее натяжение на горле, увидеть, как его когти впиваются в грубый материал. Резкий рывок и треск разорванной ткани прозвучал, как выстрел. Холодный воздух палатки обжег обнажившуюся кожу груди и живота. Я вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он поймал мои запястья одной своей черной рукой, легко, будто я была ребенком. Его сила была пугающе безмятежной. Его взгляд, горячий и тяжелый, упал на мою грудь. Соски, предательски, против всякой логики и воли, уже набухли и затвердели от страха, холода и этого невыносимого, гипнотического внимания. Они выступили под тонким кружевом лифчика, будто моля о прикосновении. Арлекино медленно, словно наслаждаясь моментом, провел острием когтя от ключицы вниз, к верхнему краю чашечки бюстгальтера. Лезвие едва касалось кожи, оставляя за собой лишь тонкую, светлую полоску, которая мгновенно загорелась. — Твое тело...гораздо честнее тебя, — прошипел он, его игольчатые зубы сверкнули в мерзкой, торжествующей улыбке. — Оно жаждет того, от чего разум сходит с ума. Он наклонился ближе, и вдруг я почувствовала под тканью его дурацкой шапки твердые, извилистые выступы, упиравшиеся мне в плечо. Рога. Настоящие, костяные, тяжелые рога. Последние остатки надежды, что это все лишь кошмар, рассыпались в прах. Это была реальность. Я, прикованная, была в клетке с демоном. Его руки с черными когтями обхватили мою талию, прижали к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Через слои его пестрой одежды я ощутила твердый, негнущийся выступ. Его возбуждение. Оно было не просто твердым, а острым, угловатым, неестественной формы. Умом я представляла себе ужас, который скрывался там, и страх сдавил внутренности ледяными тисками. Но одновременно, глубоко внизу живота, в самой потаенной, темной глубине, вспыхнул и начал разгораться ответный, постыдный, неумолимый огонек. Жар растекался по внутренней стороне бедер, делая их влажными. Я ненавидела себя. Ненавидела каждой клеткой, плача внутри от бессилия. — Давай-ка посмотрим, что у нас тут скрывается, — пробормотал он, и его голос стал густым, похотливым. Шупальца, темно-зеленые, влажные и упругие, выскользнули из-под его куртки. Одно из них обвило мои бедра выше колен, сдавило их, заставляя раздвинуться. Я сопротивлялась, сжимая мышцы, но его сила была абсолютной. Другое, потоньше, скользнуло по животу, подползло к груди. Его кончик, прохладный и цепкий, залез под кружево лифчика, нашел сосок и обвил его, сжал. Влажно, плотно, невыносимо интимно. Он пульсировал, будто передавая через себя чужой, нечеловеческий ритм. Я вскрикнула от шока. — Тсс-с-с, тише, моя хорошая, — прошипел Арлекино, прижимаясь острыми, холодными зубами к чувствительному месту на шее, где стучала жилка. — Не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, будто я тебя мучаю. Хотя... — он лизнул кожу, и его раздвоенный язык оставил ледяной, мокрый след, — мука ведь может быть такой сладкой, правда? Его черные когти с ловкостью разрезали остатки моей одежды. Ткань легко поддалась и я оказалась полностью обнажена. Цепь на лодыжке, холодная и жесткая, была теперь единственным, что связывало меня с чем-то от мира людей. Остальное пространство заполонили они: его взгляд, его щупальца, его ужасающее присутствие. Беспомощность была абсолютной, унизительной, доводящей до исступления. И именно это заставило огонь внизу живота вспыхнуть с новой, пугающей силой. Возбуждение запульсировало, с каждой долей секунды становясь всё требовательнее. Я ненавидела себя за эту предательскую готовность. Он отстранился, чтобы сбросить с себя одежду. Движения были резкими, лишенными театральности — теперь в нем была только голодная, хищная целеустремленность. И когда он предстал передо мной, у меня перехватило дыхание. Его член был порождением самой разнузданной фантазии. Темно-зеленый, почти черный в тусклом свете, он был покрыт рядами мелких, тупых, направленных назад зазубрин. Они блестели влажным, словно едким, блеском. Головка сужалась к концу, образуя шилообразный кончик. Он выглядел как орудие пытки, как нечто, созданное не для наслаждения, а для проникновения, разрывания, маркировки. И моё тело, о, это предательское тело, ответило на его вид не отвращением, а глубоким, спазмирующим сжатием внутри, будто впуская призрак его вторжения. Из меня вырвался тихий, стонущий выдох. — Красивый, да? — Он поймал мой завороженный взгляд и самодовольно провел ладонью по длине, от основания к острому кончику. — Уникальная конструкция. Входит... относительно легко. А вот обратный путь... — он усмехнулся, — оставляет незабываемые ощущения. Надолго. Пока он говорил, один из тентаклей, тонкий и проворный, как змея, подполз к моему клитору. Его кончик, прохладный и слегка липкий, начал водить по нему с невыносимой точностью, легкими, щекочущими ударами, попадающими точно в нервный узел. Я закусила губу до крови, чтобы не застонать, но из горла вырвался сдавленный хрип. Второе щупальце, которое до этого ласкало грудь, проникло глубже в меня. Оно было не таким толстым, как его член, но невероятно подвижным и цепким. Оно исследовало, растягивало, готовило путь, и с каждым движением внутри все сильнее сжималось и становилось все более мокрым, предательски принимая эту чужеродную ласку. — О, да ты уже вся течёшь, — с триумфом прошептал он. — А говорила «отстань». Лгунья. Он встал на колени между моих раздвинутых щупальцами ног. Острый, холодный кончик его члена уперся в растянутый, влажный от выделений и действий тентакля вход. Он пока не входил, а лишь создавал невыносимое, щекочущее напряжение, обещание удовольствия. — Проси, — приказал он. Насмешливый тон исчез. Осталась лишь голая, ледяная власть. Его глаза стали плоскими, как у рептилии. — Покажи, как ты этого хочешь. Я молчала. Слезы текли по вискам, смешиваясь с потом. Унижение жгло изнутри сильнее любого огня. Но тело, опутанное щупальцами, сведенное судорогой ожидания, кричало «да». Он надавил сильнее. Острая головка раздвинула первые тугие мышечные кольца. Я застонала. — Прошу! — хриплый шёпот вырвался сам, помимо воли. — Что? Я не расслышал, — он наклонился, его ядовито-зеленый язык лизнул слезу на моей щеке. — Пожалуйста... пожалуйста, трахни меня! Войди в меня! — я выкрикнула это, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается и тонет в волне постыдного, всепоглощающего возбуждения. — Хорошая девочка, — он усмехнулся уголком рта. И без предупреждения, одним резким, мощным толчком бедер, вошел до конца. Мир взорвался белой, слепящей болью. Зазубрины скребли нежную внутреннюю плоть на своем пути. Мой крик был немым, горло свело спазмом. Но он поймал его, заткнув своим ртом. Его игольчатые зубы впились в мою нижнюю губу, пронзив ее, соленый вкус крови заполнил рот. Его чудовищный язык, длинный и раздвоенный, полез в горло, глубже, чем что-либо прежде, вызывая рвотный рефлекс и невыносимое чувство подавления. Он начал двигаться. Короткие, резкие, безжалостные толчки. Каждый выдох сопровождался новым витком агонии. Казалось, это никогда не кончится. И тогда, в самой сердцевине этого ада, сквозь слепящую боль, начало пробиваться что-то иное. Каждая зазубрина, выходя, цеплялась за сверхчувствительные стенки, создавая не просто трение, а взрывную, раздирающую на атомы стимуляцию. Боль и наслаждение сплелись в один тугой, невозможный узел. Я больше не могла их разделить. Рыдая в его поцелуе, я начала отвечать движением бедер, ища, ловя это невыносимое, губительное трение. — Вот так, — он зарычал, оторвавшись от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Его тентакли сжимали мои груди, растягивая и щипая соски и продолжая свою виртуозную пытку у моего клитора. — Я чувствую, как крепко ты обнимаешь мой член. Чёрт… Его слова были отвратительными, унизительными. И от них по телу прокатилась новая, более сильная волна спазмов. Он ускорился. Боль начала отступать, растворяясь в накатывающем, всепоглощающем, чудовищном удовольствии. Его зазубрины уже не резали, они творили внутри безумную симфонию трения, недоступную человеческому телу. Оно было слишком интенсивным, слишком глубоким, слишком... инопланетным. Мое сознание поплыло. Я перестала быть собой. Я была просто плотью, дрожащей на его члене, готовая разбиться вдребезги. Конвульсия накрыла меня внезапно, как удар молнии. Оргазм был не волной, а взрывом, разорвавшим меня изнутри. Тело выгнулось в дугу, натягивая цепь до предела, звон металла смешался с моим стоном. Я билась в конвульсиях, и он остановился, держа меня внутри, наблюдая за моим падением в бездну с тем самым выражением холодного, научного интереса. Его щупальца не ослабляли хватки, выжимая из меня последние судороги. Потом, когда спазмы стали стихать, он рванул с новой, звериной силой. Его движения стали глубже, жестче, словно он хотел проткнуть меня насквозь. Боль вернулась, смешавшись с остатками экстаза, создавая еще более извращенный коктейль. — Ты... моя... — он прохрипел, и в его голосе прорвалась нечеловеческая, победная ярость. — Создана... для этого! С низким, гортанным стоном, похожим на звук рвущегося полотна, он излился внутрь. Ощущение было ледяным, чужим, густым. Оно заполняло, оскверняло, отмечало изнутри. Последний судорожный толчок, и он замер, тяжело дыша, его голова упала мне на плечо, рога уткнулись в тюфяк. Он вытащил себя медленно, с нарочитой жестокостью. Каждая зазубрина цеплялась на прощание, причиняя последние, пронзительные уколы боли. Я лежала, разбитая, опустошенная. Дышать было больно. Двигаться — невозможно. Внутри все горело и ныло. Между бедер была липкая, теплая лужа: смесь моих соков, его чужеродной спермы и алых нитей крови, сочившихся из мелких разрывов. На бедрах и животе темнели тонкие, ровные царапины от его когтей, которые он оставлял, даже не замечая, в пылу животной страсти. Он встал, поправляя одежду с той же небрежной легкостью, с какой ее снимал. Поднял перчатки, отряхнул их. Подошел к кровати и наклонился. Его раздвоенный язык, уже не такой холодный, слизал последнюю слезу с моей щеки. — Неплохо, — констатировал он. — Для первого раза. Будешь вести себя хорошо — приду еще. Будешь плохо — приду всё равно. Но будет больнее. Он повернулся и ушел. А я осталась лежать с дрожью в коленях, пульсацией внизу живота и с ужасающим пониманием, что часть меня уже ждет, когда этот кошмар повторится снова.